«Акварельные сны»

I Первый луч серого цвета пробивался сквозь плотные шторы, оставляя на пыльных обоях размытое пятно. Кастиэль не помнил, когда в последний раз видел что-то яркое. Все краски его мира стерлись четыре года назад, словно старая акварель, оставленная под дождем. Он поднялся ощущая тяжесть каждой кости, и подошел к окну. Там за грязным стеклом, Берлин плакал мелким моросящим дождем–привычный пейзаж его серой и обыденной жизни наполненая горем с привкусом горького табака. Глаза резало от света, но он заставил себя смотреть. Там, внизу, мир копошился, занятый своей пустой суетой. Люди казались горстью рассыпанного бисера: ничем не связанные, чужие друг другу, они катились в разные стороны–в офисы, в школы, в свои крошечные жизни. Кто-то яростно сигналил в пробке, пытаясь выгадать лишнюю минуту, которая всё равно ничего не изменит. Он выдохнул–тяжело, с хрипом–и рывком задернул штору, отсекая себя от внешнего мира, комната вновь померкла в обыденной для него темноте, в которой он гнил уже ровно четыре года.Шаг, еще один. Нога зацепилась за пустую пивную банку, и та с противным лязгом покатилась по полу. В висках начала резко пульсировать тупая боль, а воздух, застоявшийся и прокуренный до самого основания казался почти осязаемым. Он побрел к смятой постели. В этой темноте было проще. Здесь не нужно было притворяться живым. Он лёг на кровать, зарываясь под одеяло в позу эмбриона, словно так мог хоть немного притупить боль. Боль–и физическую, и ту, что разъедала изнутри, пожирая его с каждым прожитым днём. Ему ничего не хотелось: ни есть, ни спать а также жить. Он лежал в постеле скрутившись прижимая руки к груди, голова гудела, за четыре года затворничества его волосы превратились в густую, неуправляемую массу. Черные, как воронье крыло, они тяжело падали ниже плеч, некоторые пряди почти доставали до лопаток. Лишенные всякого блеска, они стали чуть спутанными, жили своей жизнью, свободно завиваясь и обрамляя его изможденное лицо, иногда спадая на глаза, словно завеса, отгораживающая его от внешнего мира и лишних взглядов. Было очевидно, что ножницы их давно не касались–лишь грубые волны и естественная непокорность. Он свернулся в клубок под одеялом, словно пытаясь спрятаться от всего мира, от самого себя. Тело, как будто стало чужим и податливым. Физическая боль от вчерашнего еще отдавала тупой пульсацией, но она была ничем по сравнению с той, что разъедала его изнутри, день за днем, год за годом. Ничего не хотелось–ни сна, ни еды. Только алкоголь, который стал единственным способом заглушить этот бесконечный внутренний вой. Он уже забыл, как это– быть трезвым, или хотя бы не мучиться от похмелья. Четыре года назад, все было иначе Кастиэль был полон жизни, с энтузиазмом кидался на работу, был самым счастливым человеком на свете. Его одежда была опрятной, а вредные привычки– неведомы. Да, он был скромным, но эта скромность делала его только крепче. Сейчас всё изменилось. Теперь он был лишь пустой оболочкой лишившись всяких чувств. Внешний мир для него давно перестал существовать, а вместе с ним и правила приличия. Понятия «стиль» или «опрятность» выветрились из головы, оставив лишь инстинктивное желание прикрыться хоть чем-то. Когда-то он носил рубашки, хрустевшие от свежести, и брюки со стрелками, острыми, как лезвие ножа. Теперь всё это казалось бредом из прошлой жизни. На нем висела старая футболка–ткань истончилась, в паре мест зияли неаккуратные дыры, а принт превратился в бесформенное серое пятно. Кое-где на груди остались следы от торопливой еды, но ему было плевать. Брюки сменились на вытянутые спортивные штаны, серые и застиранные настолько, что они, казалось, стали его второй кожей. Он не снимал их неделями, забывая, когда в последний раз чувствовал на теле чистую ткань или воду из душа. Квартира была под стать хозяину– холодный, пустой кокон. Минимум вещей, только самое необходимое, чтобы не умереть с голоду или не замерзнуть. Вдоль стен выстроились картонные коробки, запечатанные старым пожелтевшим скотчем. Он переехал сюда четыре года назад, но так и не решился их вскрыть–в них была упакована его прошлая жизнь, трогать которую было слишком больно. Так они и стояли, обрастая слоем пыли, превращая жилье в склад забытых надежд. Дни тянулись серой полосой: от мутного рассвета до бессонной ночи, и снова по кругу. Четыре года одного и того же кошмара наяву. Кастиэль снова попытался закрыть глаза, надеясь провалиться в забытье, но голова отозвалась резким, сверлящим спазмом. Боль пульсировала в висках, не давая ни уснуть, ни забыться, напоминая о том, что он всё еще жив, как бы сильно он ни старался этого избежать. Спустя время острая пульсация в висках начала наконец затихать, сменяясь тяжелым, ватным онемением. Мутные пятна и яркие разводы перед закрытыми глазами перестали мельтешить, и он почувствовал, как сознание медленно соскальзывает в вязкую дремоту. Сделав последний тяжелый вдох, Кастиэль по привычке зарылся в одеяло с головой, прячась от серого утра в своем тесном коконе, и окончательно провалился в сон. II "Он стоял посреди ослепительно белого пространства, где пахло мокрой бумагой и чем-то приторно-сладким. Грейс была совсем рядом – её тонкий силуэт казался почти прозрачным, словно его нанесли на холст слишком разбавленной краской, едва касаясь поверхности. Её рыжие локоны, некогда живые и развевавшиеся на ветру, теперь лишь призрачно вились вокруг головы, теряя цвет и форму, словно акварель, текущая по мокрой бумаге. Она обернулась и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание. Но в этот раз что-то было не так. По её белой шее, прямо из-под воротника, вдруг начал быстро расползаться яркий, ядовито-пурпурный след. Он расцветал на коже, как капля чернил, упавшая в чистую воду: края размывались, перетекая в лазурь и едкую зелень. — Посмотри, Кас,–прошептала она, и звук её голоса поплыл, теряя четкость, превращаясь в эхо, в котором Кастиэлю мерещился её прежний, звонкий смех, но он был искажен, размыт.–Разве это не красиво? Пятна покрывали её лицо, смешивались, пульсировали. Кастиэль бросился к ней, хотел схватить за плечи, удержать, но его пальцы лишь размазали её кожу, как мокрое масло. Грейс не была твердой–она начала таять. Её контуры расплывались, превращаясь в потоки разноцветных ручьев, стекающих прямо на пол. Она исчезала, оставляя после себя лишь яркие акварельные разводы, которые на глазах теряли цвет, становясь грязной серой жижей. Он пытался выкрикнуть её имя, но вместо слов из его горла выплеснулась густая, липкая краска, заполняя всё вокруг. И он тонул в этой красоте, которая пахла смертью." Он вынырнул из кошмара рывком, как будто его тело, наконец, решило покинуть тонущую лодку. Грудь рвалась от нехватки воздуха, а во рту всё ещё ощущался приторный, химический привкус. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отзывался в висках тупой болью. Открыв глаза, он увидел привычный полумрак комнаты, затянутые шторы, которые не пропускали ни проблеска света. Но теперь даже эта темнота казалась ему слишком яркой, слишком наполненной теми акварельными пятнами, которые он видел во сне. Он ощущал их на своих пальцах, на своей коже, на своей одежде. Пот стекал по вискам, смешиваясь с чем-то липким и холодным. Он ощупал себя–футболка была мокрой, одежда прилипала к телу. Кастиэль сел на кровати, тяжело дыша, и ещё долго смотрел в пустоту, пытаясь стряхнуть с себя липкие остатки сна, который оставил после себя не облегчение, а лишь новую волну тоски и отвращения к самому себе. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками, будто он только что пробежал кросс по битому стеклу. Капля пота, холодная и липкая, медленно прочертила дорожку от виска к шее, заставляя кожу зудеть. Кастиэль сидел, вцепившись пальцами в край матраса, и дико озирался, не понимая, где заканчивается бред и начинается реальность. Взгляд лихорадочно метался по углам: пыльные тени, нагромождения коробок, очертания старого шкафа. Раньше зеркало на его дверце было предусмотрительно занавешено плотной тканью–Кастиэль не хотел видеть того, в кого превратился. Но, видимо, пока он метался в липком сне, тяжелое полотно соскользнуло на пол бесшумным призраком. Единственный луч вечернего солнца, пробившийся сквозь щель в тяжелых шторах, ударил точно в стекло. Из глубины амальгамы на него пялилось нечто. Измученное лицо, глубокие черные провалы под глазами, серая кожа–Кастиэль смотрел на свое отражение, и внутри всё переворачивалось от брезгливости. Он ненавидел этот вид. Жалкое подобие человека, едва узнаваемый след от того, кем он был раньше. Когда свет коснулся его лица, гетерохромные глаза злобно сверкнули–один стальной, другой иной, чужой. Этот контраст всегда казался ему признаком какой-то внутренней поломки. Он резко закрыл лицо ладонями, вдавливая пальцы в глазницы, и из горла вырвалось глухое, звериное рычание. — "Ненавижу…"–прохрипел он, и этот шепот был пропитан такой густой самоненавистью, что, казалось, его можно потрогать руками. Вина жрала его заживо. Вина за то, что не успел. Не перехватил её руку, не вытащил из той пропасти, не сказал тех слов, что теперь камнем лежали на дне души. В ушах, перекрывая стук крови, до сих пор вибрировал её голос: «Посмотри, Кас, разве это не красиво?». Ему хотелось закричать так, чтобы лопнули барабанные перепонки, чтобы эта ментальная пытка наконец прекратилась, но горло сковал спазм. Он убрал руки от лица и уставился на свои ладони. Они были влажными от пота и дрожали. Сжав сухие, потрескавшиеся губы, Кастиэль брезгливо вытер руки о ткань старых штанов и начал шарить по постели в поисках телефона. Взгляд снова зацепился за коробки, выстроившиеся вдоль стен. Каждая из них, тщательно заклеенная скотчем, возвращала Кастиэля в иное время, в те дни, когда их жизнь казалась высеченной из света и смеха. Он всё ещё слышал её, Грейс, её звонкий, заразительный смех, и видел, как рыжие локоны танцуют вокруг головы при каждом движении. Вся его сущность кричала от желания вновь прикоснуться к её тёплым губам, отдать абсолютно всё, чтобы повернуть время вспять, в те моменты, когда он ещё мог её защитить. Наконец пальцы нащупали холодный корпус смартфона. Экран вспыхнул, болезненно ударив по глазам, но он не отвернулся. Теперь её смех был лишь фантомом, отдающимся в его ушах, а живые, изумрудные глаза смотрели на него с экрана телефона. Снимка, где они существовали лишь вдвоём, запертые в нерушимой иллюзии счастья. На фото она смеялась, закинув голову, а рыжие пряди путались в его пальцах–тогда еще чистых, не знавших запаха той ядовитой акварели. Кастиэль прижал большой палец к стеклу, прямо там, где было её лицо, будто надеясь почувствовать тепло кожи, но почувствовал лишь холодный экран. Она была там–яркая, настоящая. А он был здесь–в темноте, пахнущей пылью и запоем, один на один со своим отражением, которое так и не научилось жить без неё. Собравшись с мыслями, он все-таки разблокировал телефон. Экран тут же взорвался уведомлениями: десятки пропущенных и ворох сообщений, которые он даже не стал открывать. Кастиэль просто мазнул взглядом по часам, чтобы понять, сколько жизни он проспал в этот раз, и отшвырнул гаджет на матрас. Он уже собирался снова зарыться в одеяло, но вдруг замер. Взгляд зацепился за пол. Там, где еще вчера возвышались кучи грязного тряпья и звякали пустые бутылки, теперь была пустота. Чистота. Комната выглядела так, будто в ней поселился кто-то живой: мусор исчез, а через приоткрытое окно тянуло свежестью–тяжелая штора мерно покачивалась на ветру. Кастиэль тяжело выдохнул. До него наконец дошло, почему он не услышал шагов–он спал слишком крепко, в алкогольном беспамятстве. В этой квартире он был не один. И был лишь один человек на свете, который за эти четыре года не превратился в воспоминание, кто опекал его, словно надоедливая нянька, и оставался преданным псом, несмотря на всю ту желчь, что Кастиэль на него изливал. Не успел он подняться, как дверь в спальню распахнулась. Яркий свет из коридора ударил по глазам, заставив Кастиэля вскрикнуть и закрыться локтем, словно вампир от солнечного ожога. — Хитори, твою налево!–недовольно прохрипел он, щурясь и пытаясь разглядеть темный силуэт в дверном проеме. — Оу, виноват. Сейчас,–отозвался спокойный, чуть приглушенный мужской голос. Щелкнул выключатель, и свет в комнате стал мягким, не таким агрессивным. Кастиэль наконец опустил руку. Хитори стоял перед ним, поправляя дужку очков, на которой на миг блеснул отблеск лампы. Его лицо было странным сочетанием двух разных миров: резкие, почти хищные «немецкие» скулы и мягкий, восточный разрез умных глаз. Из небрежного хвоста на затылке выбилась одна седая, почти белая прядь, резко выделявшаяся на каштановой макушке. — Словно в склеп к Дракуле попал, честное слово,–негромко произнес Хитори, оглядывая друга. Кастиэль ничего не ответил, лишь снова бессильно рухнул на подушку. — Чего тебе надо?–пробурчал он. Голос звучал грубо, но в глубине души Кастиэль чувствовал тупую, ноющую благодарность. Если бы не этот парень, он бы уже давно сгнил в этих простынях. Хитори лишь коротко усмехнулся и, пройдя вглубь комнаты, присел на край кровати. — Ну, во-первых, привет,–сказал он, внимательно разглядывая распластавшегося друга.–А во-вторых, я до тебя сутки дозвониться не мог. Пришел проверить… Ну, сам понимаешь. Боялся, не решил ли ты окончательно выйти в окно. Кастиэль знал, что за этой напускной холодностью Хитори скрывает настоящий страх. Его друг пытался казаться таким же равнодушным сухарем, но у него это выходило из рук вон плохо. Их взгляды встретились, и в комнате на несколько секунд повисла тяжелая тишина. — Я просто спал, — наконец выдавил Кастиэль и с трудом сел, потирая лицо. — Это ты тут… хозяйничал?–он обвел рукой чистую комнату. Хитори слабо улыбнулся и кивнул на свои закатанные рукава. На его бедрах был повязан нелепый кухонный фартук, а из кармана торчала тряпка. —А кто еще? Захожу, а ты дрыхнешь без задних ног, посреди помойки. Пришлось поработать. —Голова болела… вот и решил прилечь, —Кастиэль отвел взгляд, чувствуя себя пойманным на лжи ребенком. —Ага, «болела»,–Хитори со вздохом поднялся, разминая затекшую спину.–Я два огромных мешка мусора вынес. И поверь, в них были только твои пустые банки и бутылки. Настоящего мусора там было процентов десять. Он направился к выходу, махнув рукой, приглашая следовать за собой. — Вставай давай. Пошли на кухню, тебе надо поесть. Я приготовил. Кастиэль помедлил, глядя в спину другу, а затем нехотя поднялся. Ноги были ватными, в голове всё еще гудело, но запах чего-то съестного, доносившийся из коридора, впервые за долгое время вызвал у него не тошноту, а глухое чувство голода. Он поплелся за Хитори, чувствуя себя призраком в собственном, внезапно ставшем слишком чистом доме. Когда Кастиэль вошёл на небольшую, вычищенную до холодного блеска кухню, он невольно остановился. Он уже и забыл, что это место может выглядеть так по-человечески: ни крошек, ни пыли, ни липких следов на столешнице. В воздухе больше не стоял кислый запах перегара–его вытеснил густой, уютный аромат домашней еды. Взгляд Кастиэля скользнул по столу, заставленному тарелками. Хитори всегда готовил божественно, и сейчас, несмотря на общее состояние, во рту у Кастиэля скопилась слюна, а желудок ответил на запах еды болезненным, громким урчанием. Хитори стоял у раковины, тщательно смывая с рук остатки мыльной пены. — Умылся бы, Кас...–не оборачиваясь, бросил он.—Вид у тебя, как у восставшего из могилы. Кастиэль лишь вяло махнул рукой и тяжело опустился на стул, едва не промахнувшись. — Вода мне уже не поможет,–буркнул он. В висках снова застучала тупая, ноющая боль, отдающая в самую шею. Он зажмурился и начал массировать голову длинными, бледными пальцами, пытаясь унять этот монотонный гул. Хитори, аккуратно повесив фартук на крючок, обернулся. Увидев, как друг морщится от каждого шороха, он лишь сокрушенно покачал головой. —Ну и сколько ты в себя влил за вчера? —Хитори начал негромко перебирать лекарства в верхнем шкафчике. Каждый звук–щелчок дверцы, шорох упаковки–бил по натянутым нервам Кастиэля, как молот по наковальне. — Достаточно,–коротко отрезал он, исподлобья глядя на товарища. Он уже приготовился к неизбежному. Сейчас Хитори начнет свою привычную лекцию о вреде дешевого пойла, о сигаретах натощак и о том, что пора бы уже отрастить хребет. Кастиэль даже сжал кулаки, решив, что если тот сейчас раскроет рот, он просто вышвырнет его за дверь. Но Хитори промолчал. Вместо слов он просто поставил перед Кастиэлем стакан воды, в котором с тихим шипением растворялась таблетка. — Пей,–коротко и строго скомандовал он, садясь на соседний стул. Кастиэль жадно осушил стакан до дна. Ледяная вода обожгла горло, но шипучая смесь почти сразу начала действовать, немного отпуская тиски боли. Он со стуком поставил стакан на стол и на мгновение снова закрыл лицо руками. Затем, вынырнув из-под длинной челки, он посмотрел на Хитори. Гетерохромные глаза Кастиэля –один серо-зеленый а второй пронзительно-голубой–тускло блеснули в свете лампы. —Спасибо–голос прозвучал сухо и хрипло.–Я бы, наверное, сдох тут, если бы не ты. Хитори лишь коротко кивнул, поправляя очки: —Пожалуйста.Теперь ешь. Ужин проходил в вязком, неуютном молчании. Слышен был только негромкий звон вилок о тарелки и далекий шум дождя за окном. Хитори приготовил что-то сытное, горячее, и с каждым куском к Кастиэлю медленно возвращалось ощущение собственного тела. Но беседа не клеилась. Хитори пробовал задавать нейтральные вопросы о его самочувствии или о новостях из внешнего мира, но Кастиэль отвечал односложно, глядя куда-то сквозь стену. — Всё так же?–тихо спросил Хитори, когда тарелки опустели.—сны? Кастиэль замер, его пальцы непроизвольно сжались на салфетке. Тема Грейс незримо висела над ними всё это время, как грозовая туча. —Всё так же,–отрезал Кастиэль, отодвигая стул.—пятна, смех и пустота. Ничего нового, Хитори. Хитори вздохнул и оперся локтями о стол, внимательно глядя на друга сквозь линзы очков. — Именно поэтому я здесь, Кас. У меня есть новости. Настоящие новости по делу, а не те отписки, что ты получал раньше. Кастиэль резко поднял голову. Воздух на кухне, казалось, стал гуще. Он почувствовал, как в груди, где четыре года была лишь выжженная пустыня, впервые шевельнулось что-то похожее на опасное, болезненное любопытство. Внутри у Хитори всё натянулось, как гитарная струна перед обрывом. Он пришел сюда не только для того, чтобы выгрести горы мусора и отмыть квартиру от следов четырехлетнего запоя–пришло время вскрывать нарывы, которые гноились слишком долго. Он нервно поерзал на стуле, не решаясь поднять глаза от тарелки. Вилкой он бесцельно ковырял остатки овощей, слушая, как металл с противным скрежетом царапает керамику. В голове лихорадочно крутились варианты: как начать? Как не спровоцировать взрыв? Ведь перед ним сидел Кастиэль–человек-мина, чей разум сейчас напоминал темный, непредсказуемый омут. — В общем, Кас... я не буду ходить вокруг да около,–Хитори отложил вилку. Звук показался оглушительным в стерильной тишине. Он сцепил пальцы в замок и посмотрел на друга тяжелым, бесконечно усталым взглядом.–Я три года тащу эту ношу в одиночку. Больше не могу. Он глубоко вдохнул, готовясь к прыжку в бездну. — Спустя полгода после того, как ты ушел из отдела... я заново открыл дело Грейс. Сказав это, Хитори непроизвольно сжался. Он зажмурился, ожидая, что сейчас в него полетит тяжелый кулак Кастиэля. Но вместо крика или удара раздался резкий, сухой треск. Хитори распахнул глаза. Стакан в руке Кастиэля лопнул, превратившись в груду острых осколков. Тот сжал его с такой нечеловеческой силой, что толстое стекло просто сдалось. Прозрачные крошки посыпались на стол, часть из них со звоном упала в тарелку Хитори. Лицо Кастиэля превратилось в застывшую маску. Ошарашенный, пустой взгляд, мертвенная бледность. Он не кричал, он будто перестал дышать. По его ладони, смешиваясь с остатками воды, потекла густая, темно-бордовая полоса. Кровь медленно ползла к запястью, пачкая кожу, а рука начала мелко, конвульсивно подрагивать. —Оу...— выдохнул Хитори, вскакивая. Он бросился к аптечке, лихорадочно перебирая бинты.–Я знаю, ты в шоке. Я знаю, что ты имеешь право злиться, но выслушай... Он схватил антисептик и вату, резко обернулся и едва не вскрикнул. Кастиэль уже стоял прямо перед ним. Его взгляд стал темнее грозовой тучи, в нем плескалось что-то первобытное и опасное. Хитори невольно вжался спиной в кухонную тумбу, глядя снизу вверх в безумные гетерохромные глаза друга. Кастиэль стоял неподвижно, плотно сжав губы в узкую линию. Кровь с его растерзанной ладони ритмично, капля за каплей, падала на вымытую до блеска кремовую плитку, оставляя яркие, уродливые пятна. — Что ты сделал?–голос Кастиэля был тихим, почти шепотом, но от него по коже Хитори прошел мороз. Он сделал еще полшага вперед, окончательно лишая друга личного пространства и нависая над ним всей своей мощной, изможденной фигурой. В этот момент он напоминал не человека, а раненого питбуля, который замер перед решающим броском. —Я спросил: что ты сделал, Хитори?– повторил он, и в этом вопросе лязгнула сталь, за которой скрывалась бездонная, кровоточащая боль. У Хитори внутри всё заледенело. Кастиэль в гневе был единственным человеком, способным вызвать у него настоящий, почти животный страх. Горло пересохло, а ком в груди мешал дышать. Пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, Хитори издал короткий, истерический смешок–нервный, почти истеричный, хотя смешного в ситуации не было ни грамма. Он попытался бочком протиснуться мимо, ускользнуть от этого тяжелого давления, но Кастиэль наотмашь ударил ладонью по дверце шкафа прямо перед его лицом, преграждая путь. — Го-во-ри,–процедил Кастиэль. Его голос был сухим, как наждак, а лицо находилось так близко, что Хитори чувствовал его горячее, рваное дыхание. — Я поднял дело Грейс!–выпалил Хитори, заставляя себя не отводить взгляд.–Я веду его последние три года! Он замер, ожидая чего угодно–нового взрыва или удара. Но Кастиэль вдруг обмяк. Он медленно убрал окровавленную руку от шкафчика, оставив на светлом дереве уродливый, размазанный след. Отступив на шаг, он посмотрел на Хитори пустыми, выцветшими глазами. — Зачем?–это было единственное слово, на которое у него хватило сил. Хитори не ответил сразу. Он осторожно взял друга за локоть и потянул обратно к столу. Кастиэль не сопротивлялся, он шел послушно, как приведение. — Садись. Сначала я обработаю твою руку, а потом мы поговорим. Кухня теперь и правда напоминала место преступления: повсюду сверкающие осколки стекла, капли крови на плитке и резкий, бьющий в нос запах спирта. Хитори поставил на стол таз с теплой водой, которая быстро окрасилась в мутно-розовый цвет, и принялся осторожно промывать раны на ладони Кастиэля. Тот сидел неподвижно, глядя в одну точку, пока Хитори бережно, виток за витком, накладывал бинт. — Когда ты...ушел в отставку... — Хитори заговорил тише, не поднимая головы от перевязки.–Я просто не смог оставить всё как есть. Я не верил, понимаешь? Не верил, что Грейс могла так просто... сама... Как то странно мне все тогда показалось. Он закончил с бинтом и закрепил край. Кастиэль молча смотрел на свою забинтованную руку. — Я поднял всё, что ты успел накопать. Этого было чертовски мало, Кас. Ты был слишком разбит, чтобы видеть ясно. И я начал рыться там, где нам обоим запрещали. Я залез в такие дебри, куда соваться не стоило. И я нашел. Хитори поднялся, подхватил таз с розовой водой и вылил её в раковину. Затем взял окровавленную тряпку и принялся методично застирывать её под струей воды. Спина его была напряжена.— Хочу, чтобы ты понимал: это дело гораздо глубже, чем кажется. Грейс влипла в нечто по-настоящему страшное. Не вини себя в том, что не нашел зацепок тогда. В пучине своего отчаяния ты просто не мог разглядеть очевидное. Но теперь... теперь у нас есть след. Кастиэль вскинул забинтованную ладонь, обрывая Хитори на полуслове. Ему не нужны были оправдания, не нужны были новые факты–он просто не хотел снова нырять в ту бездну, из которой с таким трудом выстроил свой хрупкий, пропитанный алкоголем кокон. Он с силой потер переносицу, ладонь неприятно заскрежетала по четырехдневной щетине. — Замолчи, Хитори. Просто замолчи,–голос Кастиэля дрожал от сдерживаемой ярости и усталости.–Зачем ты в это полез? Неужели ты думаешь, что мне доставляет удовольствие снова проживать тот кошмар? Помнить, как нашли её тело? Как я месяцами не смыкал глаз, пытаясь выгрызть хоть какую-то зацепку из пустоты? Он поднял на друга тяжелый взгляд, в котором плескалась горечь. — Думаешь, Грейс была невинной жертвой? Прекрасной девой в беде? Я уже сам не знаю, во чему верить! Да, я любил её… Черт, я люблю её до сих пор, и это меня убивает! Но Грейс… она начала терять себя задолго до смерти. Она уже была не в себе, Хитори. Она ломалась у меня на глазах. Кастиэль замолк, переводя дыхание. Его взгляд замер на окне, за которым раскинулся ночной Берлин —холодный, равнодушный город, спрятанный за серой пеленой дождя. —Медэкспертиза была однозначной,—почти шепотом добавил он.–Передозировка. Какое-то новое синтетическое дерьмо, которое выжгло ей мозг.На этом всё закончилось.Точка. Хитори медленно закрыл кран.Тишина, воцарившаяся на кухне, стала почти осязаемой.Он тщательно выжал тряпку, повесил её на край раковины и медленно обернулся к Кастиэлю. Свет лампы блеснул на его очках, скрывая выражение глаз. — А что, если я скажу,–Хитори сделал паузу, чеканя каждое слово,–что передозировка была лишь прикрытием? Что на самом деле она умерла не от этого?