Пофиг и Стыдно

ПОФИГ И СТЫДНО

Кухня у меня маленькая, как совесть у чиновника в отпуске. Стол - из тех, что выдержали и компот, и слёзы, и один раз - чужую “правду”, которая пришла без приглашения и осталась ночевать. Чайник шипит, будто старый сосед по лестничной клетке: ему всегда есть что сказать про нравственность, но он делает вид, что просто кипит. Я ставлю две кружки. Себе - “держись, взрослый”, ему - “не драматизируй, сынок”. Обе одинаковые, потому что судьба любит экономить на реквизите. Никита сидит на табурете - восемнадцать лет, пружина в человеческом обличье. В этом возрасте люди ещё не знают, что на “просто подумать” уходит половина жизни, поэтому думают быстро и громко. Он поджал ногу, смотрит на кружку, как на магический шар: “ну давай, покажи мне будущее, только без рекламы и кредита”. -Слушай, - говорит Никита и делает лицо, как будто сейчас достанет из кармана гранату и аккуратно положит на стол. - А можно вопрос? -Можно, - киваю. - В этом доме нельзя только две вещи: стучать ложкой по чашке и писать бывшим после полуночи. Ложка призывает духов, а бывшие - демонов. Хотя, если честно, это один и тот же отдел в аду. Он ухмыляется и, конечно, стучит. Один раз. Чисто чтобы жизнь не расслаблялась. -Вся жизнь, - говорит он торжественно, как диктор советской хроники, - проходит между “пофиг” и “стыдно”. Я вскидываю бровь. -Так, - говорю. - Ты где такого набрался? В TikTok-университете на факультете “экзистенция и нервный тик”? -Сам придумал, - обижается он. -Тогда снимаю шляпу, - говорю. - Обычно в восемнадцать придумывают только две вещи: “я особенный” и “я умру один”. Ты хотя бы формулируешь красиво. Никита машет рукой, как будто отгоняет муху под названием “взрослые с их сарказмом”, и добавляет: -И это стыдно. Я наклоняюсь вперёд. -Что именно? Жизнь? Фраза? Или что ты вообще родился и теперь обязан платить коммуналку за существование? Он вздыхает, как маленький кот, которого заставили объяснить математику. -Всё, - говорит. - Вообще всё. И… хотя… Он делает паузу, как настоящий драматург: “сейчас будет поворот сюжета, держитесь за перила”. -Хотя пофиг. Я улыбаюсь. Вот он - девиз поколения: “мне всё равно” сказанное голосом человека, которому очень не всё равно. Это как наклеить на сердце стикер “не трогать”, но написать его маркером по живому. -Слушай, Никит, - говорю, - ты сейчас описал всю человеческую психику одним дыханием. Психологи тебе должны платить роялти. И отдельно премию за краткость. Он смотрит на меня, как на подозрительного дядю, который слишком спокойно реагирует на конец света. -А ты не считаешь, что это... ну… ужасно? -Ужасно? - я делаю вид, что думаю. - Нет. Ужасно - это когда ты открываешь холодильник и понимаешь, что там только кетчуп и стыд. А у тебя хотя бы есть пофиг. Это уже рацион. Никита фыркает. Отлично. Человек начал смеяться - значит, он ещё не превратился в памятник собственным тревогам. -Ладно, - говорит он, - объясняю. Я гей. И у меня постоянно: то пофиг, то стыдно. -Ага, - киваю. - Классика жанра. Как сериал: сезон “пофиг”, сезон “стыдно”, спешл-эпизод “а вдруг мама узнает”, новогодний выпуск “я просто один, и это нормально”, и где-то там ещё скрытая серия “я пишу ему в три ночи и потом удаляю сообщение”. Никита краснеет. -Откуда ты… -Я старше, - говорю. - У меня подписка на человеческие глупости. Премиум. Без возможности отмены. Он тихо смеётся и говорит: -Но почему так? Почему я не могу просто… жить? Я делаю глоток чая. Чай горячий, честный, без подтекста - редкая вещь в этом мире. -Потому что “пофиг” - это бронежилет, - говорю. - А “стыдно” - сигнализация. И обе системы придуманы для защиты. Просто иногда они начинают работать как бабушки на лавке: всё замечают, всё комментируют, и никакой кнопки “заткнись” в комплекте. Никита кивает, но видно: он хочет конкретнее, как инструкция от микроволновки. А жизнь - не микроволновка. Там всё на глаз и на нервах. -Так, - говорю. - Давай по-простому. “Стыд” бывает двух видов. Твой и чужой. -Чужой стыд? - переспрашивает он. -Да, - киваю. - Твой стыд - это когда ты реально накосячил. Обидел человека, соврал, сделал гадость, и внутри такой: “фу, я был как чайник без воды”. Это полезно. А чужой стыд - это когда ты просто существуешь, а тебе уже стыдно. Потому что кто-то где-то когда-то решил, что твоё существование надо опечатать печатью “нельзя”. Никита сидит и моргает, будто ему впервые показали, что небо - это не потолок. -А “пофиг”? - спрашивает он. - Оно тоже бывает… твоё и чужое? -О да, - говорю. - “Пофиг” тоже двух видов. Здоровое и “я сейчас сломаюсь, поэтому делаю вид, что мне всё равно”. Он улыбается, но в глазах у него всё равно тревога, как фоновой шум в старом телевизоре. -Я иногда думаю, - говорит он тихо, - что было бы проще быть “как все”. Я смотрю на него. Хочется достать из шкафа табличку “осторожно, клише”, но он не виноват. Он правда так чувствует. -Никит, - говорю, - “как все” - это мираж. Это как идеальная фигура у людей в рекламе йогурта. Она существует только в монтажной. В реальности все кривые. Просто кто-то кривой гордо, а кто-то кривой со стыдом. Он хохочет, и это хорошо - смех у него не злой, а живой, как щенок, который ещё не знает слов “позор” и “общественное мнение”. -Но я… - он подбирает слова. - Я иногда чувствую, что мне стыдно даже когда мне хорошо. Вот тут я внутренне матерюсь. Тихо, аккуратно, как воспитанный человек. Потому что это не шутка. Это яд в красивой упаковке. -Это потому что тебе кажется: удовольствие надо заслужить, - говорю. - Будто радость выдаётся по талонам. “Предъявите страдания, пожалуйста, без этого счастье не выдаём”. Никита смотрит на меня и кивает. Слишком знакомо. -И ещё, - продолжает он, - мне бывает стыдно за то, что я стыжусь. Это вообще как? Я не выдерживаю и смеюсь. -Это, Никит, называется “стыд-матрешка”, - говорю. - Открываешь стыд - внутри стыд. Открываешь его - снова стыд. И в конце маленький стыдик размером с горошину, который шепчет: “ты вообще зачем живёшь”. Это изобретение человеческого мозга. Мозг - хитрый гад. Он любит игры, где ты всегда проигрываешь. Никита улыбается, но потом сразу серьёзнеет: -И что делать? Я пожимаю плечами. -Делать то, что люди делали всегда, - говорю. - Учиться различать. Смотри: если тебе стыдно и ты хочешь исправиться - это твой стыд. Если тебе стыдно и ты хочешь исчезнуть - это чужой стыд. Он тебе не принадлежит. Его просто повесили на тебя, как чужую куртку на рынке: “носите, вам идёт”. -А если мне пофиг? - спрашивает он. -Если тебе пофиг и тебе легче дышать - это норм. Это твоё “не лезьте ко мне в душу грязными руками”. А если тебе пофиг и ты становишься холодным, грубым, злым - значит, тебе не пофиг. Значит, ты устал. И твоя усталость надела маску философа. Никита сидит, крутит кружку, как будто там ответ. И вдруг говорит: -А ты… ты где живёшь? В смысле… в этом коридоре? -Я? - я хмыкаю. - Я там прописан. Иногда даже коммуналку плачу. У меня там сосед - тревога. Он шумный. А ещё есть подъездный кот - самоирония. Он меня спасает. Никита смеётся. -Самоирония - это кот? -Конечно, - киваю. - Она приходит, когда ты начинаешь слишком серьёзно относиться к себе, и делает: “мяу” - и ты такой: “ладно, я не бог, я просто человек, который забыл купить хлеб”. Он вдруг говорит: -Мне страшно. -Нормально, - отвечаю. - Страх - это сигнал. Просто не надо делать из него начальника. Пусть будет охранником. Но не директором. Он замолкает. В кухне становится тихо, как в старом подъезде после того, как выключили свет и все притворились, что их нет дома. Потом Никита тихо произносит: -Вся жизнь проходит между “пофиг” и “стыдно”. И это стыдно. Хотя… Он смотрит на меня, и глаза у него уже не такие колючие. Он улыбается. -Хотя пофиг. И мы смеёмся оба. Потому что в этой фразе - вся правда, вся нелепость и весь человеческий способ не сойти с ума. Никита допивает чай, встаёт, надевает куртку. На пороге оборачивается: -Мне сейчас… не стыдно. Я киваю. Не делаю из этого праздник с шариками, потому что в таких вещах лучше без фанфар. Но внутри у меня мягко: как будто кто-то поставил ладонь на плечо и сказал “всё нормально”. -Запомни, - говорю. - Завтра снова может быть стыдно. Это не отменяет сегодня. Сегодня было настоящее. А завтра… ну. Я улыбаюсь. -Завтра посмотрим. Хотя… пофиг. Он смеётся и уходит. Дверь закрывается. Я остаюсь на кухне, смотрю на две пустые кружки и думаю: вот так и живём. Между “стыдно” и “пофиг”. Как между двумя остановками автобуса, который всё равно опоздает. И пока он опаздывает, можно хотя бы смеяться. Потому что если не смеяться - останется только стыд. А это, как ни крути, уже совсем не пофиг.