Смотри на звёзды, Джонни

      Машина тряслась и виляла, как на чёртовых русских горках, словно под колёсами были адская преисподняя и райские воздушные ямы, а не укатанная грунтовка. Джон одной рукой держался за потолочную ручку, другой вцепился в сидение, и молился, чтобы очередная выбоина на дороге не стала причиной знакомства его макушки с потолком. Шлем катался по заднему сидению и всем своим видом намекал, что снимать его было действительно плохой идеей.       Что ж, Джон крупно недооценил бездорожье, гордо названное кем-то «федеральным шоссе». Больше, чем разворчаться на американцев, хотелось только сойти, наконец, с чёртового аттракциона, а потом занять место водителя, потому что можно же было вести их чуть лучше, чем грёбаные брёвна!       Ага, выйди и докажи это Гоусту.       Выбери аргументы, тщательно обдумай формулировки, подбери слова, выстрой их в связные предложения, выдай их с наиболее возможной нейтральной интонацией и получи в ответ «нет». Только сегодня и только сейчас, специальная акция для сержантов армии Великобритании, служащих в подчинении особо неразговорчивых лейтенантов, — скажи пять сотен слов и получи одно в подарок!       Звучит просто потрясающе, надо будет обязательно брать ещё.       Это же такая супер редкая акция!       Машина вихляет в сторону, подскакивает из-за очередной ямы, которую Гоуст делает вид, что пытался объехать, и Джон шипит особенно раздражённо.       — Да чтоб тебя, элти! — и встречается-таки головой с крышей. — Стой, чёрт тебя дери!       — Время, — Гоуст рулит дальше, едва ли кинув косой взгляд на своего сержанта.       — Хуемя, Гоуст, я сейчас блевану, — Джона не мутит, но желание остановится хоть на пять минут выжимает из него эту маленькую ложь.       — Как тебя в САС взяли, — это не вопрос.       — Мы всё равно быстрее графика идём, нам ещё эвак сколько ждать, — очередная кочка кидает Джона на приборную панель, ремень безопасности больно врезается в грудь. — Блядь, элти, пожалуйста!       Машина тормозит сразу, но плавно — гораздо плавнее, чем ехала до этого всю дорогу.       — Волшебное, мать его, слово, — Джон не выходит, опускает стекло в своём окне и высовывает из машины по пояс, жадно вдыхая ночной свежий, благослови его Господь, воздух. Единственное, что его сейчас беспокоит — почти отбитая задница. Сиденье добыли словно из позапрошлого века — всё бугристое и твёрдое.       В темноте почти ничего не видно, фонарей вдоль этой, прости Господи, дороги, конечно же нет, только свет фар даёт разглядеть лес и небольшой участок впереди, но на всё это Соуп насмотрелся на вечность вперёд, так что он задирает голову и пялится на звёзды, подёрнутые полупрозрачными облаками. Они подмигивают, составляя довольно забавные штуки на Морзе.       — Долго ещё? — голос Гоуста сильно заглушен.       — Минутку, — но Джон устраивается комфортнее — забирается на сиденье с ногами, стряхивает обувь, чтобы было удобнее, упирает локти в широкую дверцу.       — Время, Джонни, — элти говорит негромко, но надоедливо. Соуп молча брыкается в ответ, намекая, чтобы ему не мешали.       Сперва он даже не понимает, что не так — в рёбра что-то неприятно упирается, и какие-то секунды Джон думает, что опустил стекло недостаточно низко, пошевелился криво и оно упёрлось в место, куда врезался ремень, но затем до него доходит, что ничего подобного — оно просто едет вверх, зажимая его у потолка.       Пытается рвануться вперёд и назад, в бока, но бронированная дрянь держит хорошо и довольно опасно — очередная заполошная попытка выбраться намекает болью в рёбрах. Дёргает ручку двери — та оказывается заблокирована.       — Какого чёрта, элти? — шипит, вывернув голову в сторону щели между стеклом и крышей.       — Любуйся звёздами, — голос Гоуста почти не разобрать, зато его движения отлично ощутимы. Руки забираются под живот, расстёгивают ремень и молнию, тянут штаны с задницы. Джон не собирается терпеть это непотребство — бьёт ногами назад, но попадает только по бронежилету, а ему босые ступни едва ли могут нанести хоть какой-то вред. Гоуст прерывает всё, перехватывает за лодыжки и ремнём Джона же стягивает их, опутывает чем-то ещё, скорее всего ремнём безопасности и пристёгивает — отчётливый щелчок слышен даже снаружи машины. Соуп профилактически дёргает ногами, но они оказываются зафиксированы.       Сделал это всё Гоуст молча, фраза про звёзды повисает между ним и задницей Джона, словно чёртова шторка у проктолога.       — Элти! — Соуп колотит руками по двери, но толку от этого никакого, только вибрация от ударов неприятно передаётся в рёбра. Приходится остановиться и упереться ладонями для устойчивости.       Голая задница поджимается, и Джон не смог бы сказать, сколько в этом действии было инстинктивного, и сколько — контролируемого сопротивления неизбежному. Чёрт возьми, какого хрена? Он что, действительно только и может, что ждать? Чего, хотя бы?       Как будто не очевидно, браво аналитическим способностям сержантов армии Великобритании!       — Эй, Гоуст? — выворачивать шею и тело в такой позе неудобно, но и орать на весь лес… неловко? Да о чём он вообще? Что ему неуютно? В пустом лесу верещать? А торчать с голой жопой — верх уюта и удобства, действительно!       — Да? — в его голосе всё спокойствие мира. Джон слышит какое-то шуршание, хлопки, звуки расстёгивания и застёгивания молний.       — Что ты делаешь? — вопрос получается тревожно-заискивающим, дрожащим и совершенно жалким. Сержанты армии Великобритании так звучать не должны были, но вот, полюбуйтесь — один такой торчит из машины. Служебной, блядь.       — Любуйся звёздами, Джонни, — поджатой задницы касаются ладони без перчаток. Мнут почти спазмированные булки так, словно это совершенно нормально. Весьма аккуратно, приятно даже, но Джон согласился бы сказать это, будь они в кровати, а не тут.       Тут, блядь.       Отличная характеристика для такого места и таких обстоятельств.       — Элти? — трагичным шёпотом пробует воззвать к голосу разума. — Может не здесь?       — Здесь.       Один едва слышный выдох перед укусом вместо тысячи слов.       Джон взвизгивает от силы, с которой зубы вцепились во внутреннюю часть ноги, когда другое бедро оцарапала задранная маска. Звук разнёсся по тёмному лесу и сразу начало казаться, что кто-то наблюдает — внимательные глаза мерещились то почти у земли, то в провалах между деревьями, то среди звёзд. Подбородок встретился с грудью, Джон зажмурился, чувствуя, как красное заливает всё лицо.       Укушенное место пекло и горело, ощущалось влажным и пульсирующим. Горячий язык прошёлся по царапине, оставшейся от маски, разгоняя чёртов табун мурашек по всему телу. Тепло разлилось по венам, заставив член реагировать — наливаться кровью и приподниматься.       Что-то было в этом.       Что-то острое в чувстве собственной беспомощности.       Что-то обжигающее в ощущении полного контроля над собой, в невозможности сопротивляться.       Дыхание становилось тяжёлым, хриплым. Вдохнуть полной грудью не получалось, оставалось хватать воздух маленькими порциями, едва ли достаточными для военного.       Ладони вернулись на задницу, огладили ласково, обвели, направляя копчиком вверх, заставляя раскрыться сильнее. Джон не смог сопротивляться этому, поддался, неожиданно послушный, гибкий в правильных руках, податливый, если знать, что с ним делать.       Гоуст знал.       Очень хорошо знал.       Возможно — слишком.       Вёл ладони ниже, разводя ноги Джона в стороны, раскрывая для себя.       Руки соскальзывали, но Соуп только переставлял их обратно, уже не сопротивляясь, постепенно расслабляя бёдра.       Саймон отстранился на миг, затем вернулся горячим дыханием, пришёл нежными поцелуями, вернул язык — медленный и ласковый, чертовски неторопливый, такой горячий, такой нужный, такой блядски недостаточный.       Джон жмурился и скулил, кусал губы, заталкивая в глотку мольбы — рано-рано-рано, невозможно рано. Если сорваться, если позволить себе, то Саймон только замедлится больше, будет касаться едва заметно, трепетно, словно перед ним керамическая ваза, уже надколотая, словно не склеил всё золотом сам, не залил каждую трещинку.       Молить нельзя, но как же хочется.       Просить о руках, что разведут ягодицы в стороны, раскрывая как надо, просить, чтобы язык перестал скользить по краю, чтобы толкнулся внутрь, сильно и быстро; чтобы сильные пальцы, удерживающие на месте, оказались рядом с языком, скользили в давно готовое принять, в мокрое и жаждущее. Просить о силе, просить о заботе, просить обо всём, уже не разбирая, чего хочешь, и что дают.       Саймон мучительно нетороплив и последователен — раскрывает под себя уверенно и блядски медленно.       Джон запрокидывает голову, сипит и хватает ртом воздух, когда влажные, желанные, пальцы проникают внутрь. Чувствует каждую фалангу, может по памяти рассказать про каждый шрам, изученный глазами и языком; чувствует костяшки, скользящие по ягодице, чувствует вторую руку, нежно оглаживающую бёдра.       Чувствует касания губ — едва ли это можно назвать поцелуями — сухие и долгие, каждое совпадает с вытягивающим душу — блядски неторопливым — движением пальцев по простате.       Теряется в происходящим, пытается подаваться на встречу движениям, хочет ответить, но всё что может — принимать. Принимать пальцы, принимать поцелуи, принимать укусы, принимать нежность и ласку, принимать силу и контроль.       Едва ли понимает, что стекло скользнуло вниз, и теперь Джон лежит на двери грудью; что ноги свободны, что упёрся куда-то в пол; что сам неторопливо раскачивается, надеваясь на пальцы.       Джон чувствует, как губы скользят по копчику, как язык оставляет мокрые следы, холодящие кожу, но жгучие под ней. Чувствует, как зубы прикусывают мягко, не оставляя следов.       Вскрикивает, громко и пронзительно, когда Саймон кусает со всей силы.       — Элти! — оборачивается на него, пьяный, возмущённый и го-лод-ный. Гоуст ухмыляется едва заметно, показательно облизывается.       Откидывается на спинке, сукин сын, расслабленный и довольный, демонстрирует, что ничего больше сам не будет делать. Ебучим носовым платком неторопливо протирает пальцы — старательно, каждую фалангу отдельно. Где-то на втором у Соупа сдают нервы, он выдёргивает тряпку и кидает её на приборную панель.       Вот это вот всё — степенность и основательность — надо было оставить для постели, а не для грёбанного секса в грёбанной машине!       Джон шипит на Гоуста, перегибается, дёргает рычаг под сиденьем, заставляя его отъехать назад, давая больше пространства.       Дальше всё быстро и неуклюже, хаотично и торопливо — взбирается на элти, расстёгивает дурацкий ремень и дурацкую молнию. Скрипит зубами, гнётся в узком пространстве, и ругается, когда член не входит сразу, потому что очевидно, блядь, что делать это так — не-у-до-бно. Замирает на сладкие мучительные секунды, когда — входит.       — Блядский боже, — Джон хватается за плечи Гоуста, застывая так — изогнутым из-за руля, упирающегося в спину, с макушкой у потолка, с пульсирующим членом в заднице. Свой поджимается куда-то к бронику, горячий и влажный. Соуп чувствует, как с головки подтекает, и от всей души надеется, что страдать со следами будет только Гоуст.       — Можешь просто Саймон, — улыбается, растягивает губы в улыбке, а следом и шрамы на лице, превращая его в гротескную маску. Запрокидывает руки за голову, сползает ниже и подаётся бёдрами вверх.       — Чёрт бы тебя побраааааал, — это сильно, почти слишком, почти чересчур.       — Нет, Джонни, тебя, — и снова вверх, застыв так, не дав сняться из-за потолка.       Дальше — сильнее, ниже — больше, глубже и жёстче. Жутко неудобно, но ничто бы не остановило Соупа.       Не сейчас, ни когда удовольствие разливалось по всему телу, ни когда перед глазами всё мутилось. Лицо Саймона расплывалось, щёки были мокрые и горячие.       Броник мешался, цеплялся за руль, сковывал движение, но остановиться?       Прервать это правильное, абсолютно идеальное скольжение, остановить это прекрасное давление ровно в простату?       Нет-нет-нет…       — Сай-Сай-Сааааймон, — всхлипы дрожали в горле, срывались судорожным рыданием. — Пож-пожалуйста…       — Вот так, продолжай, — пальцы пробежались по лицу, собирая слёзы, толкнулись в рот, надавливая на язык и скользя в горло. — Хороший мальчик.       За интонации, с которыми с губ Саймона стекали эти слова, Джон продал бы душу — заложил бы не спрашивая, лишь бы слышать всегда. Особенно — сейчас, когда всё тело горячее и чувствительное, когда пальцы скользят к горлу и обратно, когда из таких необходимых прикосновений, из блядски нужного контакта кожи к коже, так ничтожно мало.       И так много, так сильно.       Джон цепляется за руку Гоуста, двигается, как может, неуклюже и торопливо, слишком порывисто, давится слюной и загнанным дыханием.       Хочет, чтобы сейчас не заканчивалось никогда.       Хочет чувствовать Саймона всем собой, каждым миллиметром кожи; ненавидит броню и одежду.       Хочет быть с ним, им, в нём — забраться под кожу, знать, что в этой загадочной голове только он.       Хочет…       Гоуст отбирает руку, хватает за горло; Гоуст другой ладонью фиксирует бёдра, вдавливая пальцы в кость; Гоуст всё контролирует. Джон упирается в его плечи, сипит и при-ни-ма-ет.       Каждый толчок, каждый след, каждый тихий хриплый стон.       — Эл-ти, пожа… — Саймон понимает.       Притягивает к себе, обнимает, целует.       Скользит языком в рот, хорошо и правильно, горячо и так-как-надо: жадно присваивая, не давая ответить, контролируя каждый хриплый вдох.       — Давай, мой хороший, — руками обхватывает ягодицы, меняет угол, толкается в простату, проскальзывает по ней и дальше, глубже, по самый корень, выжимая из Джона сдавленный вой. — Сладкий, какой же ты… Мой.       Кусает за шею, за мышцу, так что это не скроешь никакой футболкой, и этого оказывается достаточно.       Так невыносимо правильно.       Джон ощущает оргазм как маленький взрыв, будто кто-то засунул С4 ему в позвоночник, и она сдетонировала — обожгла всё тело разом, бросила куда-то через край, выжгла к хренам нервные окончания, а потом затянула обратно — в пустой и дрожащий кусок мяса, сокращающийся каждой мышцей, слабый и скулящий.       — Ебучие звёзды, — потому что С4 показала их Джону — прямо в мозг.       — Смотри на них чаще.       Между ними мокро и горячо, в заднице печёт и точно будет течь.       У Джона сейчас нет сил слезть на соседнее сидение, и он лежит лицом в шею Саймона и прихватывает горячую вкусную кожу губами, слизывая редкие капли пота. Лежит, мягкий и разнеженный руками элти, чувствует размеренное тепло горячей ладони у копчика, чувствует пальцы, перебирающие волосы на затылке.       — Сколько у нас времени? — голос сорванный хриплый.       — Достаточно, — Саймон не даёт подняться, только выходит, протирает потёкшую задницу своим платком и помогает натянуть штаны. — Лежи пока.       — Угу, — Джон прикрывает глаза, уговаривая себя, что это ненадолго, пристраивает руки под затылком Гоуста.       Он чуть-чуть полежит вот так, подышит элти, а потом пересядет нормально, и они поедут.       Ещё немножко, пару минут…