Моя жизнь — иллюзия

Все модные дороги Нью-Йорка вели в «Зеркальное королевство» — огромный, пронзающий шпилем облака, сказочный замок-небоскреб. Зеркальная башня была центром притяжения всей фэшн элиты Нью-Йорка, осью моды, как ее называли. Внутри располагались модные бутики и ночные клубы, ателье, редакция журнала «Зеркало моды» и главный подиум, на котором проходил показ Недели Моды. Похожая на древний и в то же время ультрасовременный храм алчного бога, Зеркальная башня возвышалась над другими зданиями, демонстрируя мощь и величие человеческого замысла, человеческой гордыни, и длинная тень этого грандиозного сооружения ложилась черным пятном на улицу, загораживая свет тем, кто остался внизу. Эмма запрокидывала голову, пытаясь разглядеть вершину этой бесконечной «вавилонской» башни, но не обнаруживала ее. Только видела множество своих искаженных отражений в зеркальных блоках. Щелчок. Вспышка. Воздух раскалился до предела. Нервное напряжение глубоко впивалось под кожу, стягивало её тонкими металлическими нитями, прокатывалось по телу дрожью и трепетом. Жадный до сенсаций город будто замер, предвкушая что-то сверхъестественное. Эмма фиксировала все на камеру. Одетая в черную водолазку, синие джинсы и темные кроссовки на широкой подошве, она, воплощая собой повседневный стиль, чувствовала себя серой мышкой среди балагана крикливых попугаев в пестрых нарядах, но именно это выделяло ее из толпы жертв моды, делало устойчивой. Одежда модниц кричала — «посмотри на меня», «обрати на меня внимание», «сфотографируй меня». И Эмма фотографировала — запечатлевая в памяти фотоаппарата самые странные модные «высказывания». Вдруг все засуетились, зашушукались, и, переведя взгляд в сторону, Эмма увидела причину. Точнее ее машину. Черный мерседес. — Это она... — шептали взволнованные голоса. — Реджина Миллс. Эмма напустила на себя сосредоточенный вид, как будто ей все равно, как будто она так занята съемкой, что не обращает внимания на то, как из машины под руку с темнокожим водителем выходит Реджина. Выглядела она потрясающе, как выставочная кукла. На ней было темно-лиловое воздушное платье, облегающее тело, как магический дым. Воланы и волны из шелка и фатина свободно стекали шлейфом до земли, приоткрывая фиолетовые туфли на черной высокой шпильке. Вокруг нее разливался пряный запах перца и меда. Эмма перевела дыхание, на секунду забыв, зачем она здесь. На шоу «Мистерия моды» все до ужаса, до смешного боялись Реджину, ходили вокруг нее чуть ли не на цыпочках, пытаясь ей угодить и понравиться, но Эмма была уверена, что сама она ни за что не станет лебезить и падать в обморок от страха при виде грозной Реджины. Но... теперь. В глазах потемнело. Вспотели ладони. Проходя мимо, Реджина споткнулась и чуть не упала. Водитель успел ее поддержать. Эмма рефлекторно протянула к ней руки, почти дотронулась до широкого вразлет рукава ее платья, но Реджина ушла от прикосновения и, окатив Эмму холодным, высокомерным взглядом, направилась в Зеркальное Королевство. Эмма сглотнула. Что-то случилось. То ли солнечное затмение, то ли конец света. Все цвета мгновенно померкли, звуки стихли. Эмму залихорадило. Никто и никогда не производил на нее такого жгучего впечатления, как Реджина. После этого ничто уже не могло удивить. Даже эффектное появление Круэллы де Вилль, чья коллекция открывала Неделю Моды. Она вышла из длинного розового ретро-кадиллака в платье, как будто сшитом из кусков свежего мяса. Ероша пальцами черно-белые, растрепанные в художественном беспорядке волосы, Круэлла прошествовала мимо улюлюкающих зрителей, посылая им воздушные поцелуи. Вспышка. Щелчок. Под агрессивную рок-музыку девушки в кислотных нарядах немыслимых цветов и форм, затянутые в чудовищные корсеты, с перьями в волосах, еле шли на жутких каблуках из оргстекла, сохраняя на лице непроницаемое выражение, хотя их одежда выглядела болезненно неудобно. Асимметричные, вывернутые наизнанку толстыми, нарочито небрежными швами наружу, наряды как будто выражали протест против аккуратности и пристойности. Против правильности и мнимого комфорта. А может быть, это было просто желание хоть как-то, хоть чем-то выделиться и не потеряться во времени, в реке неумолимого забвения и смерти. Эмма фотографировала моделей, испытывая смешанное чувство жалости и восхищения. Впрочем, мысли Эммы витали далеко от сверкающего подиума. Она то и дело поглядывала на первый ряд, где сидела Реджина и тихо переговаривалась с женщиной в платье цвета бургунди с жёстким сердцеобразным воротником. Это была мать Реджины. Кора Миллс. Главный редактор журнала «Зеркало моды», «Королева» всего «Зеркального королевства». Эмма знала о ней не так уж много, но одно она знала наверняка — без одобрения Коры Миллс в мире моды преуспеть было невозможно. Щелчок. Вспышка. От духоты, яркого света и слишком громкой музыки, бьющей басами под ребра, у Эммы начинала болеть голова. На лице словно треснула плотно натянутая глиняная маска. Не дождавшись финала, задыхаясь, Эмма скорее выбежала на свежий воздух — рядом со зрительным залом находилась стеклянная терраса с зеленой оранжереей (растения там были из магазина Мэри Маргарет). Эмму окутало влажной прохладой и густой тишиной. Эмма бродила между высокими пальмами, пыталась догнать разбегающиеся, как дикие зайцы, мысли. Звенело в ушах. Надо было собраться. Эмма часто и поверхностно дышала. Перед глазами мельтешили световые точки, сталкиваясь и слипаясь. Все быстрее и быстрее, до головокружения, до тошноты, и вдруг — холодная глухая темнота опрокинула Эмму навзничь. В последний момент перед падением Эмма успела выставить руку, чтобы не разбить камеру. Словно из ниоткуда подскочил мужчина. — Вы в порядке? — спросил он, подхватывая Эмму и усаживая ее на скамейку. — Я в порядке, да. Просто закружилась голова. Душно, — неуверенно пробормотала Эмма, разглядывая добродушное лицо мужчины под капюшоном. Он не был похож на гламурного американского мачо или кого-то из мира высокой моды. Он был совершенно... обычный. Средний. Невыразительный. На его щеках пробивалась мягкая светлая щетина. — Бывает. Мир глянца и роскоши много кому кружит голову, —улыбнулся он. Эмма заметила татуировку в виде геральдического льва на его предплечье под закатанным рукавом растянутого худи серо-зеленого цвета. Мужчина смущенно одернул рукав. — Ну, раз вы в порядке... — сказал он, вставая. — То я, пожалуй, пойду. И скрылся в пышной листве зеленых растений. *** Шоу закончилось, зрители бурлящей волной выходили из зала, живо обсуждая увиденное. — Эти драные колготки и кислотные платья — просто шик, — восторженно говорил кто-то справа. — Я бы ни за что не стала такое носить, — скептически отвечали слева. — Высокая мода не для того, чтобы одеваться, а для того, чтобы удивляться и запоминать. В бурном потоке слов и эмоций Эмма переместилась ближе к служебному входу, надеясь поймать Реджину и получить её экспертное мнение о показе. Ей повезло — Реджина как раз выходила из зала. Эмма подбежала к ней и бросила скороговоркой: — Реджина, один кадр, пожалуйста! — Нет! Реджина раздраженно вскинула руку, закрывая лицо, и обойдя Эмму, стремительно ушла прочь. Эмма как будто с разбегу ударилась лбом в ледяную стену. Ремешок от фотоаппарата больно сдавил запястье. — Запомните одно, дорогуша: в нашем мире «нет» существует только для тех, кто спрашивает, — к Эмме, опираясь на трость, подошел мистер Голд в сверкающем костюме из золотистого ламе. Его длинные волосы были стянуты черной лентой. Он выглядел элегантно и немного экстравагантно, и ему это шло. — Я просто старалась быть вежливой, — вздохнула Эмма. — Похвально, но не эффективно, — ухмыльнулся Голд. — Не расстраивайтесь, когда-нибудь вы научитесь. В конце концов, ведь за этим вы и прилетели сюда. — Я думала, что моя победа на конкурсе откроет мне двери. — Откроет, не сомневайтесь, — Голд положил руку на плечо Эммы. — Проявите терпение. И вы увидите, как ваш талант расцветет. Уверен, вскоре весь мир заговорит о вас, и к вам будут выстраиваться очереди из желающих обессмертить себя в ваших фотографиях. И Реджина будет первой в этой очереди. — Спасибо, — зарделась Эмма. Голд приобнял Эмму за талию и повел ее за кулисы подиума на фуршет, где разливали шампанское и раздавали канапе с креветками. Гости собирались небольшими группками и радостно щебетали о новой коллекции Круэллы, тут же стояли вешалки с платьями, где можно было вблизи разглядеть узоры, странные принты, вышивки, потрогать ткань, примерить одежду на себя и купить ее, если, конечно, хватит духу носить настолько необычные наряды. Там же стояли закупщики. Журналисты с горящими глазами подходили к посетителям, спрашивая: что же такое новая коллекция Круэллы де Вилль? Эпатаж ради эпатажа? Вызов, брошенный вечности? Эмма все равно выискивала взглядом Реджину и не находила ее. Она точно растаяла в воздухе, как вчерашний сон. Зато мимо величественной медузой проплыла ее мать Кора Миллс, окутанная вычурным запахом насыщенной розы и пачули. Мистер Голд обратился к ней: — Кора, познакомься, это Эмма Свон из Болгарии, победительница нашего конкурса. — О! Рада тебя видеть, дорогая, — Кора дотронулась до руки Эммы и расцеловала ее в щеки. — Твои фотографии очень впечатлили меня. Ты умеешь заглядывать за грань и видеть то, что скрыто от глаз обывателя. Я думаю, что тебя ждет большое будущее, если, конечно, ты готова приложить усилия, чтобы развиваться в этом непростом бизнесе. — Я готова, — твердо ответила Эмма. — Я готова на все, чтобы добиться успеха. — Это очень хорошо, — улыбнулась Кора, поглаживая Эмму по плечу. Пахнущая лаймом и шампанским, Круэлла де Вилль возникла рядом, как ослепительная вспышка. Она артистично чмокнула ярко-красными губами воздух рядом с лицом Коры, позволила Голду поцеловать руку. Все в ее внешнем виде было изломанным, угловатым, острым, как графитный эскиз, наскоро нарисованный дергаными штрихами и линиями. Словно металлическая крошка на магнитной доске — она каждое мгновение собирала себя заново, будто боялась, что, если задержится в одном образе надолго, то ее сочтут слишком банальной и скучной. Она стояла в своем мясном платье, ожидая, что ей будут задавать вопросы, и Эмма подыграла ей. — Какая основная идея вашей коллекции? — спросила она. — Что вы хотели сказать своей одеждой? Круэлла с жаром заговорила, и каждое ее слово звучало громче предыдущего, превращая энергичную речь в пронзительный крик. — Моя одежда — это опрокинутая нормальность, бесконечный вопрос, который стоит задавать самой себе: а что будет, если я позволю себе выбраться за грани привычного и сделать то, что никто не додумался сделать. А что, если я могу! А что, если я перестану быть удобной и тихой, стану громкой и яркой. Буду такой, какой я могу быть. Я хотела сказать — не бойтесь экспериментировать, не бойтесь выражать себя, не бойтесь выворачивать себя наизнанку, заставьте людей говорить о себе, не давайте им привыкнуть к вам или забыть о вашем существовании. Взрывайте почву под ногами, переворачивайте с ног на голову представление о красоте, заставляйте работать воображение. Будьте! Эмма едва успела ее поблагодарить, как Круэлла, подмигнув на прощание, унеслась подобно стремительному вихрю в свой творческий хаотичный мир. *** Следующим пунктом программы Эммы было посещение выставки в Музее Моды при Академии. Там было не протолкнуться в толпе студентов и туристов, но Эмма будто никого не замечала, полностью погрузившись в созерцание. Она разглядывала и фотографировала бальные платья, великолепные костюмы: исторические, театральные, настоящие наряды «haute couture», украшенные ручными вышивками, драпировками и шелковыми лентами, яркими красками, безумными складками. Все это выглядело роскошно, желанно, от всего этого перехватывало дыхание и слезились глаза, так хотелось дотронуться до тонкой струящейся ткани, но Эмма била себя по рукам, чтобы не запачкать мир изящества и совершенного вкуса своей обыденностью. Она снова чувствовала себя маленькой восторженной девочкой, которая впервые увидела платье принцессы. Принцесса была куклой в магазине. Эмма уткнулась тогда лицом в витрину и долго-долго смотрела на предмет своих недоступных фантазий. Увы. Единственное, что она могла себе позволить — самодельные тряпичные куклы. И одежда, которую Эмма шила им сама из обрезков своей сиротской формы. Куклы у Эммы получались довольно симпатичные. Теперь же она любовалась платьями настоящих, а не кукольных, принцесс и чувствовала необыкновенный душевный подъем от соприкосновения с прекрасным. Народные славянские мотивы в костюмах отдавались в сердце Эммы особым трепетом, хотя она и особо не тосковала по родине, и все же увидеть что-то знакомое было приятно. Эмма разглядывала красные орнаменты на белых рубашках и вспоминала уроки Ингрид, как она учила рисовать подобное на разделочных досках. А в колледже Эмма подробно изучала символику каждого штриха, изгиба и линии, тогда ей казалось это муторным и неинтересным, но сейчас, когда она видела живое воплощение иллюстраций из учебников, все это наполнялось особой ностальгией, как воспоминание о чем-то важном и сладостном, чего, возможно, и не было никогда в прошлом Эммы, но так хотелось это додумать и воссоздать. Щелчок. Вспышка. Кора пригласила Эмму на ланч в ресторане «Зазеркалье» неподалеку от Зеркальной башни. На встречу Эмма надела обтягивающее черное платье с круглыми рюшами на рукавах, Кора была в бархатном темно-синем платье-футляре. Шею и грудь украшало длинное жемчужное ожерелье. Они говорили о перспективах. Кора перебирала фотографии Эммы из портфолио, взгляд ее был заинтересованным, но... — Твои работы очень интересны, — сказала Кора. — Но пока что я слишком отчетливо вижу в них чужое влияние. Копирование чужих идей. Это не плохо на начальных этапах, но ты как будто боишься выразить свое собственное особенное видение. Мне этого не хватает в тебе, как только я найду в твоих работах что-то исключительно твое — я обязательно возьму тебя в штат. Щелчок. Вспышка. В Софии у Эммы было имя, в Нью-Йорке ей пришлось заявлять о себе заново, рисовать с чистого листа. Манхэттен, Бродвей, Бруклин, Центральный парк, — Эмма исходила пешком все знаковые места и везде фиксировала на камеру переменчивую, стремительную жизнь. Эмма исследовала Нью-Йорк вдоль и поперек. До дыр истоптала кроссовки. Искала интересные локации и типажи снаружи и внутри: спускалась в метро, толкаясь в вагонах, ездила на канатной дороге, разглядывая город с высоты. Плыла на паромах, исколесила город на автобусах и такси. Бродила по Центральному парку. Забиралась в голову Статуи Свободы. И везде бесконечно фотографировала разных людей. Мужчин и женщин. Обычных и странных, молодых и старых, богатых и бедных, тех, в чьих лицах была история. Эмма запечатлевала ее в городских портретах. Она просила людей, которых фотографировала, написать неожиданный факт о себе. Один из них, добродушный бородач необъятных размеров, написал на табличке: «официально признан слегка помешанным». Эмма тоже была слегка (не слегка) помешанной. Она наслаждалась этим. Ей нравился бешеный ритм, в котором он жила, она чувствовала пульс Нью-Йорка под кожей. Город никогда не спал, никогда не останавливался, вечно стремясь к недостижимому идеалу. Он ежеминутно обновлялся, строился, реставрировался, в нем не было постоянства, застоя. Город был текучим, многомерным, контрастным. Город, созданный для запредельных скоростей, разрушал сам себя, чтобы отстроить заново, создавая безупречную иллюзию ускользающего совершенства. Эфирный город мечты, в грохоте строительных машин слышащий голос Бога. Он, как и Эмма, мечтал достичь видимого успеха и значимости, быть лучшим из лучших и порой не замечал того, что живет в глубине его сердца. Все было классно, но лишь одно не давало покоя – мысли о Реджине были слишком навязчивыми. Чтобы не думать о ней слишком много, Эмма полностью отдавалась творчеству, была по-настоящему одержима работой, но все равно думала… и глядя на свое усталое отражение в черном окне вагона метро, в витрине магазина, в окошке видоискателя, надеялась, что идет по правильной дороге, которая рано или поздно приведет ее к желанию души. (Это точно дорога из желтого кирпича?) Постепенно Эмма набирала популярность и портфолио. Но никогда ее камера не была направлена на нее саму. Будто была она невидимкой, бестелесным духом. Сторонним Наблюдателем, беспристрастно фиксирующем движение жизни. Всегда за кадром. Щелчок. Вспышка. Двадцать третьего октября Эмма отмечала свой двадцатый день рождения. Точнее день, когда её нашли в бэби-боксе. Мэри Маргарет вручила Эмме букет из пудрово-розовых тюльпанов и бледно-лиловых эустем, украшенных веточкой зеленого эвкалипта. Вдвоем они испекли пышный яблочный пирог, и Эмма вставила в него маленькую свечку. Оранжевый огонек поднимался на тонком фитиле и отражался в зеленых глазах Эммы. Она хотела загадать что-то совсем другое, более оправданное и рациональное, способствующее развитию. Но, задержав дыхание, чтобы задуть свечу, и закрыв глаза, обращаясь к своей душе, Эмма почему-то явственно увидела образ Реджины и быстрее, чем можно было осмыслить, загадала — быть рядом с ней. Потом, конечно, пришли пожелания профессионального роста и творческого вдохновения, осуществления проектов и планов, но все это было просто попыткой скрыть от себя очевидное. Мэри Маргарет подарила Эмме красивую шкатулку для фотографий, и Эмма положила туда фотографии Реджины. Те самые, с Недели Моды. Как она проходит мимо Эммы, как закрывает лицо рукой. Эмма решила оставить их на память, веря, что однажды ее неудача обернется победой, и Реджина признает ценность Эммы и сама захочет попасть в объектив ее камеры. А пока... пока Нил написал для Эммы песню и исполнил ее по видеосвязи, аккомпанируя на гитаре. Это была песня о расстояниях и расставаниях. О долгой разлуке, когда время вдали от родного человека тянется и тянется, кажется бесконечным, но все же — «наши любящие сердца бьются в унисон на двух разных концах земли, но мы смотрим в одно и то же звездное небо, дышим одним ветром и собираем в охапки облака. Вселенная сжимается, как нежное сердце, жаждущее встречи, приближая ее с каждым ударом. Где бы мы ни были — глубоко под землей в вагонах метро или далеко за океаном — мы всегда будем рядом, в каждом твоем „скучаю“, в каждом моем „жду“. И ты войдешь в ритм моего дыхания, а я растворюсь в твоей тишине. И однажды мы обязательно встретимся и будем вместе навсегда». Эмма слушала, и ее окутывало теплыми волнами сентиментальности. И еще она чувствовала тоску по чему-то запредельному, невозможному. Будто песня не о них с Нилом, а... о чем-то другом, чему Эмма не осмеливалась дать названия. Щелчок. Вспышка. На Хэллоуинскую вечеринку в модном клубе Эмма надела костюм Черного лебедя. К черному блестящему платью она пришила тонкие серебристые перья-лезвия. На голову надела корону с обсидианом. Образ получился лаконичным, но многослойным. Эмма выглядела прекрасной девой, музой, а внутри клокотала природная дикая ярость, прорываясь наружу острыми взглядами-стрелами густо подведенных глаз. Эмма искала Реджину. И нашла ее. Столкнулась в коридоре. Реджина нервно оглядывалась по сторонам, будто не совсем понимала, где находится. Эмма окликнула ее. В темных глазах Реджины мелькнул живой испуг. Она пару мгновений не мигая смотрела на Эмму, а потом быстро выдохнула. Ее напудренное лицо вновь стало непроницаемым и угрюмым. Одетая в темное платье с корсетом, она изображала опасную колдунью. В руках она держала ядовитое красное яблоко. Плод познания, плод искушения, запретный плод. Реджина сводила с ума..... о, как Эмма ненавидела себя за то, как сильно ее влекло к ней. Щелчок. Вспышка. Жизнь в Нью-Йорке напоминала жизнь в огромном аквариуме, где все на виду: акулы плавали рядом с золотыми рыбками, поглощая слабых, остерегаясь сильных. А Эмма фиксировала эту жизнь на камеру и ловила чужие улыбки и взгляды, как доказательство своей нужности. На конференции фэшн-блогеров Эмма познакомилась с Айзеком Хеллером, который издал книгу «Быть королевой» — неофициальную биографию Коры Миллс. Эмма с большим интересом прочитала ее. Кора Миллс начинала с самых низов, пройдя путь от простой продавщицы тканей в дешевом магазине до главы медиахолдинга «Зеркальное королевство». О ней ходили разные слухи, многие из которых запускала она сама, окружая себя флером таинственности и непредсказуемости. В какой-то момент она вынырнула из болота нищей жизни и стала карабкаться вверх по карьерной лестнице, стремясь к господству в индустрии моды и красоты. Бурный роман с женатым директором магазина должен был стать взлетной полосой к вершине, но закончился очень быстро: когда Кора родила дочь Зелину, директор бросил ее и чуть не выгнал из магазина, поставив условие: либо она избавляется от ребенка, либо может забыть о карьере. Кора предпочла первое и отдала Зелину в детский приют. Но это не спасло ее. Директор все же выгнал ее по настоянию жены. В одном из магазинов, в котором она потом работала, ее заметил Генри Миллс, владелец «Зеркального королевства». Увидев в Коре силу, самоотверженность и умение видеть будущее в мире моды, он нанял ее своей заместительницей. Первое, что Кора сделала — создала журнал «Зеркало моды» и стала его главным редактором. Вскоре Генри женился на Коре, они забрали Зелину из приюта, а потом появилась Реджина. Пять лет назад в возрасте шестидесяти лет Генри умер от болезни сердца, оставив Коре в наследство свою модную империю. Щелчок. Вспышка. — Ты вообще кто? — спросила Реджина на рождественской вечеринке, отпивая шампанское из высокого бокала. В атласном лазурно-синем платье, растекающимся клешем по низу, отороченному белым мехом, Реджина олицетворяла собой холодную, безжалостную зиму. — Я Эмма Свон, фотограф и фэшн-блогер, — уже в который раз представлялась Эмма. На ней было короткое серебристое слоистое платье, по форме напоминающее елку, и черные узкие леггинсы. Она сверкала и сияла в свете стробоскопа, а Реджина болезненно щурилась и отводила глаза. — Ах, блогер, — фыркнула Реджина, и злая усмешка искривила ее губы. — Присосалась ко мне, как пиявка, и пьешь мою кровь, питаешься моей энергией, как все вы. Блогеры. И снова отказ от студийной творческой фотосессии. — Но ведь я победила на конкурсе, и я думала, что вы помните меня... — возмутилась Эмма. — Да? — изогнула бровь Реджина. — Эти конкурсы ничего не значат. Знаешь, сколько таких, как ты, победителей здесь ошивается? И каждый считает себя безумно талантливым и неповторимым, но вы все как один — пыль. Щелчок. Вспышка. Эмма фотографировала звезд гламурного мира: Круэлла, Ариэль, Эльза, Рапунцель и другие — часто появлялись в ее блоге, но она не чувствовала удовлетворения. Все радовались ее успехам, Кора хвалила ее, признавая, что фотографии передавали характер и чуткость каждой женщины. И только Реджина то ли случайно, то ли намеренно систематически игнорировала Эмму. И только Реджину Эмма по-настоящему хотела. Уже Мэри Маргарет замечала, что Эмма слишком одержима идеей сделать фотоинтервью с Реджиной. Эмма молчала. Ах, если бы все дело было только в профессиональном интересе. Эмма смогла бы переключиться на другую задачу. Но она хотела большего. Ее сердце, ее душа, ее разум стремились к Реджине. Каждый ее мимолетный взгляд казался для Эммы чем-то важным, знаковым, многообещающим. Однако сталкиваясь с ней лицом к лицу, Эмма робела, ей хотелось извиниться за свое существование, за то, что ее тень падает на дорогие туфли Реджины. А та не замечала. Каждый раз встречаясь с Эммой на различных мероприятиях, Реджина так удачно «забывала», кто Эмма такая, заставляя ее чувствовать себя пустым местом. Чтобы отвлечься, Эмма фотографировала букеты для магазина Мэри Маргарет, передавая на фото нежность и хрупкость цветов, их чувственный характер. Такой же нежной и хрупкой была сама Мэри Маргарет. Уютной и милой. Эмма видела, как она переглядывается и разговаривает со своим помощником — доставщиком цветов — Дэвидом Ноланом, но никто из них так и не решался сказать заветные слова. Эмма решила как-то повлиять на них, чтобы свершилась красивая история любви. Под предлогом рекламной кампании ко Дню Святого Валентина она позвала их с цветами на фотосессию в Центральном парке. И весь день фотографировала их под открытым небом. Погода в тот день была ясная, солнечная. Фотографии получились, на вкус Эммы, слишком сладкими и наивными, но главное было то, что Дэвид наконец-то решился пригласить Мэри Маргарет на полноценное свидание, и она не отказала ему. Эмма чувствовала себя феей любви, соединяющей сердца, а вот на собственном сердце, очарованном, захваченном, опустошенным Реджиной, было неспокойно. Это была не то что любовь, даже не страсть, а болезненное наваждение, от которого Эмма никак не могла избавиться. И Эмма не решалась сказать об этом кому-либо. Особенно Нилу. Она все реже писала ему, а он забрасывал ее напоминаниями о себе и заверениями в бесконечной любви. — Скучаю, — писал Нил. — Я тоже ужасно скучаю, — отвечала Эмма, чувствуя, что лукавит или даже откровенно врет. Она не скучала. Общение с Нилом стало ей в тягость. Будто Нил был якорем и тормозил ее, мешал двигаться дальше. Но Эмма боялась сказать ему об этом, боялась ранить его и потерять доброго, хорошего друга, который явно не заслуживал... предательства. *** Голд пригласил Эмму на шоу «Мистерия Моды», Эмма долго боролась с собой, со своим сердцем, умоляя его не биться слишком сильно, выдавая запретное и неуместное желание. Это было невыносимо. Шоу прошло как во сне. Эмма хлопала там, где поднимали табличку «аплодисменты». Реджина временами застывала на месте, забывала текст посреди фразы и, болезненно щурясь, не могла прочесть его с телесуфлера, приходилось по сто раз записывать один и тот же дубль. Она злилась, все злились, и это добавляло перца шоу, но выматывало участников и съемочную команду. Но все же самым главным человеком на студии была вовсе не Реджина, а ее мать и режиссер шоу Кора Миллс, которая контролировала весь процесс, начиная с расстановки света, заканчивая позами и мимикой Реджины. Все было выверено, все было схвачено. Каждая шутка была согласована, каждая острота отточена, не было места импровизации, не было воздуха. Эмма задыхалась. Каждый раз, когда Реджина замирала, и ее голос фальшиво срывался, каждый раз, когда она отклонялась в сторону, задевая плечом декорации — Эмма чувствовала неловкость и запредельный ужас. Как будто все это касалось лично ее. Но не касалось. Эмма могла бы подумать — «это не мое дело». Но беспокойство острой занозой впивалось под кожу. В конце Эмма чувствовала себя размазанным по тарелке плавленым сырком, но ей нужно было поговорить с Реджиной. Возле служебного входа уже собралась толпа галдящих поклонников. Кора провела Эмму в гримерную. — Кто это? — недовольно спросила Реджина, надавливая на глаза пальцами. — А ты не помнишь? — Кора нахмурилась. — Я тебе говорила. Это Эмма Свон, и она сделает твои фотографии. — Но я так устала, — капризно протянула Реджина. — Все устали, Реджина. Соберись. Это не займет много времени. Это было так унизительно. Реджина только после уговоров Коры сделала для Эммы великое одолжение, согласившись позировать ей. Эмма как могла скрывала свои чувства, напоминая себе, что она профессионал, а не квашня, что она не будет плакать из-за того, что Реджина не хочет даже взглянуть на нее просто так. Она плакала. Потом. На плече у Мэри Маргарет, а та угощала её белой шоколадкой и чаем с мятой, как будто это могло помочь. — Ты куда пропала, давно не пишешь, — пришло сообщение от Нила. — Ты в порядке? — В полном порядке, — ответила Эмма, понимая, что «в порядке» это больше не про нее. *** Кора говорила: — Эмма, у нас намечается новый креативный проект, я бы хотела взять тебя в качестве ассистента. Это поможет тебе понять, как мы работаем. Но арт-директор пока что в отпуске, подожди немного — он выйдет, и я предложу твою кандидатуру. *** В середине апреля мистер Голд устраивал в музее моды бал-маскарад. Эмма подобрала себе флэперский наряд — золотистое полупрозрачное платье, расшитое бисером и стеклярусом, с длинной бахромой на подоле. На ноги Эмма надела бежевые туфли на танкетке. На входе всем гостям выдавали маски, скрывающие половину лица. Эмме досталась маска птицы с изогнутым клювом. Заиграла помпезная музыка, выключился общий свет большой люстры, представление началось. В тусклом, подрагивающем свете led-свечей, имитирующих настоящие, проплывали женщины в пышных платьях с кринолином, их вели в старинных танцах галантные мужчины в сверкающих костюмах. Звучал клавесин. Эмма как будто оказалась в машине времени, соединяющей все страны и эпохи разом: изысканная античность, аскетичное средневековье, пышный восемнадцатый век с напудренными париками и широкими юбками на обручах. История оживала. Сменялись декорации, и вот уже элегантный девятнадцатый век демонстрировал щегольские наряды. Шумный двадцатый век разливался ликерным джазом, танцевал фокстрот. Юбки становились короче, силуэты — более облегающими, одежда более удобной и практичной. Эмма фотографировала. Времена перетекали друг в друга, сталкивались, смешивались, становились единым целым. Мода менялась все быстрее и быстрее. Это было красиво, изящно, ошеломительно. Эмма взяла у подошедшего официанта бокал шампанского и выпила немного. Бродя по залу, она обнаружила тайный ход, который привел ее к маленькой каморке, в которой, таясь и прячась в тенях и занавесках, мужчина в костюме средневекового лучника целовал и прижимал к себе женщину в костюме королевы. На его лице была маска «Зорро», руки фривольно гуляли ниже поясницы Королевы, а она крепко обхватывала его плечи. Игристое ударило в голову, сцена показалась забавной, и Эмма решила запечатлеть маскарадный мезальянс. Она подошла к милующейся парочке и сфотографировала их. Вспышка ослепила Королеву, она вскрикнула, и Эмма готова была поклясться, что узнала Реджину. Реджина посмотрела на Эмму в упор, но, казалось, не узнала ее. Эмма отступила и поспешно вернулась в зал, растворяясь в толпе танцующих пар. Позже, покинув бал, Эмма хохотала до слез, рассматривая фотографии и прикидывая, сколько будет стоить такой потрясающий компромат. Узнать бы еще, кто же тот таинственный ухажер неприступной Реджины. Домой Эмма вернулась за полночь. Мэри Маргарет уже спала. Постепенно нервозное веселье испарилась, рассыпалось, уступая место необъяснимой печали и усталости. Реджина целовалась с кем-то, а Эмму удостоила лишь презрительным взглядом. Это было так странно. Так глупо. Будто Эмма ... ревновала? Смотреть на эти фотографии было больно. Эмма разозлилась, выложила фотографии в сеть и завалилась спать. Сны ей снились беспокойные, тревожные. Будто Эмма была в темной комнате, а под потолком в золотой клетке, распятая на золотых цепях, висела Реджина в тонком прозрачном платье телесного цвета. Эмма фотографировала ее, из фотоаппарата вылетали птицы-вспышки с горящими перьями и летели в Реджину, поджигали ее невесомую одежду. Реджина горела и, закрываясь руками, плакала: «Зачем ты это делаешь со мной?». Эмма проснулась в холодном поту и поспешно удалила пост, выложенный полчаса назад. Ее окатило стыдом. Что ж она так поддалась? Что на нее нашло? Что она хотела сделать? Кому что доказать? Неужели это конец? И теперь уже точно надо бросить все и уехать обратно в Болгарию, где все просто и понятно... и нет Реджины. Эмма гнала эти мысли прочь. Она не хотела признавать поражения. Не после всего, что она сказала и сделала. Не после ее горячих заверений и признаний, что она любит Нью-Йорк и не хочет покидать его. Она улыбалась, она делала вид, что все в порядке, что все будет в порядке, что она не боится и не тревожится, что у нее все под контролем. *** Срок обучения в Академии заканчивался. А Кора все так же держала Эмму в подвешенном состоянии, обещая дать работу, но пока полноценного предложения от нее так и не поступило. Эмма была в отчаянии. Она так надеялась попасть в штат «Зеркала моды», что даже не рассматривала другие варианты. Все ждала заветного звонка. А когда стало понятно, что Кора не позвонит — Эмма все же обратилась в другие журналы. И Руби Лукас, редактор журнала детской моды «Красная шапочка», даже пригласила ее на собеседование, и Эмма блестяще его выдержала, но потом Руби перезвонила ей и, скомкано извиняясь, сообщила, что, к сожалению, Эмма не прошла какую-то дополнительную проверку. Это было уже слишком. Складывалось такое ощущение, будто все модные журналы и фотостудии, где Эмма могла бы работать, сговорились против нее. Эмма рассказала о своей беде Нилу. Он сказал — «не расстраивайся». Он спросил — «неужели жизнь в Нью-Йорке такая замечательная, что можно пренебречь всем остальным?» Он придумал тысячу планов, как продолжить свой путь и жить счастливо, вернувшись домой. Но, познав другую жизнь, Эмма поняла одно — она ни за что на свете не хотела возвращаться домой. Она уже привыкла к дымному вкусу нью-йоркских будней, привыкла к мегаполису, к его бесконечной суете. К многообразию городских форм. В конце концов, Эмма привыкла усердно трудиться, чтобы обеспечить исполнение своих желаний, ни в чем себя не ограничивая. В Большом городе водились большие деньги, они кружили голову и заставляли поверить, что все возможно. Но возможно было далеко не все. Ощетинившись шпилями небоскребов, Нью-Йорк не подпускал никого близко к своему сердцу. Огромные здания из стекла и бетона пожирали тела и души людей и навечно замуровывали их в колесе неотложных дел, из которого не было выхода. Горожане спешили, суетились, переходя на сверхскорости, только чтобы успеть, схватить и не отпускать своего, удержать в руках. И не было страшнее беды, чем потерять ритм города, не попасть в такт его бешеной пляске на костях тех, кто оступился и упал. Снаружи казалось, что Эмма отлично вписалась в мир американской жизни, но внутри она все еще чувствовала себя слишком маленькой, неуверенной, незаметной мышкой в стеклянном лабиринте этого огромного, давящего своими масштабами города. Острой наркотической иглой впивался под сердце шпиль Зеркальной башни, разнося по венам обманчивое, слишком скоротечное наслаждение. Но эйфория первого знакомства с Нью-Йорком прошла и началась ломка. Все здесь было на грани нервного срыва, душевного распада. «Большое яблоко» было облито сладкой розовой карамелью для иллюзии красоты и вкуса, но внутри вдруг стало гнилым и липким. Расставаться с этими сладкими иллюзиями было слишком больно, и Эммы была готова сражаться за них до крови, до смерти, только чтобы не осознавать с горечью, что все было напрасным, что все мечты безнадежно прокисли, превратились в тыкву — в пустую трату времени и сил.