До Земли три дня воздуха

Прошёл 1 день, 8 часов, 53 минуты и 9 секунд с того момента, как что-то с хрустящим, почти беззвучным стуком врезалось в их левый борт. Связь молчала. За всё это время динамики не издали ни звука, если не считать того зловещего шипения в первые минуты, когда воздух тонкой струйкой уходил в пробитую обшивку, пока автоматика не заблокировала отсек. Они сидели в рубке управления, пристёгнутые ремнями к креслам, и слушали, как падает давление в законсервированных модулях. Потом слушать стало нечего. Тишина давила на уши сильше, чем перегрузки при старте с Земли. — Если бы я знал, что мы тут умрём, — нарушил молчание Джисон, болтая ногой в тапке, — я бы взял с Земли нормальную еду. Ну эту пасту из тюбика вообще есть невозможно. На вкус как моя бабушка, только менее сочная. Минхо, не открывая глаз, усмехнулся. Он висел в кресле расслабленно, пальцы рук были переплетены на животе. — Твоя бабушка была сочная? Это кринж, Хан. — Она была очень сочная женщина, — серьёзно кивнул Джисон, стараясь не рассмеяться первым. — Пекла пирожки. Представляешь пирожок, Ли Ноу? Минхо приоткрыл один глаз и посмотрел на него. — Представляю. Но тюбик с пастой «Праздничная» я всё равно есть не буду. Если уж подыхать, то не от отравления. — От голода подыхать дольше, — резонно заметил Джисон и, оттолкнувшись пальцами ноги от панели, подплыл к Минхо. — Подвинься. — Куда? Мы в невесомости, тут не подвинуться. Джисон просто втиснулся в его кресло, устроившись у Минхо под боком. Кресло было рассчитано на одного, но они вдвоём всегда умудрялись найти конфигурацию. Минхо автоматически приобнял его за плечи, притягивая ближе, и носом ткнулся куда-то в висок. — Так теплее, — пробормотал Джисон, кладя голову ему на грудь. — Слушай, а как думаешь, Феликс там с ума сходит? Или Хенджин его успокаивает? — Феликс? — голос Минхо дрогнул, но только на долю секунды. — Феликс паникёр, но Хенджин его не бросит. Они вместе. Им легче. — А Сынмин? — Джисон начал перебирать пальцами край футболки Минхо, накручивая ткань на палец и отпуская. — Сынмин же с ними. Он, наверное, строит планы спасения на салфетке. Я представляю его лицо, когда он узнает, что нас можно было спасти только чудом... или если бы они стартанули сразу. — До Земли четыре дня, даже на экстренном челноке, — отрезал Минхо. — А у нас воздуха на трое. Чудо не входит в программу полёта. Джисон замолчал. Он чувствовал, как под его щекой ровно и спокойно бьётся сердце Минхо. Ни капли страха. Или Минхо просто умел это скрывать так же хорошо, как умел готовить лапшу быстрого приготовления в условиях невесомости, не проронив ни капли. — Знаешь, о чём я жалею? — тихо спросил Джисон спустя минут пять. — О том, что не доел тот пирожок бабушки? — Нет. — Джисон поднял голову и посмотрел Минхо прямо в глаза. — О том, что мы не поженились. Минхо замер. Его рука, которая гладила плечо Джисона, остановилась. — Чего? — Это всё «потом», «потом», — Джисон криво усмехнулся, но в глазах плескалась такая тоска, что у Минхо перехватило дыхание. — Мы же оба знали, что это дело времени. Что мы никуда друг от друга не денемся. Что это само собой разумеется. А оно, видишь, как вышло. Денемся. В открытый космос, мать его. Минхо сглотнул. Ком в горле встал колом. Он отвёл взгляд, уставившись в иллюминатор, где за толстым стеклом висела бесконечная, равнодушная чернота с алмазной россыпью звёзд. — У меня для тебя кольцо есть, — вдруг сказал он. Сказал и сам испугался собственных слов. Джисон дёрнулся, чуть не отлетев от него, но Минхо вовремя перехватил, прижав обратно. — Чего? — Кольцо, — повторил Минхо глухо. — Я его год назад заказал. Простое, серебряное. С гравировкой внутри. «Вселенная внутри». Потому что ты... ну, ты дурак. Лежит у меня дома, в ящике стола. Я всё ждал подходящего момента. Хотел на годовщину, через месяц. Джисон смотрел на него, открыв рот. В глазах заблестело, но он быстро зажмурился. — Ты идиот, Ли Минхо, — прошептал он. — Надо было дарить. Я бы сказал «да». Я бы и без кольца сказал. — Я знаю, — Минхо прижался губами к его лбу. — Поэтому и не спешил. Они замолчали надолго. Просто висели в кресле, вцепившись друг в друга, пока шло время. Ещё час. Ещё два. Три. Они смеялись. Дурачились. Минхо показывал, как можно жонглировать тюбиками с едой, и у него ничего не получалось, и они оба хохотали до слёз, глядя, как тюбики разлетаются по рубке. Джисон пытался станцевать «лезгинку» в невесомости, дрыгая ногами и руками, и Минхо назвал его «инопланетным паучком», чем вызвал новый приступ смеха. Они вели себя так, будто запаса кислорода хватит на годы, будто они просто задержались на смену, а завтра будет новый день. Они не боялись. Точнее, они боялись, но страх быть собой и казаться слабым перед друг другом был давно истреблён. На станции прошло двое суток. — Слушай, а давай умрём красиво, — предложил Джисон, отталкиваясь от стены и перелетая в обсерваторский отсек. — Не в этих железяках. Вон там, под звёздами. Как настоящие космические романтики. Минхо, который плыл за ним, согласно кивнул. Ему было всё равно. Главное, чтобы Джисон был рядом. Они устроились в обсерватории. Это был самый красивый отсек станции — огромный стеклянный купол, за которым развернулась бесконечная вселенная. Звёзды горели ровно, не мигая, как алмазная пыль на чёрном бархате. Джисон лёг на пол, глядя вверх. Минхо лёг рядом, притянул его к себе, обнял со спины, уткнувшись носом в затылок. Так они и лежали, сплетясь руками и ногами, слушая дыхание друг друга. — Минхо? — М? — Я тебя люблю. Я, кажется, никогда не говорил этого вслух. — Говорил. Всеми своими действиями. — Минхо поцеловал его в шею сзади. — Я тоже. И это не требует слов. Джисон улыбнулся и переплёл свои пальцы с пальцами Минхо. — Давай просто поспим? — предложил он. — Чтобы не ждать. Всё равно уже нечего ждать. А проснёмся... ну, или не проснёмся. — Давай, — легко согласился Минхо. — Только в обнимку. — Куда ж я денусь. Они замолчали. Дыхание становилось всё ровнее, хотя воздух в отсеке уже ощутимо подрастерял кислород. Глаза слипались. Сознание уплывало куда-то в тёплую, ватную темноту. За пять минут до того, как стыковочный модуль спасательного челнока «Надежда-7» коснулся шлюза станции, Ли Минхо и Хан Джисон перестали дышать. Они лежали в обсерватории под звёздами, в обнимку, с блаженными, чуть улыбающимися лицами. Джисон что-то шепнул перед самым концом, но Минхо уже не расслышал. А может, и расслышал, но ему было уже всё равно, потому что они были вместе. *** Сынмин влетел в станцию первым, за ним — Феликс и Хенджин. Системы жизнеобеспечения молчали, датчики показывали нули. Воздуха не было. — Минхо! — закричал Феликс, отталкиваясь от переборки и летя вглубь станции. — Минхо! Он знал, где их искать. Где они могли быть. Обсерватория встретила их тишиной и звёздным светом. Две фигуры лежали на полу, прильнув друг к другу. Они были холодными. Мёртвыми уже несколько минут. Но на лицах застыло такое спокойствие, такое умиротворение, что Феликс, упав на колени рядом с братом, не заплакал. Он просто смотрел. Хенджин опустился рядом с ним, положив руку на плечо. Сынмин стоял позади, сжимая в руке планшет с расшифровкой переговоров. Той самой расшифровкой, которую они слушали все эти дни. Той, которую сейчас переводили на сотни языков мира, чтобы запустить во все эфиры мира. Они сидели в центре управления, когда связь прервалась. Сначала просто помехи, а потом — полная тишина. Феликс вцепился в руку Хенджина так, что побелели костяшки. Сынмин уже просчитывал варианты, рисовал траектории на планшете, но краем уха слушал эфир. А потом, спустя сутки после аварии, когда они уже готовили экстренный старт, из динамиков пошла запись. Чёрный ящик станции передал данные. Но не сухие цифры, а то, что уловили внешние микрофоны перед самым ударом и сразу после него. То, что внутренняя связь транслировала в общий контур. Сначала был просто шум. Потом голос Джисона: «...ну эту пасту из тюбика вообще есть невозможно. На вкус как моя бабушка, только менее сочная». Сынмин замер. Феликс рядом шмыгнул носом, услышав друга. «Твоя бабушка была сочная? Это кринж, Хан». А это Минхо. Живой. Голос спокойный, почти ленивый. Они слушали их час. Два. Три. Слушали, как они дурачатся, как смеются, как Минхо называет Джисона паучком. А потом — тот самый разговор. Тот, от которого у Феликса потекли слёзы, а Хенджин прижал его к себе, закрывая собой от всего мира. Тот, от которого Сынмин сжал планшет так, что треснул экран. «У меня для тебя кольцо есть. Лежит у меня дома, в ящике стола». Сынмин слушал и понимал: Земля их слышит. Весь мир их слышит. Но сказать им об этом — нельзя. Нечем. Связи нет. Они там, в своей стеклянной банке, думают, что они одни. А на самом деле их слушает вся планета, затаив дыхание. Он слушал их голоса и чувствовал, как ком подступает к горлу. Эти двое там, за сотни километров, умирают, но находят в себе силы шутить про бабушку и жонглировать тюбиками. Они любят друг друга так сильно и так тихо, что это слышно даже сквозь космический вакуум. — Они не знали, — тихо сказал Сынмин. — Они думали, что мы их не слышим. А мы слышали всё. Феликс протянул руку и осторожно коснулся руки брата. Пальцы Минхо были сплетены с пальцами Джисона намертво, словно их свело судорогой. Разъединять их не стали. И не будут. — Они хотели пожениться, — прошептал Феликс. — У него кольцо дома лежит. — Мы сделаем, — отозвался Хенджин, гладя его по спине. — Мы всё сделаем. *** Через три дня, когда тела были доставлены на Землю и состоялась тайная церемония прощания, президент Республики Корея подписал указ о посмертном награждении Хан Джисона и Ли Минхо орденом «За заслуги в освоении космоса» первой степени. Высшей наградой, которую когда-либо получали астронавты. Их историю знал весь мир. Расшифровку чёрного ящика перевели на все языки. Её крутили по радио, по телевидению, публиковали в газетах. Люди плакали, слушая, как двое парней смеются над тюбиками с едой и признаются друг другу в любви, которую они считали само собой разумеющейся. В Международном музее космонавтики открыли отдельный зал, посвящённый миссии «Стелла-9» и её экипажу. В центре зала, под стеклом, лежала расшифровка из чёрного ящика — пожелтевшие листы бумаги с текстом на корейском, английском, русском, китайском. Рядом — две маленькие бархатные подушечки. На одной — простое серебряное кольцо с гравировкой «Вселенная внутри». То самое, которое Минхо так и не успел подарить. Его нашли в ящике стола в его квартире и передали музею родители. На другой — такое же кольцо, сделанное на заказ уже после гибели экипажа. Внутри гравировка: «Я сказал „да“». Они покоились рядом на кладбище, под двумя скромными гранитными плитами. Но все знали, что на самом деле они лежат в обсерватории своей станции, которая давно сгорела в плотных слоях атмосферы. Лежат в обнимку под вечными звёздами, и никто их больше не разлучит. А в музее, в тихом зале, где всегда горит приглушённый свет и играет тихая музыка, посетители подолгу стояли у витрины с кольцами, слушая через наушники голоса: — Я тебя люблю. Я, кажется, никогда не говорил этого вслух. — Говорил. Всеми своими действиями.