Ромашки, веснушки, мы лучшие подружки

В кабинете было темно. Только настольная лампа горела, выхватывая из мрака стопки бумаг, пепельницу, полную окурков, и бутылку коньяка, уже наполовину пустую. Адольф Эйхман сидел за столом, расстёгнутый мундир, в руке карандаш, которым он машинально постукивал по стеклу. Перед ним лежали списки: длинные, без конца. Транспортные графики, даты, цифры, фамилии... Массивная дверь открылась без стука, так мог сделать только один-единственный человек. Эйхман поднял глаза – на пороге стоял Гитлер. Без фуражки, в простом сером кителе, с тем самым мрачным взглядом, от которого у подчинённых подгибались колени. — Мой фюрер? — Эйхман вскочил, чуть не опрокинув стул. — Я не ждал... — Я знаю, — Гитлер вошёл, закрыл дверь. — Сиди. Не надо этих церемоний. Он подошёл к столу, взял бутылку коньяка, посмотрел на этикетку и поморщился, словно на плохой анекдот: — Французский, — сказал он с презрением. — Но лучше, чем ничего. Налил себе в стакан, который нашёл тут же, на столе. Сделал глоток, поморщился снова так, что на лбу выступили морщины. — Ты пьёшь один, Эйхман. Это плохо. Пьют с теми, кому доверяют. Эйхман молчал, не зная, что ответить. Гитлер обошёл стол и сел на край, почти рядом с ним. — Я смотрел твои отчёты, — сказал он тихо. — Ты хорошо работаешь. Чётко, аккуратно. Без лишних эмоций. — Спасибо, мой фюрер. — Но я не за этим пришёл. Гитлер повернул голову, посмотрел на него в упор. В глазах — та самая бездна, о которой шептались в кулуарах. — Ты знаешь, Эйхман, что такое одиночество на верху? — спросил он вдруг. — Я... не могу знать, мой фюрер. — Никто не может, — Гитлер усмехнулся. — Я окружён людьми, но я один. Все боятся, все ждут приказов.. Никто не смотрит на меня как на человека. Он сделал ещё глоток, поставив стакан. — А ты смотришь. Не как на фюрера. Как на... собеседника. Это редкость. Эйхман сглотнул. Он чувствовал, что происходит что-то, что выходит за рамки любых инструкций. — Мой фюрер, я... — Молчи. Гитлер встал, подошёл к окну, взираясь на тёмный Берлин. В такие моменты ему хотелось вернуться к своей роли художника, вспоминая об акварельных красках, какие так просились нарисовать этот пейзаж. — Иногда мне кажется, что вся эта машина, которую мы построили, — она сожрёт нас самих, рано или поздно. Ты думаешь об этом, Эйхман? — Я выполняю приказы, мой фюрер. — Знаю. Ты хороший исполнитель, поэтому ты мне и нужен. Он повернулся, подойдя к Эйхману вплотную так неожиданно, что последний чуть не начал пятиться. Фюрер положил руку ему на плечо – тяжело, почти по-отечески. — Сегодня ты не исполнитель. Сегодня ты просто человек. Рядом со мной. Гитлер наклонился, не давая переварить. Их губы встретились: коньяк, табак и пот перемешались в винегрете поцелуя. Гитлер осыпал поцелуями его гладкое лицо, усы щекотали Эйхману нос так, что он зажмурился. Потом Гитлер отстранился, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты никому не скажешь, — сказал он тихо. — Иначе... — Я знаю, мой фюрер. Гитлер остановился у двери, словно делая вид, что собирался уходить, отчего Эйхман почти неслышно выдохнул от облегчения. Адольф обернулся, сверяя Эйхмана долгим, масляным взглядом. Рука всё еще лежала на ручке, но он не открывал. — Ты думал, я уйду? — спросил он тихо. — После такого? Эйхман молчал. Он совершенно не знал, что говорить. В голове было пусто, только сердце заколотилось где-то в горле. Гитлер медленно прошёл обратно. Теперь он двигался иначе — не как фюрер, не как вождь. Как двигался бы человек, который точно знает, чего хочет. Он остановился прямо перед Эйхманом. Расстегнул китель, бросил на стул. — Ты боишься? — спросил он, глядя в глаза. — Да, мой фюрер. – голос непривычно дрогнул. — Чего вы хотите? — Хорошо. Страх – это честно. Он взял его за подбородок, заставил смотреть вверх: — Тогда не бойся. Сегодня я не фюрер. Сегодня я просто... я. Он наклонился и поцеловал его снова. Теперь жёстче, требовательнее. Руки уже не спрашивали разрешения — они расстёгивали мундир, стягивали кожаный ремень. — Мой фюрер... — задохнулся Эйхман, больше от изумления, чем сопротивления, когда Гитлер толкнул его к столу, сметая бумаги на пол. — Молчи, — приказал тот, нависая сверху. — Сейчас ты будешь делать только то, что я скажу. Документы разлетелись по полу. Списки, графики, приказы — всё, что составляло смысл его жизни, сейчас валялось под ногами, пока Гитлер сжимал его плечи, вдавливая в столешницу. — Ты даже не представляешь, — прохрипел Гитлер, — как я устал быть Богом. Как мне надоели эти лица, эти взгляды, это «хайль Гитлер»... Я хочу быть просто властью, которая берёт то, что хочет. – говорил Гитлер, бросая слова прямо в губы Эйхмана, а потом добавил шепотом, обжигая уста: — И я хочу тебя, мой друг. Эйхман зажмурился. Было больно, было страшно, но где-то внутри, там, где он сам себе боялся признаться, было ещё и сладко. Гитлер двигался резко, без нежности. Он не спрашивал – он брал. Как брал страны, как брал власть, как брал всё, что попадало в его поле зрения. — Смотри на меня, — приказал он. Эйхман открыл глаза. Сверху на него смотрел тот, чей портрет висел в каждом кабинете, чьё имя произносили с трепетом. Сейчас этот человек был красным, потным, живым. — Запомни этот момент, — выдохнул Гитлер. — Таких друзей, как ты, у меня не было. И не будет. Через мгновение Эйхман услышал над собой плохо сдерживаемый стон, Гитлер отпустил его. Он отстранился, тяжело дыша. Посмотрел на Эйхмана сверху вниз, на этого всегда аккуратного, вычищенного, выбритого, педантичного исполнителя, который сейчас лежал на столе, растрёпанный, как сломанная кукла. — Хорошо, — сказал Гитлер, поправляя одежду. — Очень хорошо. Эйхман не двигался, как парализованный, глаза уставились в щели на потолке, словно это было ему разглядывать интереснее, чем обменяться взглядом с фюрером. Гитлер оделся, подошёл к зеркалу, поправил китель. Коротко посмотрел на своё отражение, потом на Эйхмана. — Завтра мы встретимся на совещании, — сказал он ровно. — Ты будешь делать вид, что ничего не было. Потому что если кто-то узнает – ты умрёшь первым. А потом я. — Я понимаю, мой фюрер, — прошептал Эйхман.