Без сантиментов

Поместье «Двенадцать дубов» в тот день было воплощением земного рая. Солнце, стоявшее в зените, заливало белые колонны усадьбы таким ослепительным светом, что дом выглядел высеченным из цельного куска опала. Воздух был настолько густым от аромата цветущих роз, жимолости и магнолии, что его, казалось, можно было пить, как сладкое крепленое вино. Повсюду слышался смех, отголоски бесед джентльменов, шелест кринолинов дам, звон серебра о тонкий фарфор. Домовые негры суетились в коридорах, скользя вместе с тенями; будь здесь Мэмми – где-то там грохотали бы ее громогласные приказы, но у Уилксов даже негры были тихие. Скарлетт стояла в библиотеке, глядя на Эшли Уилкса, и впервые видела не золото его волос, а бледность его нерешительного рта. В нос бил пыльный запах старых книг — Скарлетт никогда не была их фанаткой. Вся эта комната скоро, судя по всему, рассыпется в прах, как и какая-то часть ее души. Совсем крошечная. Пустяковая. Даже думать о ней было бессмысленно. — Мелани — как я, — шелестел в это время Эшли, его голос был сух, как засушенный цветок между страницами Библии. — Мы понимаем друг друга… Слушая его рассуждения о «родстве душ» и «тихой гавани» Скарлетт видела уже не благородного рыцаря, а бледное отражение своих снов. Эшли говорил о мире, который состоял из грез, в то время как ей нужны были дела. Доказательства его любви. А он… Просто мямлил! В его глазах Скарлетт прочла не любовь, не благодарность и облегчение от раскрытых карт, а страх. Страх перед ее чувством, перед ее страстью, которую он не мог ни приручить, ни разделить. — Значит, вы выбираете ту, кто слабее вас, чтобы не казаться себе ничтожеством? — сказала она, и ее голос не дрогнул. — Что ж, Эшли, вы правы — мы слишком разные. Я хочу жить, а вы — только грезить. Хотелось бросить в него вазу, которая так удачно стояла прямо под рукой, но Скарлетт только поправила сбившееся кружево на рукаве и вышла из библиотеки прежде, чем Уилкс нашел слова для защиты и оправдания. На террасе ее нагнал Чарльз Гамильтон, о котором Скарлетт успела позабыть, задыхающийся от жары и своих невыраженных чувств. — Мисс Скарлетт! Я должен вам сказать... — Скарлетт остановилась и посмотрела на него. — Я не могу дышать без вас! Вы станете моей женой? Чарльз был похож на перекормленного щенка, готового служить за один ласковый взгляд. Еще утром она могла бы согласиться — просто чтобы досадить Эшли, чтобы хоть раз вывести его из себя, хоть раз застать отпечаток ревности и безумия любви на лице... Но теперь эта мысль казалась ей абсурдной. Зачем ей этот мальчик, все эти мальчики? — Чарльз, не будьте дураком, — мягко, но беспощадно и без тени кокетства сказала она. — Идите к своей сестре, выпейте пунша и забудьте о том, что когда-либо говорили со мной. Она оставила его стоять в пыли, а сама направилась к тенистым дубам, тем самым, что и дали имя этому царству самых слабых представителей сильного пола. — Вы только что уничтожили двух джентльменов за пять минут, мисс О’Хара. Скарлетт вздрогнула: она не заметила хищника, притаившегося в густой тени. Ретт Батлер не скрывал ухмылки и не стеснялся своего прямого жадного взгляда. Она ответила ему тем же: посмотрела прямо и не отвела кокетливо глаз. — А что, мистер Батлер, вы хотите предложить себя в качестве третьего? Собеседник только довольно рассмеялся. — Нет, мисс О'Хара. Я лишь вызвался констатировать факт. — Он достал сигару, со вкусом закурил и медленно выдохнул дым по ветру, в противоположную от нее сторону. — Некоторые люди строят замки из воздуха, а некоторые — рушат их, чтобы строить на твердой земле. Вы, кажется, из последних. В ее душе что-то откликнулось на эти слова, но все-таки Скарлетт решила дела вид, что осталась в тенях дубов совершенно одна. В глазах Ретта Батлера разгорался огонек азарта.

***

Когда мужчины ушли на фронт, Скарлетт осталась в Таре, и это поместье стало ее личным полем боя. Пока сестры бегали в кружки по шитью и бесконечно шили, шили и шили флаги и повязки, упаковывали это вместе с едой и другими припасами, а потом с молитвами и всхлипываниями передавали в отправку; пока все обсуждали «наше святое дело»; пока мать читала Библию главу за главой, пока отец пропадал днями и ночами на собраниях, посвященных все тому же «святому делу» — Скарлетт заставила негров пахать практически круглосуточно. Она прятала их и затыкала рты, когда на горизонте показывались рекрутеры, а потом вновь нещадно гнала их работать. В ее руках плеть не свистела, а пела, выгоняя рабов на поля с первыми лучами солнца и не выпускавшая их с полей, пока не будет собрана дневная норма, которую Скарлетт научилась высчитывать. Ей многому пришлось учиться, к счастью, отец был из семьи тех еще дельцов, да и сам по себе был не промах. Только старый. Слишком очарованный идеями старого мира, который уже никогда не будет прежним. И старый. Поэтому Скарлетт научилась вести книги учета, быстро считать в уме, продавать урожай по ценам, которые диктовала сама — и игнорировать презрительные взгляды соседей и шепот о том, что «леди так не поступают». Когда дела для всех стали идти еще хуже, когда все соседи заметались испуганными кроликами между своих поместий тут и там, Скарлетт продолжала удерживать порядок на полях и в стенах Тары. О ней стали шептаться за спиной даже сестры, даже родители, но Скарлетт было все равно. Давно прошли те дни, когда злые языки могли выжать слезы из ее сердца. Важнее всего ей было остаться на плаву в этом великом всеюжном потопе. Когда блокада окончательно сжала горло Юга, когда на кухнях не осталось ни крошки, когда у врачей закончились все лекарства, когда хозяева многих рабов и акров земли стали латать прохудившуюся обувь и ставить заплатки на платья, в Тару приехал Ретт Батлер. И он не пришел спасать. Он пришел зарабатывать. Скарлетт его понимала – и встретила его как торговец торговца. — Вам нужен хлопок, мне нужны золото и оружие, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, а потом добавила: — И никаких сантиментов, Батлер. Только дело. В ответ он только довольно рассмеялся, словно ждал именно такой встречи, и протянул ладонь для рукопожатия. Скарлетт без стеснения, по-мужски, пожала руку в ответ. Они стали партнерами. Ретт помогал ей сбывать хлопок через блокаду, а Скарлетт превратила Тару в перевалочный пункт для товаров, которые становились дороже с каждым часом. Ночами, когда другие спали, плакали или молились, Скарлетт и Ретт сидели за бумагами, разложенными на старом дубовом столе в большом зале: карты маршрутов, расписки, отчеты о ценах на хлопок и оружие, послания от информаторов... Она поражала его своей хваткой, он — своей беспринципностью. — Вы бы выжили на Диком Западе, Скарлетт, — однажды заметил Ретт, глядя на нее через облачко сигарного дыма. — И даже процветали бы там. — А вы бы процветали везде, где есть что красть, мистер Батлер, — ответила она, не отрываясь от подсчетов. Между ней и Реттом не было романтики, ничего кроме азарта двух игроков, поставивших на кон все. Было очевидно: настали черные дни, и только у них доставало сил держать лампу достаточно высоко, чтобы светить и себе, и тем счастливцам, которые оказались рядом.

***

Когда Эшли прислал письмо из плена, полное философских раздумий о «гибели рыцарства» и скрытых жалоб, Скарлетт использовала его, чтобы разжечь камин.

***

Скарлетт была в Атланте, когда небо окрасилось в багровый цвет пожаров. Она приехала, чтобы забрать свое: вклады в банках, которые она успела перевести в золото — и окинуть последним взглядом склады, которые принадлежали ей через подставных лиц. Скарлетт не питала иллюзий на их счет: они сгорят — но она отстроит их заново. И больше, куда больше. Вокруг рушился мир: оседали на землю дома, люди из общества превратились в толпу, янки поджигали город с нескольких концов, город задыхался от дыма и криков, по улицам неслись подводы с ранеными, пахло порохом и смертью — но Скарлетт хотелось хохотать. Ей не нужно выживать! Ей не нужно метаться испуганной и загнанной охотниками дичью! Ей не нужно думать о том, что будет завтра — она и так это знает! Скарлетт была у вокзала, когда к ней пробился Ретт на лошади, взмыленной от бега. Даже в хаосе он оставался невозмутимым, верным себе хладнокровным циником: — Пора уходить, Скарлетт! Шерман будет здесь через час. Вы взяли свое золото? — Взяла, — она похлопала по тяжелой сумке, пристегнутой к седлу. — Но сначала, Ретт, посмотрите на этот город. Он горит! Завтра здесь ничего не останется, кроме пепла. А послезавтра людям понадобятся доски, кирпичи и хлеб! — Вы поистине дочь дьявола! — Ретт рассмеялся, и в этом смехе было восхищение. Они прорывались через горящие предместья. В какой-то момент мимо них пронеслась повозка с беженцами. В ней Скарлетт мельком увидела Мелани Уилкс: бледную, испуганную, прижимающую к груди маленький сверток, видимо, младенца. На мгновение их взгляды встретились. В глазах Мелани была мольба о помощи, но Скарлетт не остановилась. У Мелани был ее Эшли, их кодекс чести и их святая правда. У Скарлетт же была только ее жизнь.

***

Пока соседи ели корни и крыс, Скарлетт О’Хара строила лесопилки. Реконструкция превратила Атланту в кипящий котел, где смешались воры, авантюристы и те немногие, кто не сломался. Скарлетт О’Хара была одной из них, только чувствовала себя королевой. Она владела лесопилками, она владела магазинами, она диктовала цены. Вместо траура по Югу она носила изумруды и шелка. Ее презирали, о ней шептались за закрытыми дверями и замолкали, когда та появлялась на пороге. Но когда этим же людям нужны были деньги в долг, они шли к ней. Пришел к ней и Эшли Уилкс. Он вернулся из плена сломленным: его мир исчез, поместье — сгорело. Не осталось даже книг, из которых он так любил черпать цитаты. Он пришел к Скарлетт в ее роскошный офис, пахнущий сосной и свежими чернилами. Шум лесопилок разливался здесь гулом, прерываемый только стуком инструментов, визгом пилы да бодрыми голосами работников. Эшли выглядел призраком, впрочем, им он и являлся: призрак их когда-то общего прошлого — но даже это прошлое существовало не благодаря нему… — Скарлетт, — начал говорить он, и голос у него дрожал так же, как в библиотеке «Двенадцати дубов» много лет назад. — Мелани больна, нам нечем кормить сына... Я думал, ты вспомнишь... то, что было между нами… Скарлетт подняла голову от бухгалтерских книг. Любой саквояжник, который вел дела с мисс О’Хара, это взгляд бы узнал: взгляд оценщика, который понял, что под видом крепкого товара ему толкают пустышку. — Прежних времен нет, Эшли, — отрезала она, вернувшись к страницам гроссбуха. — Есть только спрос на доски. Если вы хотите работать — берите топор. Я плачу по доллару в день. Если нет — уходите. У меня нет времени вспоминать былое. Он ушел, ссутулившись. Скарлетт даже не посмотрела ему вслед, только поймала себя на мысли: она впервые испытывала жалость к Мелани. Бедняжка до сих пор, наверно, верила, что Эшли был рыцарем, в то время как Скарлетт точно знала — он просто гнилая древесина, которая даже для растопки оказалась негодной.

***

Деловое партнерство с Реттом закончилось в единственно возможной точке. Они поженились. Скарлетт стала миссис Батлер. Они построили самый гигантский, самый богато обставленный дом: тяжеловесная, вычурная мебель в викторианском стиле, на стенах сплошь золото и бархат, а каждый шкаф — витрина, достойная то ли музея, то ли антикварного магазина. Их дом был самым безвкусным во всем городе, а, возможно, и в целом штате: оба это знали — и оба этим наслаждались. Каждый вечер Скарлетт возвращалась сюда — и чувствовала себя дома. Здесь не пахло магнолиями. Зато пахло успехом. И властью. И здесь ее ждал Ретт. Без сантиментов, как и договаривались. — Слышал, Уилкс сегодня приходил? — Негромко спросил Ретт, обнимая ее сзади за плечи. — Да. Просил милостыню, прикрываясь воспоминаниями. — И что вы сделали? — Я предложила ему работу. Он отказался. Работа — это слишком реально для него. Ретт развернул ее к себе и крепко обнял. От него исходил едва уловимый, но ставший уже родным аромат — не приторный, как от франтов старого Юга, а что-то более темное, древесное, с нотами цитруса и дыма дорогих сигар. — Вы стали самым опасным существом в Джорджии, миссис Батлер. Скарлетт улыбнулась. Над Джорджией вставала луна — огромная, холодная и яркая, освещая мир, в котором больше не было места рыцарям, но где королевы правили наравне с королями. Скарлетт не просто выжила. Она победила.