Тень шпиона в детских глазах

      — Я умоюсь и буду готов, — бросил Северус через плечо, не дожидаясь ни разрешения, ни воплей Вернона о расходе воды.       Он медленно поднялся по ступеням, застеленным бежевым ковролином.       Наверху царила неестественная тишина — Дурсли остались внизу, и оттуда, сквозь перекрытия, доносились приглушённые звуки: недовольное ворчание Вернона и резкий скрежет игрушечной машинки Дадли, которую тот катал по столу.       Проходя мимо открытой двери «игрушечной» комнаты, Северус скользнул взглядом по грудам дорогого пластика — в его детстве в Паучьем тупике одна такая игрушка стоила бы месячного заработка его отца. Но его целью была ванная.       Сделав последние несколько шагов по коридору, Северус коснулся светлой, начищенной до блеска, дверной ручки. Он тотчас вошёл внутрь, ощутив, как мягкий ворс ковролина сменился холодной поверхностью кафеля, и аккуратно толкнул дверь обратно. Он закрыл дверь и повернул замок. Этот короткий щелчок, прозвучавший в тишине второго этажа неожиданно громко, подарил долгожданную иллюзию приватности и отрезал его от мира Дурслей. Здесь, в этом сияющем святилище гигиены и среднего класса, он наконец смог сделать первый за утро глубокий вдох.       Первым делом он воспользовался туалетом. Было до отвращения унизительно осознавать слабость своего нынешнего детского тела, но Северус привычно отбросил эмоции, оставив лишь холодный расчёт. Нелепое тело требовало внимания, с которым приходилось мириться — особенно когда впереди ждали долгие часы в чужом доме.       Гул смываемой воды показался ему оглушительным.       Подойдя к раковине, он повернул вентиль холодного крана, проигнорировав второй — с горячей. Вода потекла не сразу, издав протестующий всхлип в трубах. Снейп тщательно вымыл руки, используя обычный мыльный брусок, которых пах приторной, дешевой розой — запах, который Петунья, несомненно, считала признаком «высшего общества». Он тёр ладони и пальцы с особой тщательностью, проверяя, не осталось ли под ногтями грязи после работы в саду или уборки — руки зельевара должны быть чистыми, даже если сейчас они не держат ничего.       Затем Северусу пришлось приподняться на цыпочки, чтобы дотянуться до полки, где в пластиковом стакане стояли щётки, а в самом углу, отдельно от остальных, сиротливо лежала четвертая — старая и растрёпанная. Он с трудом подавил брезгливость: не оставалось сомнений, что это очередная подачка — старая вещь кузена, которую Петунья милостиво сочла пригодной для племянника.       Характерные вмятины от зубов на дешёвом пластике и разлохмаченная, жёсткая щетина не оставляли сомнений — вещь отправилась бы в мусорное ведро, если бы в доме не было неугодного ребёнка, на котором можно сэкономить.       Он чистил зубы с ожесточением, словно пытался соскрести саму память о пребывании в этом доме и вкус плохой еды. Холодная вода, которой он ополоснул лицо, помогла окончательно прояснить мысли. Выпрямившись и вцепившись пальцами в края фаянсовой раковины, он наконец позволил себе изучить лицо Поттера в зеркале без искажений.       Чистая кожа, слишком яркие для этого блёклого дома зелёные глаза... и этот шрам.       Северус замер, вглядываясь в багровый зигзаг. Теперь, вблизи, «маслянистое эхо» чужой магии ощущалось почти физически — как едва уловимый сквозняк из открытого склепа.       Для обывателя это был бы просто рубец, но он, как опытный практик Тёмных искусств, безошибочно считывал эту вязкую, грязную природу проклятия, которую невозможно было нейтрализовать обычными средствами. Снейп ощутил мимолётный укол тошноты: этот след оставил не только смертоносный зелёный луч, но и нечто куда более тёмное, глубоко пустившее корни.       Снейп осторожно зачесал волосы на лоб, максимально скрывая отметину и отвернулся от зеркала. Ему не нужно было лишнее внимание.       Щелчок фиксатора снова прозвучал резко и сухо, возвращая его в реальность дома номер четыре. Он вышел в коридор и, стараясь ступать бесшумно, спустился по лестнице.       Вернон уже стоял у входной двери, позвякивая ключами от машины. Его лицо выражало крайнюю степень нетерпения, смешанную с торжеством — он явно предвкушал поездку в пиццерию без «обузы» в лице племянника. Дадли стоял рядом, сжимая в руках новую игрушечную машину, и смотрел на Северуса с плотоядной ухмылкой.       — Наконец-то, — пробасил Вернон, окинув Снейпа неприязненным взглядом. — Обувайся живо, мы не собираемся ждать, пока ты соизволишь собраться.       — Вернон, дорогой, идите с Дадли в машину, — мягко, но решительно проговорила Петунья, поправляя сумочку на плече. — Я сама отведу мальчишку к миссис Фигг и затем вернусь к вам. Нечего вам вдвоём стоять на этом солнцепеке.       — Ладно, — буркнул Вернон, явно довольный тем, что ему не придётся идти к старушке. — Только не задерживайся. Дадли проголодался.       Он распахнул входную дверь, впуская в прихожую поток жаркого июньского воздуха, и первым вышел на улицу, подталкивая сына к блестящему седану. Дверь осталась открытой.       В углу прихожей, рядом с безупречно чистой подставкой для зонтов, лежала обувь — старые кроссовки Дадли. Северус через несколько мгновений надел их. Обувь была настолько велика, что между пяткой и задником оставалось добрых два дюйма пустоты.       Северус опустился на одно колено и короткими, точными движениями затянул шнурки до предела, перехватывая лишнюю ткань подъёма. Но даже это не помогло. Его ноги буквально утопали в поношенной обуви, которая была ему велика как минимум на шесть размеров. Когда он поднялся и сделал первый шаг к двери, подошва предательски и громко шлёпнула по полу, превращая его некогда величественную поступь в пародию на клоунаду.       Физическое унижение было платой за этот второй шанс, и он собирался внести её сполна.       Это было нелепо, но Северус даже не поморщился       — Живей! — Петунья подтолкнула его в спину, не дав возможности привыкнуть к этой нелепой походке.       Как только Северус переступил порог, шлёпая огромными кроссовками по бетонным ступеням крыльца, Петунья вышла следом и с резким, окончательным щелчком, заперла замок.       Тисовая улица выглядела как декорация к фильму о счастливой жизни: подстриженные газоны, одинаковые ухоженные дома и запах свежескошенной травы. Петунья не стала брать его за руку — она просто шла рядом, чеканя шаг каблучками туфель сидящих на худых ступнях излишне, до отвратительности, худых ног, и её локоть время от времени задевал плечо Северуса, словно подталкивая его двигаться быстрее.       Они шли по тротуару мимо идеальных живых изгородей.       Соседи могли видеть лишь высокую, сухопарую женщину в светлом платье и маленького взлохмаченного мальчика, чьи кроссовки издавали мерный, издевательский шлепок об асфальт.       Путь до дома миссис Фигг занял не более семи минут, но для Северуса они растянулись в вечность. Каждый шаг давался ему с боем: огромные кроссовки заставляли его высоко поднимать ноги, чтобы не споткнуться, а палящее июньское солнце уже заставило футболку неприятно липнуть к спине. Петунья не оборачивалась, но он чувствовал её брезгливое нетерпение в каждом резком пристуке её каблуков по тротуару.       — Ты будешь сидеть тихо, — процедила она сквозь зубы, когда они свернули за угол на Глициниевую аллею. — Никаких вопросов. Никаких странностей. Если миссис Фигг пожалуется на тебя хоть раз, ты не выйдешь из чулана до августа. Ты меня слышишь?       — Слышу, Петунья, — тотчас ответил Северус. Его голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала, и она снова бросила на него быстрый, подозрительный взгляд, но ничего не сказала.       Через несколько долгих мгновений Петунья остановилась у дома номер семь и коротко позвонила в колокольчик.       — Иди, — скомандовала она, убедившись, что за дверью послышались шаги. — Я заберу тебя через несколько часов. И не смей доставлять ей хлопот.       Северус знал — по крайней мере, это знало тело, в котором он оказался, — что этот сценарий повторялся из года в год. Сегодня был один из тех дней, когда семейство Дурслей отправлялось праздновать очередное достижение Дадли (или просто его существование), и «ненормального племянника» требовалось где-то надёжно пристроить.       Петунья договорилась об этом ещё вчера по телефону, сухо и официально, словно сдавала вещь в камеру хранения.       Не дожидаясь, пока дверь откроется, она развернулась и почти бегом направилась обратно к своей семье. Северус остался стоять на крыльце, слушая, как по ту сторону двери нарастает кошачий мяв.       Дверь со скрипом приоткрылась, и на пороге возникла хозяйка.       От Арабеллы Фигг пахло варёной капустой, лавандовой водой и непоколебимой уверенностью в том, что кошки превосходят людей по всем мыслимым параметрам. Это была невысокая, рыхлая женщина неопределённого возраста. На ней был кардиган тошнотворно-бежевого цвета, а из-под длинной юбки в цветочек выглядывали подбитые войлоком домашние тапочки — деталь, максимально неуместная для приёма гостей, но идеально дополнявшая образ «чудаковатой соседки».       Северус за несколько секунд успел проанализировать всё: от седой пряди, выбившейся из её неаккуратного пучка, до того, как именно она держала руку на дверном косяке. Её лицо, испещрённое мелкими морщинами, казалось воплощением мягкой, слегка рассеянной теплоты. Но глаза... глаза оказались цепкими.       Они на мгновение остро и оценивающе блеснули, прежде чем скрыться за пеленой тщательно выверенной, воркующей доброжелательности.       — Гарри, дорогой! Проходи, не стесняйся. У меня как раз готов свежий кекс... ну, почти свежий, — её голос был вкрадчивым и приторным, но в нём слышалась та особенная интонация человека, чья привязанность давно переключилась на бессловесных созданий.       Она сделала шаг в сторону, приглашая мальчика войти в узкую, тёмную прихожую.       Северус заставил себя ссутулиться, пряча за этой позой привычную прямую осанку. Он послушно переступил порог, стараясь не вдыхать слишком глубоко. Однако запах старой шерсти и капустного отвара тотчас ударил в ноздри, вызывая отчётливое желание немедленно применить «Тергео». Но волшебной палочки у Северуса не было — факт, который вызвал у него очередной укол бессильного раздражения, — а рядом с ним находилась женщина, чей статус «безобидной соседки» вызывал у него теперь огромные сомнения.       — Здравствуйте, миссис Фигг, — проговорил он, стараясь придать голосу ту самую тонкую, едва уловимую хрипотцу испуганного ребёнка.       — Давай, проходи, Гарри, мистер Тибблс уже заждался компании.       Он намеренно уставился на свои огромные кроссовки, избегая прямого зрительного контакта. Нужно было прощупать почву.       В узком коридоре было не протолкнуться от кошачьей утвари и старой корреспонденции.       Именно здесь, наполовину погребённый под стопкой газет, Северус заметил безошибочно узнаваемый силуэт вредноскопа — старой модели семидесятого года выпуска. Стекло артефакта вдруг едва заметно дрогнуло и начало наливаться предательским тревожным светом. Северус тут же сделал нарочито неловкий шаг, задев огромным кроссовком стопку макулатуры. Газеты с шуршанием посыпались на пол, надежно погребая под собой и нарастающий свист, и свечение детектора, прежде чем хозяйка успела обернуться.       Вывод напрашивался сам собой: худшее, что мог сделать Северус — в этом доме или в любом другом, — это дать Альбусу Дамблдору повод присмотреться к Гарри Поттеру ещё пристальнее. Таково фундаментальное правило долгой игры: быть заурядным. И это яростно претило всем инстинктам Северуса.       Они прошли в гостиную. Её дом на Глициниевой аллее — в нескольких минутах неторопливой ходьбы от Тисовой улицы — служил настоящим памятником кошачьему владычеству. Шерсть ровным слоем устилала всю мягкую мебель. Стены сплошь увешивали оправленные в рамки фотографии усопших питомцев, взиравших оттуда с торжественной важностью почивших монархов.       В гостиной, в единственном приличном на вид кресле, восседал крупный рыжий котяра. Он изучал гостя с таким видом, будто дом и сама миссис Фигг принадлежали ему по праву наследования. На медном жетоне, тускло блеснувшем на ошейнике животного, Снейп успел разобрать гравировку: «Мистер Тибблс».       «Мистер Тибблс, значит», — Северус внутренне подобрался, заметив, как неестественно расширились зрачки кота при его приближении.       Это был не просто домашний любимец. Слишком умный, оценивающий взгляд, характерная кисточка на хвосте и эта манера сидеть — не как животное, а как страж.       Жмыр. Или, судя по размерам, полукровка. Северус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Опытному шпиону не нужны были справочники, чтобы распознать угрозу: эти существа были живыми магическими детекторами лжи, мгновенно распознающими любую маскировку и скрытые намерения. Для существа с таким чутьем Снейп сейчас буквально «фонил» опасностью — взрослый и сломленный волшебник в теле ребёнка.       Северус намеренно придал своему взгляду выражение максимально пустой и бессмысленной кротости — классическая детская рассеянность, за которой он надеялся скрыть свою истинную натуру и не провоцировать жмыра. Если миссис Фигг доверяла инстинктам своего питомца, то его пребывание здесь только что превратилось в сеанс легилименции под надзором кота.              — Садись, Гарри, — миссис Фигг указала на колченогий стул у небольшого столика, заваленного старыми журналами. — Я сейчас принесу чай.       Она засеменила в сторону кухни, откуда уже доносился свист закипающего чайника.       Северус опустился на край предложенного стула. Тот даже не скрипнул под ничтожным весом его истощённого детского тела. Прямо напротив него, всего в паре метров, в мягком кресле неподвижно застыл мистер Тибблс.       В этой комнате, пропитанной запахом пыли, Северус чувствовал себя как шпион, зажатый в угол профессиональным контрразведчиком.       Мистер Тибблс не сводил с него своего пристального взгляда жёлтых круглых глаз.       В этом долгом зрительном контакте не было ни грана обычного кошачьего любопытства — того ленивого, рассеянного наблюдения за порхающей мошкарой. Нет, этот взгляд был цепким, оценивающим и пугающе осмысленным.       Северус внутренне подобрался, но неимоверным усилием воли натянул на лицо маску безмятежной детской скуки. Опустив глаза, он покорно сложил руки на коленях и принялся методично расковыривать ногтем заштопанную дырку на поношенной футболке — безупречная имитация нервного, предоставленного самому себе мальчишки, вынужденно коротающего время в чужом доме.       Однако глубоко внутри его разум функционировал с холодной, безжалостной точностью опытного волшебника.       Северус прекрасно знал, что жмыры не реагируют на магию как таковую — их природное чутьё заточено на обман, скрытые мотивы и фальшь. И если уж мистер Тибблс настолько насторожился, значит, он явно почуял неладное.       Вопрос заключался лишь в том, способен ли этот пушистый полукровка внятно донести свои подозрения до хозяйки. И, что ещё важнее, хватит ли у старой сквибки проницательности их истолковать.       Со стороны кухни донеслось приглушенное позвякивание фарфора — миссис Фигг хлопотала над чайным сервизом. Убедившись, что за ним больше не наблюдают, Северус украдкой оглядел гостиную, цепко фиксируя каждую деталь.       Комнатка была крошечной, с давящим низким потолком и тяжелыми портьерами цвета увядшей розы, безжалостно пожиравшими львиную долю слепящего летнего света. Мебель выглядела донельзя старой, массивной и явно доставшейся по наследству: громоздкий буфет из тёмного дерева, глубокие кресла, обитые выцветшим бархатом, и приземистый журнальный столик с потрескавшимся лаком. Но хуже всего были кошки. Они были повсюду — буквально каждая горизонтальная поверхность оказалась оккупирована их фотографиями в нелепых рамочках, аляповатыми керамическими статуэтками и вазочками с запылёнными сухоцветами.       Однако всё это пестрое мещанское убранство было лишь первым, поверхностным слоем.       Профессиональный взгляд Северуса уже различал нечто куда более интересное.       На каминной полке, затиснутая между двумя безвкусными фарфоровыми котятами, стояла потемневшая медная чаша с зеленоватым порошком. Для маггла это сошло бы за декоративный песок или дешевые благовония. Но Северус безошибочно узнал Летучий порох.       Камин старой сквибки был тайно подключен к Каминной сети, обеспечивая ей круглосуточный и мгновенный канал связи с кабинетом Альбуса Дамблдора.