Ледяная Исповедь

Утро в Олимпийской деревне Милана пахло стерильностью и дешёвым кофе из автоматов. Я проснулся за пять минут до будильника — тело само знало график, отсчитывая секунды до начала нового дня, в котором я обязан был быть совершенным. На тумбочке тускло отблескивала аккредитация с золотой полосой. Командное золото. Несколько дней назад я был частью великой американской мечты, «Quad God», штампующим победы. Но стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором вставал не пьедестал, а моё собственное лицо на огромном экране куба. Тот жест — «сердечко», сложенное пальцами. Комментаторы пели дифирамбы моей харизме, фанатки в соцсетях сходили с ума, гадая, кому оно предназначалось. Я посмотрел на свои пальцы. Это сердечко было ложью. Просто красивым жестом для картинки, который я отшлифовал так же тщательно, как заход на четверной лутц. Весь мой образ был выстроен из таких осколков — ярких, блестящих и совершенно пустых внутри. Вчера я только откатал короткую программу. Прокат был хорошим. Я шел первым, именно поэтому буду выступать самым последним в сильнейшей разминке. Это такая честь! Закрыть игры среди фигуристов.  В дверь постучали. Три коротких удара.  — Илья, wake up. Time for breakfast, — голос отца, Романа, был как всегда ровным. (Илья, просыпайся. Время завтракать)  Я встал, чувствуя, как ноет спина — привычная плата за прыжки, которые физика запрещает человеку.  В столовой Эбби уже ждала меня. Она сидела за столом, яркая, с красивыми вьющимися черными короткими волосами. Она была идеальным дополнением к моему имиджу. Красивая, прямая, своя. — Good morning, champ, — она лучезарно улыбнулась, когда я сел рядом. — Did you see the news? Your "heart" is the most shared photo of the Olympics so far.  (Доброе утро, чемпион. Ты видел новости? Твоё «сердечко» — самое пересылаемое фото этой Олимпиады на данный момент.) — Morning, Ab, — я придвинул к себе тарелку с овсянкой. — It’s just PR. You know how it works.  (Доброе утро, Эбби. Это просто пиар. Ты же знаешь, как это работает.) — Well, it works great, — она наклонилась и быстро поцеловала меня в щеку. — Everyone thinks it was for a secret lover. Or maybe for me? (Ну, работает отлично. Все думают, что это было для тайной любви. Или, может быть, для меня?) Я заставил себя усмехнуться: — Keep them guessing, right?  (Пусть гадают, ладно?) Эбби была «нормальностью». Она была реальностью, в которой я должен был быть счастлив. Но пока она говорила на своем безупречном английском о рейтингах и уровнях вращений, я чувствовал себя так, будто нахожусь под толщей льда. Я слышал её, но не чувствовал. Через час я уже был на катке. Рафаэль Арутюнян стоял у борта, воплощение дисциплины. Родители были рядом — отец проверял лезвия моих коньков, мама, Татьяна, молча наблюдала за моими движениями, считывая моё состояние по тому, как я завязываю шнурки.  Я вышел на лёд и увидел Петра Гуменника. Он шнуровался неподалеку. Тот сразу заметил меня и улыбнулся. Надо бы с ним познакомиться, всё-таки мой земляк. Мы начали болтать — сначала о ерунде, о качестве миланского льда, о том, как здесь тяжело дышать из-за влажности. Петя восхищался моими тренировками, спрашивал про центровку на четверном акселе. Это был обычный разговор двух профи. — И как дела? - с небольшим акцентом произнес я,-наверное, все фигуристы устали ждать возвращения на международную арену. Слышал, что многие закончили карьеру.  — Многие наоборот возвращаются. Конечно, мы уже соскучились по мировому спорту. Кстати, ты ведь видел, Саша Трусова восстанавливается после родов. Я слышал, что ты был раньше ее фанатом,-невзначай сказал Гуменник.  Он сказал это просто так. Между делом. Но я не мог не поинтересоваться дальше. Сердце начало стучать чаще, а мой взгляд нервно забегал, губы дрогнули в легкой улыбке.  — Саша? Как она? — А ты не следишь, что ли? У нее теперь совсем другой образ, такая спокойная... Блондинка. Макар Игнатов, ну, муж её, от неё ни на шаг не отходит. У них Мишка подрастает, полгода пацану. Знаешь, Илья, она как будто... выдохнула. Нашла своё счастье не в медалях. Вроде, рисковать и возвращаться в большую игру она пока не собирается. В этот момент в моей голове что-то коротнуло.  «Блондинка». «Макар». «Миша». «Не собирается рисковать». Я смотрел на Петю, но видел 2021 год. То, когда я, пацан из Вирджинии, замер перед телевизором. На льду была рыжая молния. Она не просто прыгала — она объявляла войну всему миру. И я, такой же одинокий в своем фанатизме, влюбился не в девочку — в её ярость.  В 2022-м в Пекине, когда она кричала, что ненавидит спорт, я хотел разбить экран, чтобы вытащить её оттуда. Я поклялся, что стану тем, кто сделает всё, что она не успела. В ту ночь я не мог уснуть, долго думал и в итоге даже написал ей на официальный аккаунт слова поддержки, надеялся, что она ответит, откроет свою душу или хотя бы поблагодарит.  Но этого не случилось, ни на следующий день, ни через месяц, ни через полгода. Я, дурак, даже ляпнул в том эфире: «Она меня игнорирует, наверное, ненавидит». Весь мир смеялся над «шуткой» Малинина. Придурок малолетний. Такие, как она, даже не ведут самостоятельно свою страницу.  В 2023-м я пришел к Рафу и сказал: «Я буду кататься под "I Put a Spell on You"». Под ту же музыку, что выбрала она. Я заказал костюм с ремнями и стропами — почти зеркальное отражение её образа. Я хотел, чтобы через тысячи миль она почувствовала: «Саш, я здесь. Я продолжаю твой бой». И вот теперь — «Миша». «Счастлива». Я резко встал со скамьи. Моё лицо, должно быть, превратилось в маску, потому что Петя осекся на полуслове. — Илья? Ты в порядке? Я вылетел на лёд, едва не сбив кого-то из танцоров.  «Значит, ты сдалась? — эта мысль жгла меня изнутри. — Ты просто стала блондинкой и выбрала покой? А как же мы? Как же наша религия четверных?» Я набрал скорость за два толчка. Гнев был лучшим топливом. Я зашел на четверной лутц — её прыжок.  Бум!  Лезвие вгрызлось в лёд с такой силой, что звук был похож на выстрел. Я не остановился. Сразу же, без захода — четверной флип.  Взлет, вращение, приземление.  Я чувствовал, как внутри закипает безумие. Я не просто тренировался, я уничтожал лёд. Я хотел показать этому невидимому зрителю, этой «счастливой блондинке», что её бог еще жив. Что я не предал нашу ярость. Я зашел на четверной аксель. Мой козырь. Моё проклятие.  Раз-два-три-четыре-с-половиной.  Я приземлил его в такой глубокий выезд, что мышцы бедра задрожали от перегрузки. Но я тут же пошел на каскад. Лутц-тулуп, четыре-три.  — Илья, хватит! — крикнул отец, ударив кулаком по борту. — Stop it right now! Ты убьешь связки! Я проигнорировал его. Я видел перед собой только её — рыжую, злую, настоящую. Не ту, о которой говорил Петя.  — Малинин! — голос Рафаэля Арутюняна прорезал шум арены. — Get off the ice! Now! (Малинин! Уйди со льда! Живо!) Я затормозил у борта, подняв фонтан ледяной крошки, который осел на черной куртке Рафаэля. Я тяжело дышал, лицо горело, а в глазах стояла пелена.  — Что это было? — мама подошла к борту, её руки дрожали. — Илья, ты катаешься так, будто хочешь, чтобы лёд под тобой треснул. О чем ты думаешь? Я посмотрел на неё, на отца, на Рафаэля. Они видели чемпиона. Они видели парня, который выиграл золото. Они не видели идиота, который только что понял, что его храм пуст. Что богиня, для которой он строил этот алтарь из четверных прыжков, просто ушла домой, выключив свет. — Я просто хочу выиграть, — соврал я, вытирая пот рукавом. — Хочу, чтобы личный турнир закончился на первом прыжке. — Ты ведешь себя как безумец, — холодно сказал Рафаэль. — Гнев — плохой помощник в технике. Ты перекручиваешь оси. Завтра произвольная программа. Если ты выйдешь с таким настроем, ты либо выиграешь с мировым рекордом, либо размажешься о борт. Выбирай. Я кивнул, не слушая его.  Вечером я заперся в номере. Эбби прислала сообщение:  «Ilya, let’s go for a walk. Let me help you relax.» (Илья, пойдем погуляем. Дай мне помочь тебе расслабиться.) Я не ответил. Я смотрел на свои руки. На них всё еще были мозоли от бесконечных тренировок. Всё ради чего? Ради того, чтобы быть лучшим для той, кто больше не хочет быть лучшей? Я открыл телефон. В поиске ввел «Александра Трусова».  Фотография. Она, блондинка, смеется. Макар держит на руках младенца.  «Наш Мишка», — гласила подпись. Я почувствовал, как внутри что-то окончательно оборвалось. Моё «сердечко» вчера в камеру было адресовано призраку. А у призрака теперь есть сын и другой мужчина. И это ведь…не детская влюбленность, у них ребенок, своя квартира. Боже, да они женаты, Илья! О чем ты думаешь? Конечно, я знал, что Трусова вышла замуж, родила. Об этом знал весь мир! Но в душе я надеялся, что кто-то скажет, что это ложь, что она продолжает свой путь, что она та же «рыжая бестия». И слышать это от Пети…о ее счастье…тихом и мирном. Это так…странно. И что я хотел услышать от Гуменника? — Ты победила, Саш, — прошептал я в пустую комнату. — Ты ушла, перестала хотеть чего-то большего, а я остался.  Я лег на кровать, не раздеваясь. Завтра я должен был выйти на лёд и доказать всему миру, что я — Бог четверных. Но сейчас, в тишине миланской ночи, я чувствовал себя просто мальчиком, который семь лет ждал ответа на письмо, которое так и не решился отправить.  Я был на вершине. И здесь было невыносимо холодно.