Сомнения

      Джонни сводил Саймона с ума.       Неторопливо и с чувством забрался под кожу, устроился там со всем комфортом, словно так и надо было. Обосновался в голове, заменив собой кошмары и страхи. За это можно было бы поблагодарить, вот только сон лучше не стал — бесконечные смерти и духота гроба сменились на жаркое и вязкое, затягивающее похлеще наркотиков и столь же острое.       На место сдавленных криков, холодного пота и скуренных до фильтра сигарет пришли сжёванные в хлам губы, предательская дрожь и торопливая дрочка в те же четыре часа утра. Каждый раз Саймон вставал под ледяной душ, в нелепой уже надежде избавиться от стояка, и каждый раз вжимался в стену лбом, лихорадочно водя кулаком по члену, подставив спину под холодные струи, в мареве возбуждения кажущиеся царапинами, которые мог бы оставлять Джонни.       С ним никогда не было просто, но всё становилось сложнее после тренировок.       После того, как нетерпеливый и порывистый Соуп выходил на ринг, улыбался широко и призывно, радостно, словно получает медаль и хочет поделиться этим со всеми. Это было то, что Саймон хотел видеть, но не тем, чем казалось: высказанной просьбой, дразнящим и манящим, вызовом. Было частью Джонни, куском его сути — не попыткой оспорить главенство, но проверить крепость хватки, было бесконечным прощупыванием границ, поиском рубежа, за которым Гоуст перестанет его валять по матам и вложит в удары куда больше сил.       Саймон делал всё, что мог. Выжидал, когда Джонни нападёт первым, отводил его удары, провоцировал, гадая, что станет последней каплей в очередной раз — показательная леность, комментарии, напускное нежелание переходить к активным действиям? Что заставит забыть про осторожность, бросаться, как в последний раз, действовать необдуманно и слишком быстро?       После чего выражение лица Джонни потеряет следы веселья и азарта, станет ожесточённым и наглым?       После того как Саймон снова пропустит его мимо, заставив влететь в канаты, не справившегося с собственной инерцией и не рассчитавшего траекторию? После обидного удара в живот, полученного мимо блока? Толчка в спину, когда Джонни захочет сделать красиво, а не эффективно? После подножки, поставленной за то, что сосредоточился только на руках? После пощёчины, когда всё внимание, наоборот, ушло в ноги?       Саймон ловил тот миг, когда улыбка сходила с губ, когда глаза, восторженно открытые, синие-синие, сжимались до щёлочек, в которых бушует море, ловил ту секунду, после которой Джонни уже ни за чем не следит — только кидается. Едва ли не слепо, ничего не оценивая и не выверяя.       Делает выпад, открывая весь корпус, следом бьёт ногой, но слишком высоко, уворачивается, только потому лишь, что Саймон ему это позволяет, и бесится от этого ещё сильнее. Пытается перевести всё в бокс, наносит короткие и быстрые удары, прыгает из стороны в сторону, совершенно не следя за ногами, за что тут же получает по обеим лодыжкам по очереди. Отходит, давая себе время восстановиться. Видит, что так ничего не получается, пытается перевести бой вниз, но Саймон не идёт за ним. Падает из-за собственной ошибки, поднимается и снова нападает — всё так же бессмысленно и беспощадно.       Саймон же только уворачивается, блокирует его выпады или наказывает за оплошности. Выматывает, наблюдает, как Соуп начинает дышать быстро и поверхностно, как пот блестит в волосах и скатывается по вискам и лбу, как капельки срываются и летят в разные стороны. Это красиво, хочется прижаться, слизать, проверить — везде ли он такой, везде ли мокрый и горячий. Саймон знает, что да, везде, и это знание делает всё ещё сложнее.       Джонни устаёт в таком ритме, удары становятся слабыми, он начинает вкладываться в них весь, доворачивать корпусом, открывая бока и спину. Траектория движений от этого тоже страдает — становится округлой и медленной, опасной для самого Соупа. Происходящее и так слабо можно было назвать полноценным боем, но теперь всё внимание Саймона уходит на безопасность сержанта: следит, чтобы он не вывернул ногу на очередном безумном прыжке, отводит его руки так, чтобы он не повредил запястья, смягчает его падения, убирает в последний момент собственные локти.       Это злит Джонни ещё сильнее, это же замечает Прайс, но остановить бой не успевает — Саймон укладывает его лицом в пол и заламывает руку, вынуждая сдаться. Сержант злой и уставший, потный настолько, что вся майка пропиталась, пахнущий так, что последние силы уходят на то, чтобы не уткнуться в его шею и не облизать её.       С каким бы удовольствием Саймон сделал бы это.       С таким же удовольствием мозг ночью мстит — генерирует всё то, что так и не произошло, демонстрирует, каким мог бы быть Джонни, что было бы, будь они наедине, как легко было бы Саймону сделать с ним, уставшим, неспособным сопротивляться, согласным, всё, что так давно хочется. Всё, что кипит внутри, с каждым днём становясь лишь сильнее.       Саймон хотел бы сказать, что это чёртова магия, что нет в Соупе ничего, что могло бы привлекать с такой силой, что он один из многих, с кем приходилось работать, очередной сержант, просто слишком наглый, и оттого самый заметный, но это было бы ложью. Себе Саймон не врал.       Прекрасно знал, как всё началось, великолепно запомнил первую встречу — совсем не тогда, когда она состоялась для Джонни. Раньше, когда Соуп ещё не был Соупом, когда он был мальчишкой, рядовым, действительно одним из толпы, таким же как они, желающих слишком много и мечтающих слишком ярко. В тот день Гоуст запомнил ребёнка и от всей души пожелал ему покинуть армию как можно быстрее.       Не покинул.       Стал напарником — действительно хорошим, собранным и думающим, слышащим приказы; стал другом — понимающим лучше многих, видящим глубже, чем хотелось бы, слышащим слишком хорошо; стал чёртовым наваждением, самым настоящим помешательством, грёбаной зависимостью.       Саймон мог поминутно расписать, как прорастало переживание о целостности тела рядом, как оно развивалось в заботу о настроении, как стало важным знать, что Джонни всем доволен — от еды до кровати в казарме; как сходил с ума, как стало невыносимо без него, как одиночные миссии, раньше бывшие спасением, временем с собой, превратились в наказание. Мог сказать, когда понял Газ. Мог сказать, как и когда это понял Прайс; даже мог предположить, какие выводы тот сделал; что тот предпринял и что — нет.       Как сам не сделал с этим всем ровным счётом ничего, слишком увлечённый новыми для себя чувствами, слишком желающий прочувствовать их все, весь спектр, слишком не желающий возвращаться к тому, что было до Джонни. Оказался слишком жадным, чтобы быть ещё одним другом.       Как понял, что обладания всегда будет мало.       Как понял, что единственный выход, чтобы не перейти черту, чтобы сохранить себя и Джонни — оставаться другом. Стоять в стороне, отказаться от обладания. И самому ненавидеть то, как это звучит: словно он делится Джонни, словно позволяет ему взаимодействовать с миром, словно дозволяет другим быть рядом с ним. Словно у него на это есть право.       Так не могло тянуться долго — это Саймон понимал тоже. Искал выход, думал о том, что перевод — и его, и Соупа — ничего не решит, только добавит вопросов; думал о том, что будет, когда он не выдержит; что сможет сделать Джонни, что сделает Прайс; что потеряет он, Саймон, после этого.       Много думал, Гоуст.       Хотел выход?       Хотел простой и понятный вариант?       Хотел решить проблему раз и навсегда?       Много хотел, Гоуст.       «Жри и не подавись», — сказал мир.       И дал второго МакТавиша.       На, Саймон, жуй и глотай, взаимодействуй, сохраняй рассудок. Сам думай, как это сделать, взрослый мальчик, ну.       Это стало третьим, что Саймон запомнил в деталях — миссию, застывшего со странным выражением лица Соупа, электрический треск, волну жара и грохот, словно от взрыва. Толчок в спину, кинувший вперёд, на Джонни. Знакомый до последней интонации гэльский мат: снизу, сдавленный телом самого Гоуста, и сзади, более грубым голосом. Помнил, как встал, вскинул оружие, загородив Соупа собой. Конвоировал потом второго МакТавиша, назвавшегося капитаном, воспринимая его как угрозу; не давал взаимодействовать со своим Джонни, впервые отпустив себя и прямо запретив влезать.       Как ждал отчёта СБ, аналитиков, генетиков и ещё чёрт знает кого, не способный отойти от Джонни, провожающий его от комнаты и до комнаты, не дающий ступить и шагу самостоятельно. Слишком не понимающий, что происходит, очевидно пользующийся своим положением, превышающий полномочия, игнорирующий логику и здравый смысл.       Помнил, как выслушал вердикт, что МакТавиши — один человек, мы понимаем, что это звучит, как бред, но, господа, выкладки аналитиков ещё можно назвать предвзятыми, но анализы, тесты, ДНК — это всё сразу обмануть не может. Сами разбирайтесь, что с этим делать, наши компетенции всё.       Помнил, как Джоны кружили вокруг друг друга, как поняли, что отчего-то не способны отойти друг от друга далеко.       

***

      — Элти, я понимаю, что это херня полная, — Джонни хлопнул дверью и стёк по стене, — но это что-то нереальное. Я не могу.       — Соуп? — Саймон остался на своей кровати, но отложил нож.       — Гоуст, — спрятал лицо руками, — всё слишком.       — Медленно и с начала, — но, кажется, он уже понимал, что услышит.       — Второй Джон, — скукожился, вцепился в волосы, — с ним всё в разы ярче. Я будто глохну и слепну без него. Будто только с ним открыл глаза. Вижу его, слышу, чувствую — и не могу. Это ненормально. Что мне делать?       Саймон не знает, что делать с собой, он плохой советчик.       — Я не знаю, — смотрит на Джонни и хочет спрятать его от всего мира. — Тебе плохо от этого?       — Мне слишком хорошо, — поднимает голову. Глаза у него шалые, поплывшие, с огромными зрачками. Пьяные и счастливые.       — Ты пил?       — Прайс то же самое спросил, — смеётся, запрокидывает голову, бьётся об стену, но продолжает смеяться. — Нет, я не пил. С ним… так.       

***

      Саймон долго не понимает, как — так. Они взаимодействуют нормально? В рамках нормальности? Как напарники, знающие друг друга слишком давно, понимающие друг друга без слов. Им хватает взглядов, едва заметных движений руками и кивков — словно они соединены проводом. Джонни продолжает общаться со всей базой разом, Джон втягивается следом: многих он знает, если нет — быстро знакомится.       Они тренируются, едят, готовятся к миссиям, живут — теперь вдвоём, всегда и везде.       Саймон начинает чувствовать себя лишним, недостаточным.       И ещё более жадным.       Он ждал, что будет ревновать Джонни, что возненавидит Джона, но даже не мог предпологать, что будет жаждать их обоих. Что то больное и нездоровое, что будил в нём его Соуп, вспухнет, разрастётся, будто язва, чёртовым ядом захватит всё тело, подчинит себе.       Саймон наблюдает за ними.       Следит на миссиях, ведёт сквозь прицел, расчищает им путь, укладывает им противников под ноги, словно жертв божествам. Видит, как они работают, как дополняют друг друга, как более опытный Джон защищает и направляет, занимает его, Саймона, место и делает это с поразительной естественностью.       Видит, как они тренируются, отрабатывают удары, как у Джона получается то, что так и не вышло у Гоуста — научить Джонни работать головой в рукопашном бою, включать всё тело. Видит, с каким нетерпением Джонни идёт к нему на ринг и больше не подначивает Гоуста, не стремится к нему.       Видит, как они отдыхают — смотрят фильмы, говорят одно и тоже и смеются от этого; видит их в тире, спокойных и расслабленных, проверяющих новый прицел; обучающих рядовых, шугающих новобранцев, кушающих, обсуждающих миссию, пьющих в баре.       Независимых ни от чего, кроме друг друга.       Наблюдает, но не понимает, о чём говорил Джонни, пока не застаёт их одних. Пока не находит то, что не предназначалось никому, кроме них самих, запретное и сладкое.       Они красивые. Такие похожие, разные в несусветных мелочах. Джонни надо тянуться вверх, совсем немного, и он хватается за плечи и приподнимается на носочки, ведёт носом вдоль носа Джона, жмётся ближе. Целуются, медленно и со вкусом, неторопливо ласкают губы друг друга, едва касаясь, вдыхая, смотрят в глаза.       Саймон не слышит, но они смеются, шепчут друг другу что-то, сбиваясь на поцелуи и жадные прикосновения, снова говорят, Джон уверенно кивает, и Джонни сжимает его грудь в руках, мнёт, и они оба явно наслаждаются этим, широко улыбаются, слишком увлечённые и довольные, чтобы заметить рядом хоть кого-то.       Надо было уйти, оставить их наедине, но Саймон оказывается слишком слаб для этого, он слишком нуждается теперь в них обоих, слишком оказался жадным, не способным справиться со своими желаниями. Надо было развернуться и тихо выйти, дать им уединение, но Саймон стоял и смотрел, заворожённый их взаимодействием.       Наблюдал, как скользят и переплетаются руки, ласкают смуглые тела, то быстро и грубо сжимают до видимых следов, до громких несдержанных стонов, то медленно и нежно, кончиками пальцев, словно они оба невыносимо хрупкие, словно только так и можно — как с величайшей драгоценностью.       Догадывается, что их дыхание становится поверхностным и быстрым, видит, как соприкасаются их груди, как они трутся. Как размеренные, выверенные движения срываются в хаотичные и заполошные, как Джон прижимает Джонни к себе, обхватывает их члены, дрочит им уверенно, вылизывает шею и пылающее ухо. Как Джонни поддаётся ему, гибкий и тающий, жадный. Как он запрокидывает голову, стонет высоко и долго, толкается бёдрами навстречу. Пытается ласкать в ответ, но срывается. Такой красивый, когда готов кончить, такой нуждающийся в самой малости, хватающий воздух губами, скулящий.       Саймон представляет, как подходит к нему, гладит, обхватывает за шею и держит, не давая глубоко вдыхать, ловит его заполошный пульс, слушает его срывающееся дыхание, чувствует его жар.       Саймон смотрит, как прогибается спина Джонни, как он застывает и выдыхает, как сокращается каждая мышца в его теле. Как опирается на Джона, не способный стоять сам.       Саймон уходит, когда видит, как второй МакТавиш зарывается в волосы Джонни, когда видит трепет в каждом прикосновении, в каждом мимолётном движении, когда видит всю ту заботу, всю ту болезненную нежность — когда видит своё отражение, получившее всё. Ждёт, что от этого будет больно, ждёт выворачивающей, наконец, ненависти, но чувствует только горечь на языке и тяжёлый колючий ком, собирающийся в животе.       Выходит и пытается обещать себе, что это больше не повторится; гонит по кругу мысль о том, что уже получил больше, чем мог желать, увидел то недоступное, к чему не позволял себе стремиться; застывает, когда понимает, о чём говорил Джонни. О какой такой яркости шла речь, про какую нереальность он говорил.       Давит в себе хриплый болезненный смех, осознавая, что никогда не сможет дать ничего из так необходимого — открытости, чувственности, честности. Всего того, что Джонни заслуживает, всего того, чего он достоин, всего того, что ему действительно нужно. Саймон не сможет вот так, открыто и откровенно, с ним всегда будут маска и тысяча невысказанных границ. Он не может даже в базовое человеческое, он не сможет… так.        Он отступает.       Создаёт дистанцию, пытается выстроить привычные стены обратно, отгородиться не только от Джонов, но и от всего мира.       Не справляется.       Цепляется за Джонни, чувствуя, как тот ускользает сквозь пальцы.

***

              — Гоуст, — Джонни ловит его в коридоре, тянет за рукав в сторону.       — Соуп, — хочет стряхнуть его руку, но в итоге только проводит по ней пальцами, едва касаясь.       — Вечером хотели в бар, — Саймону кажется, что Джонни тянется к нему в ответ, будто тоже хочет коснуться. — Ты с нами?       — Я подумаю, — пальцы с рукава перетекают на запястье, словно Джонни хочет забраться под перчатку, но быстро отпускает руку.       — Я буду ждать, — улыбается широко и радостно, но Саймон может думать только о том, что так же он улыбался Джону.       В бар он не идёт.       

***

      — Ты слишком много думаешь, — второй Джон заходит в комнату без стука и уверенно садится на стул. В какой момент это стало нормальным? — Для слепого.       — А ты слишком нагл на чужой территории, — Саймон снова на кровати и снова смотрит на Джона.       — Не критично, — подхватывает чужой нож с чужого бедра и вертит в пальцах, — так вот. Ты не о том и слишком много думаешь.       — Вот как? — изображает слабое удивление.       — Я свой шанс уже проебал, — Джон подкидывает нож и ловит за лезвие, протягивает его обратно Саймону. — Держи.