Первобытное зло

      Ключ щёлкнул в замочной скважине и дверь со скрипом медленно открылась, впуская хозяйку в квартиру.       — Лукас, я дома! — сказала Лили, снимая с плеча сумку.       Но ответом ей была тишина. Лишь потом, снимая пальто, девушка вспомнила, что сын уехал с дядей Линчем на дачу к Джону. Настолько заработалась, что забыла даже об этом. Мысленно ударив себя по лицу за такую оплошность, Лили разулась и направилась на кухню.       Она села за стол и написала Лукасу в мессенджер: «Как дела? Когда вас ждать?»       Ответ поступил лишь через час, за который девушка успела перемыть всю посуду, сделать салат и поставить в духовку лазанью — чтобы любимому сыну было чем перекусить по возвращении.       — Мам, мы собираемся переночевать, так что сегодня не жди. Я столько секретных материалов успел наснимать! — написал ей Лукас и снова вышел из сети.       Лили сжала телефон так, что казалось, вот-вот — и стекло треснет. Они же обещали вернуться к вечеру! Она тут же начала писать: «Почему вы заранее не предупредили? Для кого я тогда готовила? И брось уже эту ерунду с секретными материалами! Мне и одного самоубийцы в семье достаточно», — но её пальцы тут же стёрли каждое слово. Остыв, Лили вздохнула и вместо этого написала лишь: «Хорошо вам провести время!»       Девушка включила радио — смотреть телевизор совсем не хотелось — и принялась за работу. Руки сами выполняли привычные действия, пока ум цеплялся за обрывки мыслей. Её брат всегда был непредсказуем; ещё с самой юности он увлекался документацией всего странного и мрачного на свете. Линч регулярно лез в такие места, где его легко могли убить или сделать чего похуже, но каждый раз ему удавалось выбраться сухим из воды. А потом всё повторялось раз за разом. Лили боялась, что однажды её единственный оставшийся брат уйдет разыскивать очередного призрака и больше не вернётся. Девушка по-прежнему с трепетом вспоминала ту ужасную ночь, когда Егору пробили лёгкое и он пролежал в коме целый месяц. Или те дни, когда он бесследно исчез после того, как его обвиняли в убийстве. И вот теперь Линч таскал по тем же тропам её маленького тринадцатилетнего мальчика… Чайник выключился щелчком, слишком громким в тишине. Она не стала заваривать чай, а просто села, уставившись в пар, поднимающийся из носика.       Посидев ещё минут пять за телефоном, но так и не получив ответа, девушка отложила его в сторону. Запах лазаньи, плывущий из духовки, внезапно показался ей удушающим и неуместным. Она выключила огонь, оставив блюдо внутри, и подошла к окну. За стеклом темнел город, в окнах напротив зажигались жёлтые квадраты чужих огней. Уперевшись локтями об подоконник, Лили обхватила голову руками. Снова она одна. Сын, который когда-то давным-давно равнялся на неё, предпочитает компанию своего дяди. Джон, который постоянно намекал ей, что она ему небезразлична, а затем пропадал на несколько месяцев. А об её брате и говорить нечего.       Хотя, с другой стороны… может, она это заслужила? Лили долгое время пыталась бороться со стрессом, который навалился на неё за последние два года. Она боялась за себя, боялась за Линча, за Джона, за Лукаса. Особенно за Лукаса. Каждый раз, когда её мальчик брал в руки камеру, перед глазами Лили всплывала картина, как он забирается на какую-нибудь заброшку и там с ним происходит что-то ужасное. Она могла вообразить, как Лукаса пожирает какая-то громадная и ужасная тварь, как его расстреливают бандиты… а о других образах Лили вовсе хотела бы забыть как о страшном сне. Впрочем, не это ли для неё самый страшный сон? С этих пор Лили стала более строгой, контролирующей. Регулярно следила за деятельностью Лукаса, запрещала ему заниматься, как ей самой казалось, «неправильными вещами». И не замечала, как сама причиняет своему мальчику боль. А может, и не хотела замечать? Лукас много раз доказывал, что является способным, храбрым и умным человеком. Несколько раз он спасал жизнь ей, Линчу и Джону. Лили искренне гордилась своим сыном, но продолжала считать себя правой во всём.       Она вновь вспомнила этого Артура — бывшего соседа, который в первый же день их встречи показался ей просто идеальным мужчиной. Красивым, добрым, внимательным и который не будет пропадать на долгое время в какой-то глуши, разыскивая монстров. И который не ведёт себя, как импульсивный ребёнок. Лили вспомнила, как он впервые застал её в галерее, нахваливал её картины, называя их «шедеврами искусства». Вспомнила, как на протяжении нескольких недель они встречались на улице: здоровались, улыбались друг другу, флиртовали. Как он провожал её до дома, рассказывал о себе. И вспомнила тот вечер, когда трое гопников прижали её в тёмном переулке, а он появился, как рыцарь из тьмы, и встал на защиту девушки. И в тот же вечер пригласил на свидание. И Лили, уставшая от всех этих бурь, позволила себе поверить: вот она, тихая гавань. Ах, как глупа она была!       Лили прикрыла рот ладонью, вспомнив тот разговор с Лукасом. Как сын, впервые увидев Артура с цветами на пороге, набросился на него с дикими обвинениями, тыча пальцем и крича «маньяк!». Как она тогда сорвалась на Лукаса — ведь кто ж потерпит, чтобы сын преследовал человека, рылся в его вещах, ломал все границы без доказательств? Сгоряча сказала, что он её опозорил… Позже, разумеется, выяснилось, что Артур хоть и не был маньяком, но крутил романы на стороне. И как только Лили поняла это, то тут же оборвала с ним все связи. А ведь она хотела сделать этого мерзавца членом своей семьи. Хотела познакомить его с сыном, братом, Джоном…       По щеке прокатилась сначала одна слеза, а потом другая. Больше всего Лили стыдно было не за своё упрямство, а за то, как она отвергла сына. Лукас, со своим острым, не по годам проницательным чутьём, пытался её предостеречь, а она назвала это детскими фантазиями. Бредом. Позором. Ей пришлось признать, что её строгий контроль был не только заботой, но и высокомерием. Она, видевшая столько тьмы в мире через призму работы брата, решила, что только она знает, как от этой самой тьмы защититься. А Лукас, оказывается, видел тьму не хуже — и хотел защитить маму. Конечно, с тех пор прошло много времени и Лили успела тысячу раз извиниться, хотя осадок всё-равно остался. Лукас говорил, что не держит зла, что всё в порядке, и что он сам должен был получше разобраться в ситуации, но девушка по-прежнему ненавидела, презирала себя за такую оплошность.       Она оторвалась от окна, протёрла щеки и глубоко вдохнула. Нужно было отвлечься, заняться чем-нибудь полезным. Например, работой над своей новой картиной, которую Лили не могла закончить уже две недели. Вдруг телефон на столе издал короткий единственный гудок. Это оказался Лукас.       — Спасибо, мам, — писал он. — Я собираюсь поймать самую большую рыбу, специально для тебя =).       Лили улыбнулась и отправила смайлик с сердечком. На душе внезапно стало легче и она направилась в свою комнату, где её уже ждал мольберт, практически нетронутый. Натянутое полотно всё ещё хранило только намёки на фон – смутные, размытые пятна цвета. Она взяла кисть, смешала на палитре охру и умбру, пытаясь вернуть мысли к простому, почти механическому процессу. В тишине квартиры щелчок включённого радио прозвучал оглушительно. Она хотела выключить его, но рука замерла в воздухе, когда из динамиков полились первые, узнаваемые аккорды «O Children» Nick Cave & The Bad Seeds .       И тишина отступила, унося с собой кухню, тёмный город за окном и лазанью в духовке…       Перед мысленным взором всплыл солнечный зал их загородного дома. Пахло свежемолотым кофе и масляной краской. Она стояла у большого, светлого окна, дорисовывая детали на почти готовом полотне — осенний парк в позолоте. Телефонный звонок от куратора галереи, бурная, счастливая радость: её работы взяли на престижную выставку. Потом скрип входной двери, шаги в прихожей, и в комнату вошёл Он, в длинном сером плаще с причудливым узором в виде скарабея, и с огромным, нелепо прекрасным букетом полевых цветов в руках. Его улыбка, тёплая и спокойная, как всегда, гасила любое её волнение.       Он подошёл, обнял её за талию и посмотрел на картину.       — Великолепно, — сказал Он тихо, и было непонятно, шла ли речь о пейзаже или о ней. — Это твой триумф.       Они завтракали, смеясь и строя планы на будущее, а когда по радио зазвучала эта песня, он, не говоря ни слова, протянул ей руку.       Они танцевали под лучами утреннего солнца. Лили прижалась щекой к его груди, слушая стук сердца в такт музыке, ощущая надёжность его руки на своей спине.       — «Jump little children, jump for joy,» — пел Кейв, а она чувствовала, как прыгает её собственное сердце от счастья, которое казалось тогда прочным, как камень, и бесконечным, как тот самый осенний парк на картине. В этом воспоминании не было трещин, ни тени будущей пустоты…       Кисть в руке двигалась сама, следуя за мелодией. Тёплые охристые мазки, изображавшие две сплетённые фигуры, вдруг пошли наперекор памяти. Рука будто онемела и жила отдельной жизнью. Из-под кисти поползли густые, чёрные, вязкие штрихи. Они искажали контуры танцующих, набрасывая на них тень огромной, волкоподобной формы с горящими точками глаз. Зверь с раскрытой пастью нависал над парой, искажая идиллию в кошмарный гротеск. Детали проступали с пугающей чёткостью: клыки, впивающиеся в Его плечо, когти, сжимающие её собственную талию на картине. Музыка нарастала, превращаясь из лирической баллады в погребальный марш.       Лили дёрнулась, как от удара током. Она отпрянула от мольберта, уставившись на своё творение с ужасом. По её спине пробежал ледяной пот. Это была не её картина. Дрожащей рукой она нащупала выключатель на радио и резко щёлкнула им. Внезапно воцарившаяся тишина оказалась гуще, звонче любого звука. Она смотрела на испорченный холст, на чудовище, рождённое её же подсознанием, и чувствовала, как комок подкатывает к горлу.       Вздохнув с глубокой, почти физической болью, Лили опустила кисть в банку с растворителем. Растительное масло на палитре, запах скипидара – знакомые, земные запахи вернули её в реальность. Она взяла тряпку и, не глядя, начала стирать чёрные штрихи, смешивая их в грязно-серую жижу. Стирала не просто неудачный фрагмент, а призрак, вылезший наружу в самый неподходящий момент. Под слоем краски проступал прежний, неоконченный фон. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив на щеке мазок умбры. Нет, сегодня не получится. Не с такими мыслями. Картина могла подождать.       Лили вышла на балкон, чтобы глотнуть холодного ночного воздуха. Девушка опёрлась о перила, чувствуя, как дрожь в руках постепенно утихает от прикосновения к шершавому, холодному металлу. Она подняла голову, чтобы отыскать среди редких звезд знакомый серп месяца — и застыла.       Луна была чёрной. Абсолютно, безжалостно черной, как кусок угля, вставленный в бархат неба. Ни отсветов, ни знакомой пепельной полутени — только зияющая дыра в полотне ночи. Лили в ужасе отскочила и ахнула. Первобытный страх овладел ею: она прекрасно знала, что это.       — О нет… — прошептала она. — Нет-нет-нет!       Лили рванулась в квартиру, забыв о картине, о красках, обо всём. Как только она схватила телефон, её пальцы тут же начали лихорадочно набирать номер Линча. Глухие длинные гудки, переходящие в отрывистые короткие, — аппарат был вне зоны действия или выключен. Она набрала Джона, затем Лукаса. Та же история. Паническое биение сердца отдавалось в висках тяжёлым молотом.       — Хоть бы с ними ничего не произошло… — шептала Лили. — Хоть бы с ними ничего не произошло… Пожалуйста, пусть с ними всё будет хорошо!       Тогда она написала Лукасу: «Сынок, немедленно возвращайтесь домой! Быстро!»       Однако её сын находился в сети ещё час назад. Видимо, они уже легли спать.       Телефон оказался бесполезен и Лили решила действовать иначе. Накинув пальто, девушка сорвала с крючка ключи от машины и выбежала в подъезд. Идея казалась ей нелепой и безрассудной, но как ещё она могла удостовериться в безопасности своих родных?       На лестничной площадке девушка неожиданно столкнулась с Тимофеем Ильичом, который, судя по всему, торопился наверх.       — Лиличка, ты тоже идёшь луну смотреть? — спросил пенсионер. — Такого уж лет двадцать не видели!       — Да лучше бы вообще никогда не видели… — пробормотала Лили. — Слушайте, пожалуйста, не выходите из дома в эту ночь. Не смотрите в окна, не выходите на балкон, лучше… лучше просто сядьте в какой-нибудь комнате и не высовывайтесь. И остальных тоже предупредите. На улице сейчас опасно!       — Да что происходит, Лиличка? — не понимал Тимофей Ильич. — Ты что-то знаешь об этом? Это какая-то нечистая сила или что?       Но Лили не могла ничего внятно объяснить. Первобытный страх, который она испытала когда-то очень давно, вновь пробудился в ней. Зло, которое когда-то давно почти загубило её жизнь, вернулось.       — Пожалуйста, просто не выходите из дома! И скажите остальным то же самое! — это единственное, что она сказала, прежде чем рвануть вниз по лестнице и оставить старика в недоумении.       Выскочив из подъезда, Лили увидела как несколько прохожих собрались на улице и удивлённо смотрели на чёрную луну. Кто-то фотографировал, кто-то просто тыкал пальцем, кто-то перешёптывался друг с другом. Лили попробовала докричаться до людей, но поняла, что это было бы бессмысленно. Вдруг она увидела в толпе две знакомые фигуры: одна была в кепке, а другая с рыжими волосами.       — Кирилл, Сёма! — крикнула Лили, бросившись к двум мальчишкам.       — Тётя Лили? — спросили они одновременно.       — Вы когда-нибудь видели нечто подобное? — поинтересовался Сёма. — Кирюха вон думает, что это-…       Но девушка не дала ему договорить.       — Немедленно возвращайтесь домой! И даже не думайте высовываться! — закричала она, взяв их обоих за плечи.       — Да в чём дело-то? — не понимал Кирилл. — Вы можете нормально объяснить?       Её пальцы впились в ткань их курток. Она видела себя со стороны – испуганную, бледную, с глазами, полными животного ужаса. Но сдержаться не могла.       — Я… — Лили пыталась подобрать нужные слова. — Я не могу внятно рассказать, но прошу, поверьте мне. Идите домой. Просто идите домой. Прямо сейчас. Запритесь. И не выходите на улицу. Иначе…       — Что «иначе»? — негодовали ребята.       — Иначе они заберут вас, — это было последнее, что сказала Лили, прежде чем рвануть к своей машине.       Кирилл с Семёном переглянулись. Они понимали только одно: чёрная луна — далеко не благополучный знак и явно предвещает нечто ужасное. Но что именно?…

***

      Машина завелась с первого раза, рванувшись вперёд с таким скрипом шин, что пару прохожих испуганно шарахнулись в сторону. Лили не замечала ни светофоров, ни знаков, её мир сузился до полосы асфальта в свете фар и чёрного пятна в небе, которое она видела в зеркало заднего вида. Оно висело там, безмолвное и всепоглощающее, как зрачок гигантского хищника, прицелившегося в город. Каждый поворот, каждый перекресток отдавался в висках лихорадочным стуком: «Успеть. Только бы успеть».       Дорога, обычно оживленная в этот час, казалась подозрительно пустынной. Лишь разрозненные огни в окнах да редкие машины, прижавшиеся к обочинам. Лили проскочила перекресток на желтый и тут же замерла, резко ударив по тормозам. Впереди, перекрывая полосы, маячили мигалки полицейских машин. Двое офицеров в бронежилетах устанавливали растяжки с лентами, их лица в свете прожекторов были напряжены и суровы. По рации, висящей на поясе одного из них, хлестала трескотня: «…повторяем, на проспекте Уилфреда избегайте скоплений людей, поступают сообщения о нападениях…». Лили приоткрыла окно, и обрывки фраз долетели до нее вместе с холодным ветром: «…не поддаётся обычным методам…», «…просят подкрепления…».       Она дала задний ход, свернула в темный переулок, сердце колотилось где-то в горле. По радио, которое она машинально включила, диктор с неестественно ровным голосом объявлял о введении комендантского часа и призывал граждан сохранять спокойствие. Внезапно эфир прервался, на секунду воцарился белый шум, а затем донесся крик, полный такой первобытной боли и ужаса, что Лили вздрогнула, и рука сама потянулась к ручке громкости, чтобы выключить эту пытку. Но она опоздала. Сквозь крик, словно сквозь толщу льда, пробился звук. Сначала низкий гул, вибрация, от которой задребезжали стекла, а затем он оформился в рык. Глухой, идущий будто с неба, раскатистый, как гром, но живой, звериный. Он был соткан из щелчков сухожилий, хруста ломаемых костей и холодной, бездушной ярости. Он врезался в память, в тот самый уголок души, где десятилетиями тлел её личный кошмар.       Это был тот самый рёв. Тот, что она слышала много лет назад, в ту ночь, когда мир раскололся надвое. Ревела не просто тварь — ревела сама Тьма, спустившаяся с гор и выползшая из лесов.       Лили резко нажала на газ, и машина рванула вперед, вылетая из переулка на следующую улицу. Здесь уже был виден настоящий хаос. Люди бежали, спотыкаясь, бросали машины прямо на проезжей части. Вдалеке, в сторону центра, взвился в небо столб чёрного дыма, оранжевые языки пламени лизали карниз какого-то здания. Сирены слились в один пронзительный вой, спорящий с тем, жутким гулом, который теперь висел над городом, как похоронный звон. Она мчалась сквозь этот ад, не видя ничего, кроме дороги к трассе, ведущей за город, к тому дому у озера, где сейчас, как она надеялась, спал её сын.       Вдруг на проезжую часть вывалилась чья-то фигура. Это был полицейский, раненный, в разорванной форме, без одной руки, лицо было искажено гримасой ужаса. Он что-то кричал и махал оставшейся рукой, пытаясь остановить машину.       В этот миг из той же тьмы за обочиной выдвинулось Оно. Громадное, волкоподобное и словно закованное в кроваво-красную броню. Его жёлтые глаза вспыхнули в свете фар, как два сернистых прожектора. Раздался короткий, влажный хруст, заглушённый рычанием, и фигура офицера исчезла в его пасти.       От ужаса сердце Лили практически остановилось. Рука сама дёрнула руль влево, чтобы уйти от чудовища, в панике, без расчёта. Колёса сорвались в скольжение по гравию обочины. Удар о бетонный столб был оглушительным, лобовое стекло покрылось паутиной трещин, подушка безопасности хлопнула в лицо, ослепив и оглушив её на секунду. Воздух наполнился едким запахом пороха и горелой резины. Лили увидела, как огромная тень удаляется от её машины и, дёрнув ручку двери, выбралась наружу. Единственная мысль, острая, как лезвие, резала мозг: «Они вернулись. Они здесь. Они пришли прямо сюда». И чёрная луна, холодная и немая, плыла над этим безумием, безразличный свидетель и виновник всего.