to love (you), to be loved (by you)

i’ll show you

what i would do, what i would say

the lengths i would go to, the measures i’d take

to be loved, oh, to be loved by

someone who feels, someone who cares

someone who’s simply there

oh, to be loved by you

jvke — oh to be loved ⋆⭒˚.⋆ —

Говорят, если хочешь что-то хорошо спрятать — положи это на самое видное место. Минхо не согласен. Его жизнь и правда была похожа на сюжет «Похищенного письма» Эдгара По: без внимания не оставляли ни обои, ни ковры, ни обивку; его жизнь рассматривали под лупой вплоть до каждого миллиметра. Вот только в отличие от «письма», в котором полицейские не проверили стопку на столе, в которой и был спрятан украденный конверт, в его жизни все лежащее на поверхности ворошили сиюсекундно и разбирали по крупицам. Он не мог позволить себе подобной роскоши. Из-за этого можно было бы грустить. Постоянно чувствовать себя загнанным в клетку. Задыхаться. Почему-то Минхо не чувствовал ничего подобного. Ему нравилась его жизнь. Он никогда не жил открыто и не собирался начинать. Он и так никогда не был раскрепощенным человеком — работа и популярность лишь обозначили ему жесткие границы дозволенного. Он и так никогда не собирался выставлять всю свою жизнь на всеобщее обозрение, поэтому едва ли эти рамки сковали его. Порой ему казалось, что все получалось ровно наоборот: именно в обозначенных ими границах, на этом жалком лоскутке жизни, отрезанном от внешнего мира, он мог быть собой и чувствовать свободу, которой не обладал за его пределами. Ему нравилось быть у руля. Контролировать, сколько о нем знают другие: в его жизни есть кое-что, что он хочет держать близко к телу. Есть кое-что, что должно быть только его — принадлежать только ему, открываться только ему. Может, Минхо жадный. Может, он думает лишь о себе. Может, так и есть — может, он далеко не такой хороший человек, каким его считают люди вокруг. Если размышлять над каждым таким может, ему не хватит целой жизни. И никаких нервов тоже. Минхо — простой человек. И жил он тоже просто, каким бы сложным ни был мир вокруг — каким бы злым, лицемерным, завистливым и запутанным он ни был. Он знал, в чем нуждался, чего хотел и чего жаждал. Сейчас это было единственным важным делом, которое он должен был закончить, как можно скорее. Его кое-что. Минхо набрал давно выученную комбинацию на кодовом замке и толкнул тяжелую дверь, просачиваясь в мрак квартиры. Тишину внутри нарушил только гул от колесиков чемодана, который он затащил следом. Чтобы ориентироваться в этом доме, ему уже не нужно было даже включать свет: у него был свой крючок для одежды — первый от двери — и своя пара тапочек, которая ждала его рядом с ковриком. Он знал здесь каждый угол, каждый стеллаж и расположение каждого выключателя, но сейчас свет включать не хотелось. В этой темной теплой тишине, огражденной от шума, света и других людей, душа Минхо тоже заполнялась покоем. Он выпустил тяжелый выдох, полный облегчения, и тихо закрыл входную дверь. На первом же вдохе знакомый аромат выдохшегося парфюма забился в ноздри и осел на его собственной одежде тонкой пленкой. Прикрыв на мгновение глаза, Минхо слабо улыбнулся. Даже так, все еще стоя одетым, с чемоданом в руке и тяжелой сумкой на плече, он ощутил, как усталость начала утекать из тела, словно песок сквозь пальцы. Последние несколько недель единственным, что он видел, были концертные залы, пустые или же заполненные фанатами, и одинаковые гостиничные номера с безликими кроватями и сверкающими ванными комнатами. Сколько бы он ни расставлял свои вещи по местам и ни разбрасывал одежду по креслам и кофейным столикам, это все было не то. С такой жизнью, в которой практически не бываешь в своих четырех стенах, для Минхо понятие «дома» уже давно заключалось далеко не в вещах вокруг. Оно хранилось в запахах, воспоминаниях. Людях. Оставив чемодан в прихожей и вставив ноги в пушистые тапочки, Минхо тихо прошел мимо двери в ванную, мимо кухни и остановился перед дверью в спальню. Из-под нее лился блеклый голубой свет, и почему-то это вызвало у него нелепую улыбку. Он знал всего одного человека, который даже в кромешной темноте не убавлял яркость экрана. А знаком он был очень много с кем. На часах уже почти шел третий час ночи, а его тут… ждали. Минхо хотелось думать, что так и было. Он с тихим щелчком открыл дверь и просунул голову в образовавшуюся щель. Вся комната внутри была пропитана тем же ароматом, что и остальная квартира, но тут он был гуще, теплее. Здесь был его источник. Сюда Минхо тянуло, как магнитом, в какой бы точке мира он ни находился, а за последнюю неделю это чувство стало во сто крат сильнее — практически невыносимо сильным. В эту же секунду пара сверкающих глаз оторвалась от экрана телефона и метнулась в его сторону. Даже в темноте Минхо увидел, как в них зажглись искорки. Радость и волнение. — Минхо? Ноги сами принесли Минхо ближе к кровати. Он с кряхтением опустился на пол рядом с изголовьем, так и не сумев стереть с лица кривую хитрую улыбку. Сложив руки на краю матраса, он уперся в них подбородком и закусил нижнюю губу, впитывая образ, который стал для него самым дорогим. — Привет, — прошептал он. — Ты приехал. Чужой теплый палец вынырнул из-под одеяла, чтобы вяло ткнуть его в лоб. Джисон заворчал что-то неразборчивое, растирая улыбку о подушку и пряча ее от Минхо. Даже если он пытался не подавать виду, радость исходила от него волнами вместе с теплом после сна. Минхо был уверен, что он проспал целый вечер, чтобы специально сейчас быть способным не видеть седьмой сон. Джисон прекрасно знал, когда Минхо возвращается. Он выглядел сонным: мягким помятым, согретым. Разомлевшим. Потемневший экран телефона отбрасывал на его лицо тусклые блики, подсвечивая гладкие щеки, одна из которых была сплющена об подушку, и плотный слой гигиенички на ярких губах. Он смотрел на него из-под полуприкрытых век, но даже так Минхо видел, как по чужому лицу с каждой секундой растекалось все больше скромной нежности. В том, как он морщил в смущении нос. В том, как неконтролируемо он улыбался все шире и мягче. В том, как его взгляд бегал по лицу Минхо, стараясь выцепить из темноты его черты. Минхо теперь совсем не представлял, как мог так долго не замечать столько эмоций в чужих темных глазах. И отражать их, того не подозревая. Все они предназначались ему одному. Просто невероятно. Он почувствовал бы себя глупым, если бы сердце так отчаянно не колотилось о грудную клетку в нетерпении, не рвалось навстречу чужому. Теперь открывшемуся ему. Джисона так хотелось обнять. Особенно сейчас, когда он был таким. Минхо ждал этого момента несколько недель, и это ожидание стало едва ли не пыткой для его тела и разума. Каждый квадратный сантиметр его кожи нуждался в том, чтобы соприкоснуться с чужим теплым сонливым жаром. Чтобы украсть с чужой шеи и торса немного пряного аромата и тоже носить его на себе. Быть его частью. Он знал, что еще чуть-чуть, и он сможет это сделать. — И не лень же тебе было ехать сюда посреди ночи, — смущенно прохрипел Джисон. Его палец прекратил упираться Минхо в лоб: теперь он обвел сначала одну бровь, затем вторую. Спинку носа. Легонько спружинил об острый кончик. Ткнулся в щеку, да так и замер. Минхо выдохнул смешок, позволяя Джисону такую ласку. Или шалость. Что бы это ни было. Лишь немного притерся к его пальцу, не прекращая улыбаться. Ему, наверное, он мог позволить абсолютно все. А сегодня хотелось позволить ему даже чуть больше, чем всегда. И ему никогда не было лень ехать к Джисону, где бы он ни находился. Он бы и на Луну к нему прилетел. — Я прямо с аэропорта к тебе приехал, — в тон ему ответил Минхо. Я сильнее всего на свете хотел к тебе он не произнес. Смелость пока была немного не та, да и не нужно это было: Джисон понимал его и без слов. В его мягком взгляде виднелось ответное я тоже скучал, даже если мы переписывались перед посадкой на самолет. Джисон вместо слов тихо простонал, оперся на локоть и потянулся, чтобы включить ночник на прикроватной тумбочке. Под тускло-желтым светом стало отчетливо видно, как порозовели его щеки. — Попросил высадить меня на углу у круглосуточного, чтобы типа купить перекусить и передохнуть, а сам в другую сторону ушел, как только менеджер уехал. Попросил его оставить остальные вещи в машине до завтра. Джисон растер лицо ладонью и потрепал пушистую красную челку. Открыл рот, чтобы что-то сказать, даже вдох сделал, но в последний момент умолк и только покачал головой. За миг он нацепил маску храбрости, дернул подбородком в его сторону и чуть нахально улыбнулся: — Так не терпелось со мной увидеться? — с его губ сорвался тихий смешок. — Могли бы завтра просто сходить выпить кофе с утра. Написал бы мне перед посадкой — знаешь же, что я в это время не сплю еще. — Знаю, — я не хотел ждать ни минуты. Минхо поднял одну руку, чтобы прочесать шелковистые пряди и убрать их с чужого лица. Джисон несколько дней назад прислал ему фото в зеркале с новым цветом волос. В полумраке комнаты вживую они отливали насыщенно-вишневым цветом, и Минхо тут же представил, как спустя недели полторы он вымоется в темно-персиковый и придаст Джисону больше мягкости, нежели дерзости, за которой тот всегда гнался в своих образах. Очарование он при этом вызывал одинаковое. Как минимум у Минхо. Но его мнение стоило бы считать самым предвзятым из всех и потому не брать в счет. — Тебе идет, — пробормотал Минхо, снова и снова зарываясь пальцами в его челку. В конце концов Джисон, шумно вздохнув, принял сидячее положение, скрестив ноги, и положил теплую ладонь Минхо на макушку. — Такой милый. Тонкая растянутая футболка съехала с плеча, оголив яркую родинку во впадинке над ключицей. Маленькая шоколадная крошка на смуглой шелковистой коже. Минхо вдруг очень захотелось оставить на ней поцелуй. Может, не один. Может, даже сотни поцелуев будет недостаточно. — Спасибо, — улыбнулся криво он. — Ты мне это уже говорил. — Я хотел сказать это лично, — Минхо подставился под чужие пальцы, когда те почесали его за ухом, как кота. — Ты теперь как вишенка. — И ты только поэтому приехал ко мне посреди ночи после самолета? В голосе Джисона ютилась надежда, перемешанная с тревогой. Хрупкая и боязливая. Он не был хорош в том, чтобы скрывать свое нутро: оно просачивалось сквозь его взгляд, его прикосновения, его слова. Просто он не всегда позволял ему показываться свободно. Он был таким столько, сколько Минхо его знал: с выкрученными на максимум чувствами, чуткий и в то же время пугливый. Громкий, но в то же время необычайно тихий. Прямолинейный и неожиданно неуверенный. Он выражал себя в полутонах и полушепоте, в смысле между строк. Оставался в безопасной зоне, из которой в любой момент мог сделать шаг вперед — или шаг назад. Повезло, что Минхо знал его достаточно хорошо, чтобы суметь поймать в этом лабиринте. Ему нужно было оказаться абсолютным дураком, чтобы не заметить, какой трюк Джисон с ним провернул. Джисон, будто чувствуя, что его поймали, прикусил губу и посмотрел на Минхо с напряженным ожиданием. Минхо приподнял голову, сел ровнее и положил руки на его голые колени. В свете прикроватного ночника атмосфера между ними казалась такой интимной, какой никогда прежде еще не была. — Нет. Я хотел обсудить это уже давно, но решил, что лучше поговорить лично, — вкрадчиво начал Минхо. Джисон замер, приоткрыв рот, но перебивать не стал. — Те демо, что ты отправил мне… — Мы м-могли бы просто встретиться завтра, если ты хотел внести изменения, — Джисон тут же опустил взгляд на собственные колени, вмиг растеряв всю напускную браваду, с которой только что бросал провокации. Словно уже приготовился услышать совсем не то, что хотел. Смириться. — Не могли бы, — тут же поспорил Минхо. Джисон любил разыгрывать дурачка, чтобы обойти серьезные темы, и обычно он ему это позволял, но не в этот раз. В этот раз они оба понимали, что дело не в демо-записях новых песен. — Ты бы просто начал от меня бегать. И я не мог больше ждать. — Я бы не… — Начал бы, — ласково перебил Минхо. Последнее, чего ему хотелось — это позволять Джисону разгоняться по спирали переживаний. Он был уверен, что за прошедшую неделю тот уже в этом преуспел. Минхо дотянулся и мягко ткнул его в лоб указательным пальцем, вызывая, наконец, слабую улыбку: — Здесь работает такой мощный процессор, что он смог бы придумать оправданий на неделю вперед, лишь бы со мной не видеться. Я хотел его опередить. Отчасти в этом была вина и Минхо. Уезжая в тур, он оставил их отношения в подвешенном состоянии. Он хотел поговорить с Джисоном до его начала, но не набрался смелости. Он хотел заверить его в своей искренности, но сам сомневался. Он хотел поцеловать его так, чтобы под веками сверкали звезды, но не был уверен, что готов. В итоге он закрыл за собой дверь, закончив на полуслове. В его голове роилось столько вопросов. Каждая сторона его жизни несла свои сложности и тревоги. Минхо с годами научился лавировать между ними, но это не означало, что ему было легко. Он не хотел подвергать этому Джисона. Обрекать его на подобные трудности. Он вообще никого не хотел втягивать в подобное. Впутываться в чувства к нему было заведомо гиблым делом. Поэтому и он сам тоже избегал их, как мог, но… Джисон.. Джисон порушил все его планы. Он с упрямством подобрал ключи ко всем замка́м на пути к сердцу Минхо и громко заявил, что задержится тут надолго. Он знал Минхо дольше, чем вся публика, и видел такие его стороны, которые Минхо самовольно никогда никому бы не открыл. Он просто был рядом. Чувствовал его словно на телепатическом уровне. Принимал таким, какой он есть: замкнутый, самобытный парень, поразивший фанатов красотой, талантом и чудаковатостью. Никто из них просто не знал, что Джисон почти с самого начала был его партнером во всех странностях. Что он, сам того, возможно, не подозревая, предоставил самую плодородную почву, чтобы каждая из них могла расцвести. Ухаживал за ними, ничего специально для этого не делая. Если бы не Джисон, Минхо не был бы тем, кем он являлся. Минхо всегда контролировал, сколько о нем знают другие. И Джисона он всегда хотел держать близко к телу, вдали от чужих любопытных глаз. Он всегда хотел, чтобы Джисон был только его. Очень долгое время он был уверен, что ему достаточно просто иметь его в своей жизни: видеть его и слышать, слушать результаты его трудов в студии и работать под его чутким руководством. Смотреть с ним одни и те же аниме на двоих. Выбираться в новые места поесть, чтобы вытащить его из четырех стен и проветрить — и чтобы не спеша глотнуть свежего воздуха самому. Гулять в тихих парках с холодным кофе в свободные от работы дни и обсуждать все на свете. Раз или два упомянуть в интервью и промо своего талантливого музыкального продюсера, который многому его научил. Неделю назад Джисон отправил ему непривычно сдержанное сообщение: мол, привет, хён, отправил тебе на почту демо-версии новых песен, которые мы обсуждали, мол, знаю, что ты занят, и я не тороплю, но как будет время — послушай и скажи, как тебе, буду ждать твоего ответа. Он даже при знакомстве так себя не вел. Сразу было ясно, что что-то не так. Минхо послушал каждую из них. Он узнал в них тексты, которые сам сдал Джисону еще давно — только теперь они звучали гораздо лучше, доработанные и наложенные на идеально подходящую мелодию. Джисон всегда чувствовал Минхо на особом уровне, понимал его настроение и в лучшем виде воплощал в их музыке все идеи, которыми тот с ним делился. Об этом никогда не приходилось переживать. Ему правда не терпелось оказаться в студии, чтобы записать их. Но была среди них одна незнакомая ему. Текст не принадлежал Минхо — ни единая строчка. Ее мелодия с каждой секундой набирала обороты, словно надвигающаяся буря, и заставляла грудь дрожать. А голос Джисона в ней отличался от других демо: он был плотнее, глубже. Искреннее. Он отличался от его «чернового» тона, который лишь накладывал слова на ноты и оставлял указания по тональностям. Она и демо-записью-то не являлась. Этот голос рассказывал свою собственную историю. И делал это так, как умеет именно его хозяин: между строк, пряча самое важное среди всего остального. Давал право голоса своему сердцу, не говоря ничего вслух. Словно так пока и не решался на шаг вперед, оставаясь в безопасной зоне, но и молчать больше не мог. У Джисона невероятно красивый голос. Неожиданно выдающийся, учитывая, что Джисон не собирался становиться известным певцом. Он завораживал, выворачивал нутро наизнанку, и каждый раз, когда Минхо слушал эту песню, на его глазах наворачивались слезы. Песня предназначалась Минхо. Джисон написал ее сам и полностью довел до конца, но не для того, чтобы затем позволить Минхо исполнять ее на огромной сцене перед десятками тысяч людей. Слушателем должен был быть только Минхо. «Я отдаю тебе свое сердце, и только ты решаешь, что с ним делать», — вот, для чего он это сделал. Джисон сбросил на него эту бомбу в немного не подходящий момент: когда Минхо был на другом конце мира, в противоположном часовом поясе и в самых запутанных чувствах. Он не мог взглянуть ему в глаза и подхватить нервные пальцы. И Джисон знал, что Минхо не смог бы поговорить с ним о чем-то подобном по телефону, потому что был слишком правильным и осторожным. Поэтому Минхо был вынужден оставшуюся неделю тонуть в мыслях. Переслушивать песню снова и снова, ощущая, как трещала по швам грудина. Тихая радость от чувства взаимности жестоко давилась всеобъемлющей тревогой. Затем он подумал, что, возможно, Джисон сделал это в самый идеальный момент. В очередной раз почувствовал, что именно требовалось Минхо сильнее всего в эти дни. Минхо, борясь с ноющим сердцем, которое рвалось в одни конкретные руки, взвешивал все за и против. Десятки и сотни может колотились о его черепную коробку, лишая покоя и будоража мысли. Ему еще никогда в жизни не было так страшно за кого-то другого. Из-за кого-то другого. И никогда в жизни он не испытывал столько жадности. Джисон рушил все его устои, но в каждую новую образовавшуюся брешь закладывал фантазии. Скромные что, если, дать которым прорасти означало принять решение. Минхо пытался сопротивляться — занимал себя работой, тренировками, ночными пробежками, но все без толку, — потому что так правильно, так проще, так нужно. Любовь в его жизни завянет, задушенная всеми рисками. Не стоило даже впускать ее. А потом Джисон не отвернулся от него несмотря на то, что не получил ни слова в ответ на свою распахнутую грудную клетку. Он вручил Минхо собственное сердце с абсолютным доверием, не зная, сохранит тот его с бережностью или выбросит. Ждал. Был рядом и не требовал ничего взамен. В этот момент что-то в Минхо переменилось. Лопнул первый хомут, до этого плотно державший его в узде, и позволил размять затекшие крылья. Он понял: все его попытки не подпускать любовь с самого начала были бесполезными, потому что он в нее провалился еще раньше, чем успел осознать. Так сложно порой ничего не усложнять. Минхо в это мгновение очень захотелось научиться этому. Не усложнять. Мир не рухнет, если он послушает собственное нутро. От того, что он побудет разок эгоистом, ничто не обернется прахом. Все тайное не станет явным по щелчку пальцев. Просто… возможно, у его сердца появится дом, в который захочется возвращаться. Хотя, если так подумать, этот дом появился уже очень давно. Но только теперь в Минхо очнулась смелость называть это место именно так. Возможно, их чувства никогда не были похожи на прихотливые розы. Возможно, им и не нужна была питательная почва, подпорки и удобрения, чтобы расти, крепнуть и цвести. Может, эти чувства были похожи на кактус: такие же чудаковатые по форме и практически неуязвимые, способные выжить на бедной почве, с редким поливом и удушливым солнцем. Способные зацвести лишь после спокойной зимовки без поливов. Все доводы против лишь запутывали мысли и делали больно. Заставив их утихнуть на мгновение, Минхо смог увидеть цельную картину, и именно тогда в его голове возникла одна простая и ясная, как теплый день, мысль: Джисон не был его — и Минхо теперь очень хотелось это исправить, потому что вдруг оказалось, что все это время этого было недостаточно. Вот, чего он хотел, и желаемое практически впорхнуло в его ладони — осталось лишь приласкать, убедив остаться. Теперь он знал, как это исправить. Джисон сам подсказал ему дорогу. — Я — засуха, а ты — дождь, я — бумага, а ты — поэма, — прошептал он выжженные на подкорке слова, и от того, как быстро Джисон вскинул полный трепетного недоумения взгляд, у Минхо сердце сбилось с ритма. Он укромно улыбнулся, взяв чужие теплые ладони в свои. Переплел их пальцы. — Твое внимание освещает мое пустое сердце… ты и есть свет. — Х-Хён? — Джисон-а, — позвал он. Раздался судорожный вдох. — Мне будет все равно, даже если все вокруг сгорит. Песня отпечаталась в его сознании, словно воспоминания о ней выжгли клеймом. Каждое слово в ней стало для Минхо самым громким признанием, самым откровенным. Его путеводной звездой. Было удивительно, насколько точно чувства Джисона отражались в его собственном сердце. Насколько отчаянно оно рвалось навстречу. — Обнимешь меня? — тихо спросил Минхо, слегка дернув Джисона за руки, чтобы вернуть в реальность. Губы его невольно начали изгибаться в смущенной улыбке, и он ощутил щекочущие пузырьки счастья по всему телу, когда полностью она расцвела, лишь прижавшись к чужой. Объятий тут было мало. Даже если пришлось подняться в неудобный полуприсед, Минхо было все равно. Джисон, шмыгая носом, целовал его с отчаянным рвением и запутывался пальцами в черных густых волосах, притягивая ближе, ближе, еще ближе. Теснее, чем в объятия, но все еще недостаточно. В его жадных руках, под его скользкими от черничной гигиенички губами Минхо чувствовал себя на своем месте. В его плотном тепле. Ощущая его дыхание каждой клеткой. Минхо хотел бы залезть ему под кожу, если бы мог. Вместо сковывающего страха, который время от времени настигал его, словно прилив, стоило ему подумать о собственных желаниях — запретных и эгоистичных, — все тело окатило лишь оглушающей тишиной. Вместо огромной волны, разогнанной диким ветром, внутри вдруг наступил неожиданный штиль. Словно сделанный шаг оказался верным. Минхо взял лицо Джисона в ладони со всей нежностью, которую только мог вложить в прикосновения, и наклонил его голову, чтобы поцеловать еще глубже, настолько мучительно медленно и отчаянно, что на глазах едва ли не наворачивались слезы. Стоило ему поставить колено на край кровати, как Джисон тут же протестующе замычал и прихлопнул его бедро ладонью. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы пробормотать: — В грязной одежде в кровать нельзя. — Джисон. — Ты только с улицы и аэропорта. Мы это уже обсуждали, — выдохнул он, и Минхо утянул его в еще один тягучий поцелуй. Медленно отстранившись, оплел руками и крепко прижал к собственной груди. Джисон вздохнул, схватился за кофту на его спине и обмяк, спрятав лицо в сгибе шеи. Какое-то время они хранили тишину, прежде чем Джисон упрямо прохрипел: — Т-Только после душа. Я дам тебе сменную одежду. Ты же останешься? — Джисон. — Ты же останешься, хён? — он отстранился, и его глаза влажно заблестели в свете ночника. Минхо, выдержав его неотрывный взгляд, несколько раз кивнул. Джисон проскулил и еще раз поцеловал его, смущенно и мягко. — Пожалуйста, помойся побыстрее и возвращайся. Минхо оставалось лишь вздохнуть и выпрямиться. Эти сверкающие круглые глаза всегда были его слабым местом. Щеки Джисона горели пунцовым, и даже полумрак комнаты не спасал его от цепкого взгляда Минхо. Он улыбнулся, рассматривая чужие черты и вновь отпечатывая их на изнанке век: знакомые, родные, но словно слегка изменившиеся. Ему нравились эти изменения. Он так по нему соскучился. Минхо даже подумать не мог, что однажды будет так тосковать по кому-то, занимаясь своим любимым делом. Каждая взволнованная клеточка в его теле затихла, стоило ему скользнуть к Джисону, теплому, разморенному и счастливому. Потереться мокрой макушкой о чужую шею, собирая на себя пряный древесный аромат, и наконец-то с облегчением вздохнуть, чувствуя, как все внутри встает на свои места. Как только он сграбастал в собственные объятия кокон из одеяла с Джисоном внутри, оттуда послышались сдавленные смешки, и на лице Минхо тоже возникла маленькая улыбка. Он дома. Там, где его ждали. Утро их встретило ясным солнцем, знаменуя первый день весны — и в душе Минхо тоже наступила весна, нежная и воздушная. Даже смена часовых поясов не смогла в этот раз испортить ему настроение.

⋆⭒˚.⋆

Минхо был знаком с Джисоном еще до своего дебюта. Они пришли в компанию практически в одно время, но далеко не сразу впервые пересеклись. Все, что Минхо слышал о Хан Джисоне — это хвалебные рассказы о «юном гении с дурацким характером». Он знал, что этот парень был младше него. Что он не был трейни и не собирался им становиться — великая потеря для человечества, если вам интересно мнение Минхо. Что его страстью была музыка, и в компанию он попал, потому что его демо-записи очень заинтересовали руководство. Минхо слушал обрывки чужих разговоров и хотел лично увидеть, правдивы ли были те слова, но из-за плотного расписания времени на это не оставалось. Мысль, однако, никогда его не покидала. Случилось это незадолго до официального дебюта Минхо, когда ему нужно было создать собственную песню и исполнить ее на ежемесячной аттестации. Он вошел в музыкальную студию, ожидая по привычке увидеть там двух продюсеров, с которыми уже не раз работал, но его встретил лишь цепкий взгляд круглых больших глаз из-под очков в толстой оправе. Его ярко-розовые губы чуть приоткрылись, но с них не слетело ни слова. Толстовка на чужих узких плечах была до того большой, что грозилась проглотить парня целиком. На его макушку была натянута какая-то чудна́я пушистая шапка, и он сидел в кресле весь скрючившись, как креветка. Под рукой у него стоял высокий стакан с холодным американо. А чуть дальше стоял еще один такой же, но пустой. В этот момент Минхо по какой-то причине безошибочно понял, кто был перед ним. Стряхнув изумление, он подал голос, нисколько не сомневаясь: — Ты Хан Джисон? Он ожидал неловкости и смущения. Может, он все-таки обознался. Его собственные уши начали стремительно нагреваться из-за затянувшегося молчания, но затем парень, очухавшись, удивил его в ответ: — О, — он мотнул головой, будто приходя в себя, — а ты, наверное, Ли Минхо? Его губы изогнулись в полуулыбке. Он крутанулся в стуле, поднялся на ноги, хрустнув суставами, и подошел чуть ближе, вытянув вперед руку в знак знакомства. Небольшая ладонь, смуглая кожа. Минхо еще только предстояло узнать, насколько одновременно сухой и мягкой может быть эта рука. — Как ты узнал? — от изумления он даже не подумал о том, что Джисон здоровался с ним… непривычным образом. Что это можно было посчитать за неуважение к старшему. Причудливый говор он тоже поначалу пропустил мимо ушей. Парень пожал его руку и учтиво склонил голову: — По агентству гуляет слава о трейни невиданной красоты. Увидев твое лицо, несложно понять, что речь именно о тебе. Хённим. Минхо вспыхнул и отвел взгляд. Он знал об этих слухах, но никто еще не заявлял о его невиданной красоте прямо ему в лицо. — Просто хён. — Что ж, Минхо-хён, — Джисон чуть застенчиво улыбнулся, не отрывая взгляд от Минхо. А потом попятился к своему креслу. — Ты кого-то искал? Или, может, я смогу тебе помочь? Вот так просто. И с тех пор они всегда так или иначе крутились на орбитах друг друга. Даже если первое время после дебюта Минхо работал не с ним, они регулярно пересекались на этаже звукозаписи и иногда ходили вместе обедать. В круговерти дел проводить вместе больше времени не удавалось, но даже так между ними протягивалась тонкая, но крепкая ниточка связи. С годами она лишь становилась все прочнее. Юный гений. Спустя годы Минхо понимал, что эти слова не были преувеличением. Теперь, став взрослым, Джисон был выдающимся. Уникальным. Теперь он чуть больше следил за осанкой и больше не скручивался в удобном кресле в комок, но все так же копил стаканы из-под холодного кофе рядом с пультом и носил в студии вещи, в которые мог бы поместиться дважды. И показывал характер он так же отменно, как и раньше — но стоило научиться его понимать, как выяснилось, что за колючим фасадом скрывался дивный безграничный мир. По мнению Минхо, Джисон был невероятным. С самого первого дня. Именно под его руководством Минхо получил ту популярность, которой обладал теперь. Но важнее этого стало другое: именно работая с ним, он нашел самого себя и обрел свободу. Джисон никогда не давил на него и не проталкивал собственные идеи, не вкладывал свои слова в голову Минхо. Он сразу сказал, что не будет подсовывать Минхо готовые песни, потому что убежден, что артист должен сам стараться быть больше, чем выгодной картинкой. Поэтому с подходом Джисона сработаться могли далеко не все. Но Минхо же, наоборот, именно такой подход и был нужен. Джисон просто позволял… быть. Чувствовать. Выражать эмоции так, как ему хотелось, и лишь помогал обернуть их в мелодию и более плавный ритм. И ведь у них действительно получалось идеально. Минхо начинал фразу — Джисон ее заканчивал. Минхо мычал мелодию, которая пришла ему в голову в ду́ше — Джисон спустя несколько дней предлагал ему послушать готовый инструментал. Перейдя под его крыло и увидев первые плоды совместной работы, Минхо заявил, что никогда в жизни по собственной воле не откажется от Джисона. Он хорошо помнил, каким стало лицо Джисона, когда он сказал ему об этом. Полным трепета, радости, смущения. Помнил, как порозовели его щеки, когда он заныл «ну что ты такое говоришь, хён» с такой широкой улыбкой на лице, что ею можно было запитать всю студию звукозаписи. Помнил, что тогда что-то в его груди щелкнуло, переключилось — и сердце больше никогда не билось в прежнем ритме, если речь шла о Джисоне. С тех пор он всегда был для него на первом месте. Был номером один. Возможно, с тех пор он был единственным. Возможно, он стал единственным еще в самую первую встречу. Именно Джисона Минхо позвал к себе отметить первую награду, которую взял с их первым совместно созданным альбомом. Они тогда уселись прямо на полу его гостиной, а золотистая статуэтка весь вечер красовалась напротив на кофейном столике. Они задумчиво смотрели то на нее, то друг на друга, и каждый раз Минхо расплывался в глупой улыбке, которую приходилось прятать за стаканом с алкоголем или хрустящей куриной ножкой. Джисон тихонько усмехался, отводя взгляд. Тем вечером они разделили бесстыдное самодовольство и гордость на двоих, и Минхо не мог представить другого человека, которого хотел бы видеть рядом в этот момент. Джисон, тогда перебрав с алкоголем, заставил Минхо включить этот альбом на фоне и уже на второй песне расплакался на его плече из-за того, какой у него красивый голос. Он не прекратил, даже когда треки заиграли по второму кругу — лишь продолжил бормотать невнятные комплименты, даже почти ни разу не повторившись, — и цеплялся за Минхо так, словно держался на плаву лишь благодаря ему. Минхо оставалось с умилением вслушиваться в его скулеж, бережно обнимать за плечи, прижавшись виском к его макушке, подавать время от времени салфетки и бороться с непреодолимым желанием. Взять чужое лицо в ладони. Взглянуть в покрасневшие глаза и увидеть в них целую мириаду огоньков. Стереть слезы с мягких розовых щек большими пальцами и поцеловать блестящие губы, ощутив соль на языке. Вплавить в себя, потому что тепло, которое Минхо ощущал, пока Джисон жался к нему в порыве эмоций, ощущалось идеально. Правильно. Оно вызывало жадность. Он хотел все это себе. Он бы согласился петь для Джисона столько, сколько бы тот ни попросил. Хоть всю оставшуюся жизнь. Минхо хотел Джисона. Во всех возможных смыслах, какие только способен придумать человек. Дело было не только в его таланте и не только в их рабочей совместимости. В Джисоне сложилось все, что Минхо мог только искать в близком человеке. Неважно, были они заняты в студии или устраивали посиделки у кого-то дома. С Джисоном было легко. В его компании Минхо мог ненадолго забыть, что он широко известный певец, который собирал полные залы даже за пределами Кореи и постоянно находился под наблюдением. Оказываясь в компании Джисона, он становился просто Минхо. Даже когда заходил в кабинку, чтобы записать песни. С ним он всегда был кем-то бо́льшим, нежели просто очередным артистом, с которым нужно провести работу. С ним он мог быть странным, тихим, громким, скучным, заинтересованным, злым и откровенным — и любую из его сторон Джисон принимал с распростертыми объятиями. Поддерживал любые странности, болтал за двоих или внимательно слушал, одним своим присутствием успокаивал и поддерживал. Джисон просто был таким, несмотря на свой непростой характер — для Минхо он стал всем. Самым любимым, самым безопасным — самым лучшим. Минхо переживал, что это изменится, пропадет, если они переступят черту, но оказалось, что в этом не было нужды. Он опасался, что их работе начнет что-то мешать, но как же он ошибался. До этого момента Минхо даже не представлял, насколько наполненной может быть жизнь. Как много в ней может быть значимых мелочей, которые окрашивают ее в совершенно другие цвета. И сколького раньше он осознанно себя лишал, ведь эти мелочи были в его жизни всегда, просто он не позволял себе их замечать. Или, может, только сейчас он разрешил себе называть их своими именами. В звукозаписывающей студии Джисон превращался в профессионала своего дела: лицо его разглаживалось и становилось сосредоточенным, тон голоса понижался. Взбалмошность и баловство улетучивались. Вот только взгляд так и оставался теплым, и теперь Минхо видел это с болезненной ясностью. С ответной волной тепла, что он чувствовал в груди, он был уверен, что смог бы перейти любые океаны и горы, если бы Джисон попросил. Он каждый раз улыбался ему сквозь стекло, не находя в себе сил держать лицо. Джисон всегда улыбался в ответ, показывая большой палец вверх. Шутливое «дорогой», которым Джисон называл его при всех остальных сотрудниках, теперь щекотало ребра чуть нежнее. Их маленький большой секрет, один на двоих. Слушая его похвалы в наушниках после записи песен, Минхо подтаивал по краям, как мороженое в ясный теплый день. В чужих словах теперь он слышал всю потаенную нежность, от которой в голове наступала воздушная легкость. Благодаря ей он чувствовал себя непобедимым. Он не ставил слова Джисона под сомнения даже тогда, когда тот просил его сделать что-то, что Минхо прежде не делал — он знал, что, если Джисон верит в него, то он способен на все. Казалось, что он даже лучше самого Минхо знал об этом, и лишь подталкивал подняться на следующую ступеньку. Никогда не заставлял и не давил, но Минхо и без этого никогда бы не смог сказать ему «нет». Профессионалу в Джисоне не было равных. Он был гениальным, неповторимым. Идеальным для Минхо. С ним он сорвал джекпот. Равных ему не было и за пределами студии. Вот только тогда он словно становился другим человеком: более похожим на того себя, который затихал во время работы. Профессиональности и след простывал, стоило ему поблагодарить коллег за работу, подхватить с диванчика свою сумку и вместе с Минхо выйти в пустынные коридоры. В глазах его тогда с каждой секундой загоралось все больше игривых огоньков. И Минхо прекрасно знал, что это означало. В пустынных коридорах Джисон, воровато оглядываясь, находил первое попавшееся пустое помещение, чтобы втащить туда Минхо и поцеловать до искр под веками. Он жался к нему с таким рвением, что поджимались пальцы на ногах. Каждый поцелуй отзывался внутри таким же ярким фейерверком, как самый первый: тот, что они разделили в теплом мраке спальни Джисона. За ним последовали сотни, если уже не тысячи других — жаркие, влажные, шаловливые, медленные, нежные; всех и не перечислишь, — и Минхо жаждал пережить еще как минимум миллион. Джисон первый наваливался на него и пригвождал к двери, чтобы впечатать ему под челюсть комплименты и нашептать что-нибудь глупое на ухо, и первый же застенчиво отстранялся, кладя ладони Минхо на грудь и заглядывая в глаза. В его карих радужках переливались озорные огоньки, тлели угольки жажды и удовольствия, и Минхо в такие мгновения казалось, что он парил. Или это просто Джисон настолько умело кружил ему голову, непонятно — что Минхо понимал точно, так это то, что никакие силы никогда не смогут удержать его от того, чтобы обхватить чужую узкую талию, притягивая ближе к себе, обвести контуры мягкой щеки кончиками пальцев, чтобы Джисон поддался прикосновению и приластился, а затем вдруг с улыбкой дернулся и щелкнул зубами, будто грозясь прикусить чужую руку. Минхо с неожиданности вздрагивал каждый раз, даже если Джисон проворачивал с ним этот трюк чуть ли не ежедневно. Возможно, виноват в этом был тоже сам Джисон: оставаясь с ним наедине, Минхо будто погружался в мягкое облако, в котором абсолютно терял бдительность, и которое заглушало все звуки, все цвета — весь остальной мир. Небольшая передышка в самой гуще шума и света. Его островок безопасности посреди целого шоссе несущихся на полной скорости автомобилей. — Мне нужно идти, — шептал после этого Минхо, как только время начинало поджимать, а губы горели от поцелуев, и Джисон осторожно сталкивался с ним лбами. Они оба знали, что у них не так много времени, которое они могли урвать наедине посреди рабочего дня. Джисон никогда не спорил и не канючил, но вместо одного поцелуя на прощание крал с его губ три или даже четыре, приговаривая «ну все, это последний», и каждый следующий становился все слаще и тягучее предыдущего. Он позволял Минхо делать шаги в сторону выхода, но с каждым из них все крепче цеплялся за его кофту. Только когда расстояние позволяло ему держать Минхо лишь за кончики пальцев, он шептал: — Ну тогда иди, кто ж тебя держит, — Минхо в ответ лишь беззлобно хмыкал. Напоследок приглаживал чужие теплые пальцы и расцеплял хватку. Даже если сильнее всего хотелось остаться так до самого захода солнца. — Увидимся вечером? — Угу, — всегда соглашался Джисон и в последний момент делал шаг навстречу, чтобы поправить Минхо прическу и одежду. Шутливо хлопая по плечу, добавлял: — Увидимся вечером, хён-а. Каждый день, в котором у Минхо была такая передышка, проходил гораздо легче всех остальных. А если они не пересекались в студии, то Джисон писал ему глупые, слащавые сообщения в перерывах между работой, и от них Минхо морщил нос, нелепо улыбаясь экрану. Он скидывал ему ссылки на смешные видео, ворчал из-за трудных подопечных и порой использовал их чат для размышлений вслух. Они переписывались и раньше, но теперь, когда там появлялись слова «я скучаю», от них все в груди сжималось иначе. В такие моменты Минхо и правда чувствовал себя самым обычным, заурядным человеком — просто влюбленным по уши — и чувство это было похоже на дом. Джисон терпеливо дожидался его на подземной парковке, уткнувшись в телефон. Почти всегда там обнаруживались документальные фильмы на совершенно разные темы: от серии про акул или животных сафари до производства медных катодных листов. По дороге до дома Джисон кратко пересказывал Минхо содержание — даже если они оба ни черта не смыслили в том, о чем шла речь, — предлагал заехать за едой и без слов позволял подключать собственный телефон к машине. Они переговаривались о всякой чуши и подпевали любимым трекам, как самые простые люди. За исключением того, что всегда нужно было оставаться незаметными для всех. Часто они проводили поездку в тишине. Джисон тогда клал теплую ладонь Минхо на бедро или держал за руку, молчаливо показывая, что он рядом. Они обменивались парой усталых улыбок на светофорах, и этого было достаточно. Минхо порой нужно было оказаться в тишине, если мир вокруг становился слишком громким — тишина Джисона действовала на него, как кот, решивший свернуться теплым калачиком прямо на груди. Они и раньше вместе возвращались домой — из-за того, что их квартиры располагались в одном квартале, Джисон невольно заделался личным водителем Минхо, — но теперь вместо простого «пока, Джисони» Минхо, стоило тому остановить машину вдали от фонарей в тени ночи, перегибался через подлокотник и утягивал его в неторопливый поцелуй. Джисон на вкус был как черничная гигиеничка и горький кофе. Пах пряным деревом и детским кондиционером для белья. И в руках Минхо всегда был теплым, таким теплым. Когда его ладони бережно обнимали Минхо за шею, удерживая, чтобы углубить поцелуй и провести языком по чужим губам, он чувствовал их тепло и плавился под ними. Даже если за окном и так наступала удушливая летняя жара, в этом жаре он расцветал. Самовольно подавался навстречу, вплетал пальцы в чужие волнистые волосы, теперь закрашенные в привычный черный, и скользил вдоль его языка собственным, не представляя, что когда-либо сможет насытиться всем этим. Насытиться Джисоном. Даже получив его, Минхо до сих пор хотел его. Хотел все, что бы тот ни предложил, и пользовался каждой возможностью, которая им доставалась. Получая утром в выходной сообщение «что насчет кофе, Минхо-я?», соглашался без раздумий. Только кепку натягивал пониже. Слушая в выходной по телефону жалобы о том, что Джисону лень готовить себе контейнеры с едой, да и вообще «еду-то я купил, а контейнеров, как оказалось, у меня не было» брал собственный набор и без лишних слов готовил на чужой кухне, позволяя хозяину бездельничать вокруг и красть поцелуи. Уговаривал Джисона составлять ему компанию в спортзале, потому что именно в утренние безлюдные часы он мог безнаказанно пялиться на него в компрессионной футболке и спортивных шортах, не беспокоясь о том, что кто-то их заметит. С одной стороны, практически ничего не изменилось. С другой стороны — изменилось практически все. Просто не снаружи, а где-то глубже: там, где изменения можно было лишь почувствовать. Возможно, в самой глубине сердца. А, может, по всему подреберью. В каждой конечности, вплоть до кончиков пальцев. Быть с Джисоном было легко. Но Минхо — жадный и эгоистичный. И он всего лишь человек, поэтому порой его настигали прежние тревоги, которые теперь зарывались корнями еще глубже, еще крепче. В преддверии выхода нового альбома у него совсем не оставалось свободного времени. Все уходило на отработку песен, фотосессии, съемки, тренировки и предзаписи. Едва ли хватало времени нормально поспать, не говоря уже о том, чтобы прогуливаться с Джисоном по пустынным улочкам и устраивать мини-свидания, пока никто не видит. Они почти не пересекались в агентстве. Минхо добирался до сообщений всего несколько раз в день, совершенно выбившийся из сил. Он скучал по нему чуть ли не до боли в костях. Он ничего так не хотел, как оказаться рядом хотя бы ненадолго. Полноценно притянуть в объятия, развалившись на диване, поцеловать, втянуть со смуглой кожи привычный аромат и почувствовать себя дома. Забыть об обязанностях и цепких взглядах менеджеров, которые сопровождали Минхо на каждом шагу. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на чуть-чуть. Минхо видел, что Джисон тоже скучал. Однако ни разу не сказал об этом ни слова. Не дергал Минхо за рукав в сторону пустой комнаты для звукозаписи, не заваливал смешными видео, не просил обратить на себя внимание. Спустя несколько подобных бесконечных недель все накопившиеся переживания накатывали на Минхо, словно волны на берег в непогоду. А затем в один день просто поглотили, утянув с твердой земли прочь. Он знал, что не стоило идти у них на поводу — но ничего не мог с собой поделать. Его затягивало на глубину против собственной воли. Быть с Джисоном было легко, но подобных украденных тут и там моментов порой становилось недостаточно. Только тогда Минхо сожалел о своей жизни: о том, что не мог без оглядки делать все, что хотел, о том, что должен был всегда держать руку на пульсе и в первую очередь думать головой, а не сердцем. Лишь тогда он позволял порочным мыслям заполнить голову. Как бы он жил, будь все проще. Ему бы не приходилось прятаться в тенях и любить украдкой. Джисону бы не пришлось мириться с такой жизнью. Они могли бы вместе жить, вместе ужинать и ложиться спать. Вместе просыпаться, и Минхо бы тогда оставлял вместо «доброго утра» поцелуи на чужих мягких щеках. Вместе выходить на работу и подвозить друг друга. Могли бы видеться в любой удобный момент, ходить в любые места даже в самый час пик и не бояться, что из-за этого порушится вся их жизнь. Минхо заявил бы о Джисоне на весь мир, если бы мог. Джисон заслуживал того, чтобы им гордились и хвастались, чтобы его любили сильно и открыто. Вечерних коротких звонков по видео было недостаточно. Засыпать, пока на соседней подушке лежал телефон с включенной камерой и сонным лицом Джисона, было недостаточно. Вырывать из плотного графика жалкие минуты вместе было недостаточно. Проводить дни и ночи в одиночестве, когда Джисон был рядом — всего лишь на другом конце квартала — было невыносимо. Минхо, жадному и эгоистичному, хотелось большего. Страх сдавливал ему горло, и он не мог сказать Джисону ни слова об этом. Он не мог позволить себе обременять его еще сильнее. Минхо всегда был одиночкой. Он привык разбираться со всем сам, полагаться лишь на себя, искать опору в самом себе. Но в этот раз… похоже, он завел себя в тупик, из которого не найти выход. Джисон заметил это — конечно, он заметил — и изо всех сил пытался заставить Минхо довериться ему. Это было сложно. В плохие дни его мутило от собственной безликой квартиры. Толком не обжитая, она служила ему лишь местом для сна. В ней он чувствовал себя, как в хомячок в клетке под постоянным наблюдением — он задыхался в ее стенах. Она и так никогда ему не нравилась, но он был вынужден жить в ней по условиям своего контракта. Квартира Джисона… она была домом. В ней каждый уголок был наполнен жизнью, повсюду были следы чужого присутствия, следы Джисона. В плохие дни Минхо нуждался в том, чтобы находиться именно там. Минхо представлял, как у раковины в чужой ванной комнате однажды появится вторая щетка. Как он займет пару полок в гардеробе своими вещами. Как на втором рабочем столе валялись бы его зарядки и другая мелочевка. Изломы постельного белья поутру хранили бы силуэты их тел. Любимые продукты Минхо потеснили бы вредные снеки Джисона на кухне. На стенах, возможно, висели бы их совместные фотографии. В стеклянном шкафу рядом с телевизором, помимо музыкальных альбомов и коллекционных фигурок, стояли бы награды, которые Минхо считал их с Джисоном общими. Там за ним не следили бы менеджеры, не следили бы соседи и фанаты. Там он был бы простым человеком, всего лишь Минхо. Он хотел бы сбежать к Джисону. Остаться на ночь и вернуться только под утро. Забыть про пустую квартиру, которую для него арендовало агентство. А затем снова и снова. Вот только в его жизни не было места опрометчивости и неосторожности. Менеджеры пеклись о его репутации, контролируя каждый шаг. Это было чудом, что они до сих пор не узнали о том, что происходит. Он не хотел знать, как повернется жизнь, если они узнают. Он также видел, что вокруг его дома шастали… люди. Знал, что они способны выследить его с профессиональными камерами и разрушить его репутацию, если бы захотели. Скандал получится замять, если в него будет вовлечена девушка — не Джисон. Если Минхо будут слишком часто видеть у чужого дома под покровом ночи, люди что-то заподозрят. Они протянут ниточки и соединят точки. И будут правы. Он не мог этого допустить. Слишком многое стояло на кону. Ради Джисона Минхо никогда не осмелится на такой легкомысленный шаг. Именно в такие темные вечера весь груз ответственностей обрушивался на Минхо и придавливал к земле. Тревоги захватывали тело, и он тонул, тонул, тонул, не зная, как из этого омута выбраться. Он не хотел отказываться. От Джисона, от любви. От свободы, которую тот ему дарил. Познав ее вкус на языке, Минхо вряд ли теперь мог по собственной воле лишиться ее. Он был жадным и эгоистичным, а потому и против собственных желаний идти не мог, даже если это было рискованно. Ему нравилась его жизнь, искренне, но… это… Это порой выбивало его из колеи. Все-таки, он всего лишь человек. Людям свойственно иногда бояться. И, в то же время, людям свойственно слушать собственное сердце вопреки здравому смыслу, даже если было страшно, потому что иначе жизнь лишалась всякого смысла. Поэтому одним вечером он принял решение настолько же безумное, как и его отчаянное желание, чтобы у них с Джисоном все получилось. Пара импульсивных кликов мышкой, горящие щеки и разъедающая внутренности мешанина из чего-то темного и липкого составили ему компанию. Может, он зря паниковал. Может, никому на самом деле до него не было дела. Может, ему стоило в самом деле отозваться на тихие просьбы Джисона опереться на его плечо. Даже если было трудно и страшно. Цифровой код от чужой квартиры Минхо набрал дрожащими пальцами. Оказавшись внутри, он прижался спиной к входной двери и прикрыл глаза, борясь с паникой. Из-за гула в ушах он даже не услышал, как Джисон позвал его, и как звук его глухих шагов раздавался все ближе к прихожей. — Хён? Почему… — Джисон замер на полуслове, остановившись напротив. Минхо никогда не приходил к нему в такое время. В таком виде — тоже. Он взглянул на него сквозь густую сбившуюся челку. Сердце продолжало бешено колотиться в груди. Джисон нервно перебрал клетчатое кухонное полотенце в пальцах. — М-Минхо? — Это я, Джисон-а. На лице Джисона возникло странное сложное выражение. Он сделал опасливый шаг вперед, нахмурившись. Заткнул полотенце в карман штанов. Затем складка между его бровей разгладилась, и он втянул нижнюю губу, борясь с улыбкой. Его пальцы невесомо прикоснулись к скуле Минхо, затем подцепили длинную каштановую прядь, покрутили. Опустились на грудь, ожидаемо плоскую, и обвели рисунок из страз на тонкой розовой ткани свитшота. В оглушительной тишине прихожей вдруг раздался смешок, а за ним — еще один. В конце концов Джисон сдавленно рассмеялся, прижав ладонь ко рту. Едва услышав этот звук, Минхо почувствовал, как один из узлов в груди лопнул, хоть вместе с этим все тело и обдало волной стыдливого жара. — Боже, — Джисон с изумлением осмотрел его с ног до головы и растер лицо, — я не уверен, что мне стоит сделать: пошутить или разволноваться, хён. Что за смена имиджа? Минхо тяжело вздохнул и с рычанием потянулся к макушке, чтобы стянуть с себя парик, но Джисон тут же запротестовал и схватил его за руки, вынуждая посмотреть себе в глаза. — Во-первых… ты… ты чудесно выглядишь? — он дернул бровью и нервно прикусил губу. — Во-вторых, хён, скажи что-нибудь, — попросил Джисон. — Ты меня пугаешь. Минхо снова вздохнул и покачал головой: — Я не хотел, чтобы меня кто-нибудь заметил, — пробормотал он. — Меня тошнит от моей квартиры. Я хотел к тебе. Но под моим домом постоянно дежурят эти фанатки с камерами, и я вижу их каждый раз, когда выхожу, а внизу сидит охранник, а я… я… я не мог… — Эй, эй, — Джисон притянул его к себе, опустив ладони на талию. Внимательно осмотрев его лицо, все-таки притянул в тесные объятия. Минхо схватился за футболку на его спине, как за спасательный круг. Судорожно вдохнул, утыкаясь носом в ворот. — Ты в порядке, хён-и. Я здесь. Может, присядем? Минхо позволил увести себя в гостиную и усадить на диван, а потом все ему рассказал. Сил держать все в себе больше не осталось. В нем словно прорвало плотину, которая сдерживала весь шквал тревог. Внезапный стыд до сих пор болезненно пек щеки, грудь сдавливало, в ушах гудело, а адреналин от этой выходки кипятил кровь, но теплые руки Джисона, не выпускавшие его пальцы из крепкой хватки, заземляли и позволяли напряжению постепенно уходить прочь. Он внимательно слушал его, продолжая блуждать взглядом по всему Минхо. Как только между ними наступила тишина, Джисон не спешил ее нарушать. Только выпустил чужие пальцы из своих и вновь прикоснулся к уложенным прядям у лица. Его глаза мерцали, пока он вновь и вновь обводил взглядом чужое раскрасневшееся лицо и не прекращал едва заметно улыбаться. Вместо унижения Минхо вдруг ощутил первую, слабую волну спокойствия. — Не знаю, почему ты решил, что в таком виде не привлечешь внимание, потому что мне кажется, что ты выглядишь просто сногсшибательно, — тихо пробормотал он. — Из-за тебя прохожие должны были шеи сворачивать. Минхо ощутил, как жар лизнул щеки и растекся по шее до самой груди. Зря он думал, что еще краснее стать не мог. — Джисон. — Ну что? — воскликнул он, не отрывая от Минхо взгляда. Чужие ладони легли ему на плечи, сжали и соскользнули ниже, к запястьям. — Я серьезно. Ты себя видел? С этими волосами, в этой розовой кофточке… Минхо опустил взгляд. Эта идея пришла к нему совершенно спонтанно, и он поддался, потому что она показалась ему единственным выходом: спрятаться за маской, нацепив на себя парик с кепкой и одевшись в женскую одежду. Он даже накрасился, пусть и совсем чуть-чуть. Заказал какую-то модную сумочку, чтобы точно не вызвать подозрений. Он чувствовал себя сумасшедшим. Удивительно, но подобный образ принес ему легкое ощущение безопасности, будто наконец-то между ним и миром возникла тонкая защитная пленка. Неважно, что она была такой же хрупкой, как мыльный пузырь. Теперь это было неважно. Если тебя не должны увидеть, то ты можешь либо не высовывать нос из собственной норы, либо сделать так… чтобы увидели не тебя. В вечернем полумраке никто не стал бы искать черты того самого Ли Минхо в неизвестной девушке, похожей на тысячи других. А находиться в одиночестве он не хотел и не мог. Возможно, Минхо испытывал иррациональный страх. Параноил. Возможно, он выставил себя полным дураком перед Джисоном. Отчаявшимся, напуганным, пристыженным дураком. — Эй, — мягко позвал Джисон, погладив Минхо под подбородком. Звук чужого бархатистого голоса моментально вытянул его из мыслей, в которые он опять начал проваливаться. — Посмотри на меня. Стоило их взглядам встретиться, как гул мыслей в голове Минхо стал тише. Джисон улыбнулся, и это было похоже на первый луч, пробившийся сквозь тучи. — Я бы нарядился вместе с тобой, если бы ты попросил, — с легким весельем в голосе начал он, ведя ладонь от подбородка ниже, по шее, затем по груди. В конце концов она осталась лежать на талии Минхо. — Я бы тоже заказал себе что-нибудь. Может, я втайне всегда завидовал женской моде. Почему такие же вещи не делают для мужчин? Минхо прыснул от смеха, невольно сорвавшегося с губ. Однако уже спустя секунду вновь нахмурился и покачал головой. — Я не хотел вынуждать тебя делать подобные странные вещи ради меня. И до сих пор не хочу, — тихо поспорил он. Он чувствовал себя словно в тупике. Джисон лишь цокнул языком, но беззлобно. С наигранным раздражением вздохнул. — Я хочу быть твоим напарником во всех странных вещах, которые ты делаешь. Даже в таких. Особенно в таких. Особенно, если ты делаешь их ради меня, — он многозначительно обвел взглядом всего Минхо и вздохнул. — Тебе стоило поговорить со мной сразу. Я переживал за тебя чуть ли не до тошноты, хён. — Прости. — Не извиняйся, — Джисон тут же встрепенулся и перетянул Минхо к себе на колени. Он заключил его в объятия и шумно втянул носом запах с его шеи. Притерся кончиком к теплой коже. Его ресницы пощекотали мягкую кожу, стоило Джисону прикрыть глаза. Минхо обхватил его шею обеими руками, наконец-то позволив себе обмякнуть и приластиться к чужим осторожным прикосновениям. Джисон вновь заговорил, когда начал неторопливо поглаживать его по спине: — Я скучал по тебе. И я хочу быть рядом. Я… я не представляю, как все это… может быть тяжело для тебя. Я бы хотел забрать часть тягот у тебя, если бы только мог. Но даже так, хён… тебе не нужно справляться со всем в одиночку. Ты можешь делиться со мной всем. Понимаешь? Джисон повел плечом, вынудив Минхо поднять голову и вновь взглянуть ему в глаза. — Я люблю тебя, Минхо. Я выбрал быть с тобой, потому что хотел этого. Я знал, на что шел. В конце концов, не забывай, при каких обстоятельствах мы познакомились, — тихо, но твердо произнес он. Минхо неуверенно кивнул, слушая его. — Я готов на все, чтобы быть с тобой. Понимаешь? Если захочешь, в следующий раз мы можем нарядиться в двух дедуль и поехать куда-нибудь… в Каннын, например. К морю. Или нет, лучше в Донхэ, чтобы было потише. Что думаешь? Минхо улыбнулся, представив эту картину. Он представил, как Джисон, одетый в самые аляпистые штаны и жилетку — обязательно с такой же панамой — ворчал бы в привычной манере, жалуясь на сильное солнце, на сильный ветер или на то, что у него от новой обуви заболели ноги, но продолжал бы подниматься за Минхо по эко-тропе к смотровой площадке. Как Минхо бы потом купил ему сколько угодно пуноппанов в форме краба на вершине. Они бы спрятались в тени одного из раскидистых деревьев, чтобы их никто не видел, и улеглись бы на траву, слушая гул моря, крики чаек и обрывки чужих разговоров. Их никто бы не искал — и никто бы даже не узнал их. Это было бы самое нелепое их свидание — и самое рискованное. Но почему-то от этих мыслей Минхо ощутил лишь огромную благодарность. Он знал, что вряд ли они пойдут на подобное, и все же камень, придавивший его сердце, в этот момент накренился, грозясь наконец свалиться прочь. — Я тебя люблю, Джисон-а, — тихо произнес Минхо. Еще никогда он не чувствовал себя настолько обнаженным перед другим человеком. В этих трех словах теснилась целая уйма чувств, которую Минхо было не передать — он надеялся, что его все равно поймут. Джисон тепло улыбнулся ему, погладив между лопаток. Минхо еще только предстояло научиться плавать в этих водах. Но даже сейчас Джисон, казалось, прекрасно его понял. Не стоило даже сомневаться. — Я не хочу, чтобы ты пытался справляться с тревогами сам. Ты не один. Мы ведь вместе. Хорошо? — Хорошо. Не буду. — Обещаешь? — Обещаю, — слабо усмехнулся Минхо. Дышать стало легче. — Не так, — промычал Джисон. Больше ничего не сказав, он лишь обхватил щеку Минхо одной рукой, другой обвив его талию, и притянул к себе, чтобы поцеловать. Минхо с облегчением вздохнул, ощутив чужие губы на своих. На них вновь хранился привкус черничной гигиенички, в этот раз перемешанный с чизкейком, который был у Джисона в качестве вечернего перекуса. Таким был на вкус дом. Он ощущался, как эти объятия. Пах, как смуглая кожа под его руками. Минхо прижался к чужой груди своей, размягчаясь под руками, которые мяли его бока и бедра, подталкивая немного двигаться. Тело обдало новой волной жара — в этот раз мягкой и густой: такой, от которой хотелось поджать пальцы на ногах и тихонько вздохнуть, позволяя затопить внутренности по самые уши. Ей хотелось поддаться. Стоило Минхо спуститься поцелуями Джисону под челюсть, оставляя за собой влажные следы, тот довольно вздохнул и вновь обхватил его лицо уже обеими руками, чтобы заглянуть в глаза, а потом снова приняться обводить его образ. Он смотрел на него так, словно не мог налюбоваться. Минхо совсем слегка прошило мурашками. Спустя несколько мгновений Джисон сглотнул. Голос его приобрел хрипотцу, когда он спросил: — Это странно, если меня заводит твой подобный вид? Его теплые пальцы осторожно пробрались под край свитшота, щекоча чувствительную кожу на боках. Минхо поерзал на его коленях, оказываясь чуть ближе. Против воли усмехнулся. — Обнаруживаешь в себе тягу к девушкам? — он перекинул волосы через плечо и склонил голову набок. Губы оттянула маленькая игривая улыбка. Румянец на чужих щеках и сверкающий взгляд всегда поджигали его, как спичку. Он провел пальцем по чужой груди, ощущая рельеф мышц под мягкой тканью рубашки. — Мне переживать? Теперь у меня вдвое больше конкуренции? Чужие руки спустились на его бедра в джинсовых шортах, залезли под ткань, задрав деним, и крепко сжали мышцы в пальцах, притягивая к себе еще теснее. Минхо вздохнул, ощутив собственной промежностью чужой полутвердый член. Джисон заглянул ему в глаза, прикусив губу, а затем потянулся, чтобы оставить цепочку теплых поцелуев за ухом: — Тебе нет равных. Думаю, дело просто в тебе, — прошептал он, — в том, кто ты есть. Ты всегда меня привлекаешь. Даже если в клоуна нарядишься. Но такой образ… — Джисон вздохнул, будто собирался с мыслями или подбирал слова. Немного отпрянув, он обнял лицо Минхо одной ладонью, а второй заправил длинную прядь волос за ухо. — Что-то в нем определенно есть. Как минимум то, что ты это сделал ради меня. Насколько вообще справедливо, что ты выглядишь так горячо в таком виде? Повезло, что у тебя нет сестры-близнеца, иначе бы баланс сил в мире точно нарушился, хён. Минхо рассмеялся себе под нос, чувствуя предательское возбуждение во всем теле. В голове вдруг стало блаженно тихо — там были лишь мысли о том, как хотелось поскорее снять с себя всю эту одежду и позволить себе хотя бы на один вечер ни о чем не беспокоиться. — Какой ты слащавый, — пробурчал он, не в силах сдержать улыбку. Джисон лишь рывком перевернул его, вжав спиной в диван. Он заставил Минхо поднять одну ногу, чтобы самому уместиться ближе, и притерся к его паху собственным. Минхо ахнул, выгнувшись навстречу, и Джисон хитро улыбнулся. — Тебе нравится, что я слащавый, — а затем поцеловал. Спустя несколько минут колючий парик наконец-то оказался на полу. А потом к нему присоединилась и остальная одежда. Тогда в сознании Минхо наконец осталось лишь одно пульсирующее Джисон, Джисон, Джисон. Долгожданное. Желанное. Абсолютно понятное, как ни взгляни. Минхо всегда старался жить просто, каким бы сложным ни был мир вокруг. Но порой у него в голове и правда возникало слишком много назойливых мыслей. С каждой минутой они становились все громче и громче, роились, сгущались и мутили сознание. Он прекрасно понимал это, но редко когда мог идти против своих тревог. Под их влиянием он невольно все усложнял. Как оказалось, Джисону ничего не стоило делать все проще. Одной его ласковой улыбки и теплого прикосновения хватало, чтобы все его тревоги утихали и растворялись, как утренний туман. Само его существование, как оказалось, упрощало в жизни Минхо абсолютно все. И Минхо тянуло к нему, как мотылька к огню, как подсолнух к солнечному свету. Вот только он знал, что даже если окажется слишком близко к Солнцу, больно ему не будет. Джисон ведь — это его тихая гавань. Его облегченный вздох в конце длинной рабочей недели. Его теплые тапочки после целого дня на холоде. Кем бы они ни были, где бы они ни были — это оставалось неизменным. Возможность работать с ним, может, и была похожа на джекпот, но это… Это гораздо больше, чем простой выигрыш.

⋆⭒˚.⋆

Август выдался удушливым и жарким. Мороженое таяло, еще не успев оказаться в рожке, а на стаканчике с холодным кофе в ту же секунду выпадал неприятный конденсат. Спасаться получалось лишь в помещениях, но Минхо не мог позволить себе такой пустой траты времени. Свободного времени. Он находился в полноценном отпуске, первом за несколько лет. Первые его дни он в самом деле провел в собственной спальне, выбравшись оттуда несколько раз лишь ради еды и тренировок, но долго так не протянул. Его телу жизненно необходимо движение. И свежий воздух. Вдали от шума, жара мегаполиса и цепких глаз. Поэтому, только согласовав с менеджером даты, он тихо улетел на Чеджу, взяв с собой лишь одну небольшую спортивную сумку. Его не обнаружил ни один фанат, ни одна фотокамера — в аэропорту в такой ранний час не было ни души, разве что сонные сотрудники сидели на своих местах, дожидаясь пересменки. Джисон полетел с ним. Минхо оставалось лишь гадать, каким образом он выбил себе двухнедельный отпуск в период, когда в агентстве вовсю кипела работа сразу с несколькими группами, и все же он был здесь. Рядом. Сидел на соседнем месте в самолете, положив голову Минхо на плечо, и играл с его пальцами, пока они досматривали новую серию аниме, которую заранее скачали, чтобы посмотреть в полете. У них была одна пара наушников на двоих. Билеты, вложенные в паспорт Минхо вместе, потому что Джисон побоялся потерять или порвать свой, если он останется у него. Распечатанная бронь небольшого неприметного домика на восточном побережье, чтобы можно было любоваться рассветом, не выходя из дома. Кипа брошюрок, которые Джисон насобирал, едва получив приглашение вместе отдохнуть. Он изучил их вдоль и поперек и составил план, в который попало все: лучшие кафе и ресторанчики по всему острову, лавовые тоннели, водопады, народная деревня, музей зажигалок, пещерный храм, тихие пляжи, заповедники, национальный парк, вулканический кратер и эко-тропы на Халласан, которые «точно должны понравиться Минхо». В этом плане не было пустого места, и все же Минхо едва ли не вибрировал от предвкушения. Счастье бурлило в нем, смешиваясь с ощущением свободы. Никто не знал, что он был здесь, не знал, с кем он был, а местным жителям дела не было до очередных туристов с большой земли. Он мог целыми днями заниматься чем угодно без оглядки на менеджеров, фанатов, агентство и весь остальной мир. Были лишь он и Джисон. Не всемирно известный айдол и его выдающийся музыкальный продюсер, а просто два изумительно непримечательных человека. Два обычных туриста в солнцезащитных очках с оправой в виде мандаринов и одной фотокамерой на двоих, висящей на шее Минхо. В ней уже хранились сотни фрагментов кое-чего, что Минхо берег, как ничто другое, и держал глубже всего в сердце. Их новые парные браслеты из вулканического камня. Совместный снимок с одним из каменных дедушек на фоне лазурной воды. Смеющийся Джисон с песком в волосах. Сонный Джисон, слегка подгоревший на солнце, посреди хрустящего белого постельного белья. Джисон с красным от солнца носом, состроивший морду рядом с настоящим морским ежом. Джисон на пассажирском сидении их арендованной машины с бумажной картой острова на коленях. Джисон на фоне пурпурно-рыжего заката, потому что Минхо показалось, что у него по-особенному красиво лежали волосы тем вечером. Парочка их селфи — кривых и слегка смазанных, потому что без зеркального окошка было тяжело понять, попадают они в объектив или нет. Джисон, Джисон, Джисон. Казалось, он нуждался в этом отпуске не меньше Минхо. Ему настолько же сильно хотелось ощутить себя свободным от обязательств и рисков, чтобы вдохнуть полной грудью и отпустить все тревожные мысли. Они не говорили об этом, но Минхо понимал: быть с ним не просто и проще не становилось. Не потому что он трудный или требовательный — и оттого это понимание порой приносило лишь горечь. Это как постоянно ощущать фантомную ладонь на своем горле и ждать, когда же она сожмет шею до хруста. — Я вчера прочитал, что об этом месте существует легенда, — невзначай начал Джисон, стоило им усесться в зоне отдыха в парке у кратера Сангумбури. Он неторопливо развернул свой кимпаб и надкусил, всматриваясь в цветущие тростниковые поля вокруг. — Что за легенда? — О двух влюбленных, — прожевав, спокойно ответил он. Их взгляды, в этот момент не скрытые за темными линзами, встретились, и Минхо был не в силах оторваться от чужих темных глаз, в которых видел весь свой мир. — Родители не одобряли их союз, поэтому они сбежали от них, нашли убежище в этом кратере и прожили тут всю жизнь. Местные жители с тех пор приходят сюда, чтобы попросить у духов удачи и счастья. Горло у Минхо сдавило — непонятно, была то фантомная рука, усилившая хватку, или просто горький ком, вставший под кадыком. Джисон улыбнулся ему чуть печальной улыбкой, нашел его пальцы на столе и без сомнений переплел со своими, крепко сжимая и не позволяя провалиться в переживания. Ты не один. Мы ведь вместе. — Немного иронично вышло, да? Я не знал об этом, пока мы не собрались сюда съездить. Видимо, это судьба, — уже легче добавил он. Тоска в его прошлых словах осела вокруг тонкой, едва заметной пленкой, но следующая улыбка Джисона — больше не печальная и более нежная, хотя казалось бы, куда уж больше — смахнула ее, словно в этом не было ничего сложного. Едва появившаяся складка между бровей Минхо разгладилась в ответ. Такова судьба. — Тогда, думаю, попросить у духов немного удачи и счастья для нас двоих тоже будет не лишним, м? — он улыбнулся, пригладив чужую горячую ладонь большим пальцем. — Раз уж так же сбежать в кратер мы не сможем. Снять фантомную руку с горла Минхо не мог, как бы ни старался. Но научиться дышать под ее давлением он мог — он этого жаждал. И ведь у него — у них обоих, кажется — это получалось все лучше и лучше. — Жаль, — Джисон наигранно вздохнул и вновь посмотрел вдаль. Буро-фиолетовые метелки тростника переливались под солнцем, словно морские волны. — Думаю, выживать с тобой в кратере или на необитаемом острове было бы здорово. И все же Минхо чувствовал себя гребаным везунчиком. Никакие деньги и популярность не могли сравниться с тем, сколько счастья в его жизнь приносил Джисон. Само его существование рядом делало все сложное в ней простым, все страшное — ростом по колено. Из-за него Минхо стал законченным романтиком, но он готов был выставлять себя влюбленным дураком сколько угодно раз, если это позволяло ему видеть на родном лице широченную улыбку и слышать его смущенный смех, чувствовать его руки на своих щеках и ощущать на губах шепот, складывающийся в простое, но такое важное «я люблю тебя». Ради него он бы сбежал в вулканический кратер, куда еще не ступала нога человека, и прожил бы там до конца своих дней. Или на необитаемый остров. Хоть на другой конец света. Его кактус, наконец-то расцветший после месяцев без полива и тихой зимовки. Уникальный, неповторимый и самый красивый, самый стойкий. Минхо был по уши в него влюблен, и оказавшись здесь, в их собственном укромном райском уголке, влюблялся все сильнее. Может, конечно, он случайно застрял в фазе эйфории, сам того не заметив, но Джисон не смог его разозлить, даже когда растормошил посреди ночи — совершенно бодрый, пускай и сменивший линзы на очки, — всучил в руки первые попавшиеся спортивки и несмотря на ворчание вытянул из постели со словами: — Давай, просыпайся. Я хочу тебя кое-куда отвезти. — Обязательно делать это посреди ночи? — Минхо растер лицо рукой, но послушно влез в штаны и последовал за Джисоном на улицу. Тот чуть ли не вибрировал от предвкушения, раскручивая автомобильные ключи на пальце. — Да. Я тебе все объясню по дороге, — он открыл пассажирскую дверь и сделал жест рукой. Минхо вздохнул. — Давай залезай. Минхо понятия не имел, куда они едут. Джисон же, казалось, был уверен на все сто: даже не включив навигатор, он легко поворачивал в нужных местах и уезжал все дальше от населенных пунктов, оставляя их огни позади. Он расслабленно вел машину по пустынной магистрали, и только свернув на более мелкую дорогу, окутанную ночным мраком, тихо начал: — Ты когда-нибудь видел Персеиды? — Это что-то типа метеоритного дождя? — только теперь Минхо окончательно проснулся. — Не совсем. Это метеорный поток… Короче. Была комета… кого-то там… она когда-то там пролетела рядом с Солнцем, и за ней остался длинный шлейф. Земля каждый год проходит через этот след. А мы это видим, как падающие звезды. Но это не звезды, а всякие осколки, которые просто сгорают в атмосфере Земли… но падающие звезды звучат романтичнее, скажи? — Джисон ухмыльнулся, на секунду скосив взгляд на Минхо. Тот неотрывно следил за ним. — Я недавно смотрел об этом документалку. И как раз сегодня их должно быть особенно хорошо видно. Но нужно быть подальше от городского света, чтобы было еще лучше. Поэтому… — он вдруг повернул руль, заворачивая на просторную и совершенно пустую парковку на смотровой площадке, и заглушил машину, — мы приехали сюда. Минхо неуверенно вылез с пассажирского места. Смотровая площадка находилась почти на вершине одного из холмов, и вид с нее не загораживали ни постройки, ни деревья. Не было видно ни дорожного освещения, ни домового. Лишь вдалеке, поблескивая под светом луны, переливался океан. Стояла тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и гулом морского ветерка. Даже трава и мелкие кустарники, казалось, шелестели едва слышно. В этой тишине шорох подошв по асфальту казался чуть ли не убаюкивающим. Джисон молча подошел ближе, оперся бедрами на пыльный капот, как и Минхо, столкнулся с ним плечами и кособоко улыбнулся. — Нужно немного подождать, чтобы глаза привыкли, и мы все увидим, — пробормотал он, так и не переведя взгляд на небо. В его бездонных глазах сверкали осколки лунного света, и он же нежно подсвечивал его мягкую кожу. Минхо повернулся, оглядел его и вопросительно промычал. — Ничего, — теплые пальцы вдруг коснулись его уха, подцепили серебряное колечко в мочке и повели невидимую линию дальше: по щеке к брови, затем спустились по спинке носа к подбородку. Пощекотали под ним, как кота. — Ты просто такой красивый. От тебя глаз не оторвать, когда у тебя вот так одна сторона лица в тени, а вторая под светом. Минхо усмехнулся и поднял взгляд на чистейшее небо. Ни облачка. Лишь отчетливо проглядывались маленькие сверкающие точки и несколько мигающих огоньков пролетающих мимо самолетов. Даже если Минхо пока не видел ни одной падающей звезды — или это сгорающие в атмосфере Земли осколки какой-то там кометы, не так важно, — зрелище уже было впечатляющим. В Сеуле никогда не увидишь такого ясного неба. Столько звезд над головой. Казалось, Минхо мог охватить взглядом весь остров, и ему не мешал никакой смог. Он был рад, что Джисон увлекался всем подряд и в свободное время смотрел все эти заумные документалки. Он открывал ему ту часть мира, на исследование которой у самого Минхо не всегда хватало времени. Показывал то, что он бы в одиночку смотреть не стал. Да даже звездное небо было бы не таким красивым, стой он тут один. Дело всегда было в Джисоне даже в таких вещах. Он делал их особенными. Они стояли в тишине какое-то время. Звезд на небе будто становилось все больше с каждой минутой. Влажный ночной бриз тормошил волосы и одежду, приглушенно шелестел в зарослях вокруг, а чужое дыхание рядом задавало ритм легким Минхо. В голове в какой-то момент наступила абсолютная тишина. Он время от времени нарушал ее лишь негромкими «что это за созвездие?» и «это звезда, планета или самолет?», на которые Джисон тут же отвечал со знанием дела, а потом снова и снова подолгу рассматривал Минхо. — Мы вроде приехали на звезды сюда смотреть, а не на меня? — в конце концов мягко спросил он с улыбкой, даже не повернувшись. Джисон рядом заерзал. — Просто все никак не могу привыкнуть к тебе с блондом, — Джисон ласково прочесал его шелковистые волосы пальцами, убирая с лица. — Ты невероятно выглядишь. Все-таки хорошо, что ты покрасился. — Ты же сам меня и надоумил, — со смешком выдохнул Минхо. Стоило снова взглянуть на улыбающегося Джисона, как взгляд его наполнился нежностью. Он придвинулся чуть ближе, чтобы прижаться к нему всем телом, и ощутил руку, обвившуюся вокруг талии. От прикосновения по коже растеклось тепло. — Я знаю. Думаешь, я просто так это сделал? — тот с гордостью выпятил грудь. — Твои фанаты тоже оказались в восторге. Они уже сделали специальный хэштег и объявили это твоей новой эрой. — Боже, — Минхо хихикнул и уложил голову Джисону на плечо, — ты слишком глубоко погружен в происходящее среди моих фанатов. — Я их веду, вообще-то, — серьезно произнес Джисон, и его маска треснула, лишь когда Минхо поднял голову и уставился на него безэмоциональным взглядом. Он прыснул, криво ухмыльнувшись. — Ага. Я твой фанат номер один. Если ты не знал. Минхо тихо рассмеялся, столкнувшись с Джисоном лбами. Тихая звездная ночь, которой они любовались, с каждой секундой размягчала в нем все, что успело окаменеть посреди каменных джунглей мегаполиса за все эти долгие месяцы. Здесь ему не нужно было следить ни за собственными руками, ни даже за мыслями, поэтому ничто не помешало ему обхватить Джисона за затылок и сократить расстояние между ними, чтобы неторопливо поцеловать. Он хотел бы поддаться его рукам, которые тянули в объятия, если бы не услышал шум подъезжающей машины. Джисон тут же отпрянул и подтолкнул Минхо в сторону пассажирской двери. Никто не знал, что они были здесь, но это не означало, что можно было становиться безрассудными. Минхо никогда бы не стал рисковать. Машина остановилась на противоположном конце парковки, и из нее с шумным смехом вывалились четыре молодых девушки. Свет от фар их автомобиля чудом не попал на припаркованный в другом углу седан, но яркой луны на небе было достаточно, чтобы увидеть через лобовое стекло и Джисона, и Минхо. Из их машины приглушенно играла какая-то попсовая песня, и Минхо сглотнул. Какова вероятность, что хотя бы одна из этих девушек знает его и узнает в случайном туристе, если взглянет в их сторону? Какова вероятность, что она заметит рядом с ним парня и потом расскажет об этом в интернете? Широко распахнув глаза, он взглянул на Джисона. Тот, держа одну руку на руле, второй успокаивающе поглаживал Минхо по плечам, но не отрывал взгляд от девушек. Как только несколько из них пошли вдоль ограды в их сторону, его движения прекратились. Минхо, кажется, даже перестал дышать. — Нас сейчас поймают? — то ли констатировал факт, то ли спросил Минхо, и ему совершенно не понравилось чувствовать себя будто оленем под светом фар. Начать паниковать, к счастью, он не успел: Джисон вдруг перегнулся через центральную консоль, заслоняя его лицо от лунного света и нежелательных глаз. Теперь все, что видел Минхо — это его круглые глаза и губы, даже в полумраке розовые. Он оказался близко, так близко, что Минхо почувствовал его дыхание на своих губах и неосознанно обхватил рукой за шею. Зарылся пальцами в волосы у него на затылке, заземляясь. Он не один. Джисон готов оберегать его так же, как он его. — Нет, если подыграешь мне, — тихо пробормотал Джисон. Он стянул с переносицы очки и не глядя положил их на приборную панель. Теперь ничего больше ему не мешало. — Твои блондинистые завитушки и колечки в ушах сейчас как нельзя кстати. Не успел Минхо спросить, как Джисон поцеловал его. Рука, до этого лежавшая на руле, обняла Минхо за щеку. Их поцелуи никогда не были игрой — и этот не исключение. Будь у Минхо возможность, он бы пошутил, что Джисон просто решил придумать ненужное оправдание, чтобы сделать это. Он целовал его со знакомой нежностью, осторожно прикусывая нижнюю губу, а ладонью на щеке упрямо притягивал ближе. И Минхо поддавался, словно был сделан из сливочного масла. С Джисоном он всегда становился таким. Ему невозможно было противостоять: его глазам, его рукам… его губам. Нужно было всего ничего, чтобы поджечь внутри Минхо фитиль, который сразу начинал искрить и щекотать грудину изнутри. Этого было достаточно, чтобы все его внимание сосредоточилось лишь на Джисоне. Так случилось и сейчас — он уже практически забыл о том, что они целовались в темной машине из-за каких-то посторонних людей рядом, а не просто так. Ощущение времени покидало его так же стремительно. Когда язык Джисона скользнул вдоль его собственного, теплый и гладкий, спину Минхо прошило мурашками. Непонятно, сколько прошло времени: может, всего пара минут, а может и почти час. Даже если уже близился рассвет, Минхо все равно было бы недостаточно. И никогда не станет. Он тихо промычал, прижимаясь ближе в поисках большего. От улыбки Джисона, которую он ощутил ртом, закружилась голова. Он бы задержался в этом мгновении навечно, если бы только мог. — Хочешь перебраться назад? — раздалось вдруг хитрое в тишине салона. Джисон глубоко дышал, опаляя губы Минхо горячим воздухом, и он невольно ловил каждый из его выдохов, пока глаза суетливо разглядывали чужое лицо в поисках подвоха. Джисон же был абсолютно серьезен, пускай голос его и был легким. От этого осознания у Минхо внизу живота сладко потянуло. — А если нас увидят? — Надеюсь, что тогда никто не будет за нами смотреть, и никто не станет в такой час вызывать сюда полицию из-за факта мелкого хулиганства, — промурчал Джисон, проведя носом по щеке Минхо к линии челюсти. Спокойствие и жар исходили от него волнами, и Минхо в них плавился. Он уже знал свой ответ. Оставив влажный поцелуй у него под подбородком, Джисон добавил: — Ты можешь сказать мне «нет», и мы не будем этого делать. Я не против и просто целовать тебя, пока они не уедут. Но на заднем сидении нас точно никто не увидит, — он вдруг улыбнулся и сдавленно усмехнулся, — главное не шуметь и сильно машину не раскачивать, м? Вот и все. Всего пара слов, и все «что, если», уже выстроившиеся в голове Минхо в товарный поезд, словно съехали с рельсов в гремучий лес, не оставив за собой ни следа. Джисон шустро перелез первым и с улыбкой поманил Минхо пальцем. Тот потратил всю свою ловкость, перебираясь с переднего сидения назад. Несколько раз он зацепился носком кроссовка за какую-то деталь, и Джисон, задорно хихикая, за руки притянул, наконец, его к себе на колени и соединил их рты. От этого поцелуя кружилась голова и немели пальцы на руках. Джисон целовался нетерпеливо, но не спеша, и постоянно хихикал, если кто-то из них бился коленями или головами об обивку салона. В любой другой ситуации это бы раздражало, но только не сейчас. Минхо чувствовал себя подростком. Конечно, он не был уверен, как именно ощущается любовь и возбуждение, когда тебе шестнадцать, но, наверное, как-то так: как когда его укладывали на узком заднем диванчике на спину, чтобы неторопливо раздеть и усыпать мокрыми кусачими поцелуями. В ушах приятно шумела кровь, а тело все сильнее охватывал жар. В животе капля за каплей копилась истома. Он не знал, как они помещались там вдвоем. Не хотел думать о том, что им было тесно или неудобно — все его мысли были лишь о Джисоне. О Джисоне, который бросил его кроссовки куда-то вперед и явно испачкал пылью чье-то сидение. О Джисоне, который, стягивая с него штаны, повторял движения своих рук губами и оставлял розовеющие следы вдоль кромки белья. О Джисоне, который плавным движением стянул с себя футболку и прижался к Минхо, обдавая жаром своей кожи. Который не переставал улыбаться, целуя его, и не переставал трогать его, даже если всего кончиком пальца. Минхо хотел бы вплавить себя в него, если бы мог. Слиться с ним в единый организм, чтобы всегда ощущать в пределах парочки атомов — настолько близко с ним он хотел быть. Нуждался в этом. Может, он сошел с ума. Может, он и правда был полным эгоистом. Ну и пускай. Это последнее, что волновало его сейчас. Оказавшись, наконец, у Джисона на коленях, Минхо довольно выдохнул и прижался ближе, целуя его с новым напором. Его пальцы торопливо гладили везде, куда дотягивались — плечи, разлет ключиц, твердые бусины сосков, неглубокая впадинка посередине живота, — и Джисон, чуть посмеиваясь, ерзал под его прикосновениями, ответно стискивая в руках. Будто тоже жадничал, будто тоже нуждался в том, чтобы быть как можно ближе. Это лишь затягивало пружину в животе Минхо все туже и туже. Потянувшись ему за спину, Джисон порылся в кармане на водительском сидении и бросил что-то рядом с собой. Краем глаза Минхо уловил знакомые очертания смазки и презерватива. Встретился взглядами с Джисоном, уже румяным и таким невозможно красивым. Сглотнул вязкую слюну, потому что в горле успело пересохнуть. — Серьезно? — он вздернул брови, тяжело дыша. Джисон нахально ухмыльнулся в ответ. — Ну, конечно. Они сюда попали первым делом, — не отворачиваясь, пробормотал он, и щелкнул колпачком флакона. — Это было в моем чек-листе на этот отпуск. Надо быть готовым ко всему. — Ты это спланировал? — неверяще усмехнулся Минхо. Он едва ли не гудел от напряжения, желая, чтобы Джисон прикоснулся к нему. Осознание, что Джисон хотел заняться с ним сексом в арендованной машине и даже подготовился к этому, еще сильнее подожгло его нервные окончания. — Меньше вопросов, — с улыбкой в голосе пробормотал тот. Поцеловал в ухо, за ухом, чуть ниже, и каждый из этих поцелуев распускался на коже Минхо обжигающим цветком. Он вздохнул, запрокинув голову, и тут же ощутил вереницу из еще парочки таких же, влажных и жадных. Джисон обвел его вход пальцами, уже скользкими от смазки, и промурчал: — Больше дела. Плавно двигая рукой и постепенно добавляя пальцы, Джисон покрывал поцелуями его грудь. Укусы горели на чувствительной коже, грозясь расцвести красноватыми следами любви поутру, и Минхо желал этого. Он желал на следующий день увидеть в отражении в зеркале, что принадлежал Джисону. Желал видеть, как их их покроет легкий загар — и желал затем попросить Джисона оставить следы снова. Каждое его движение было жадным и аккуратным, но уверенным — и в нем таким было все. Даже когда он намеренно с нажимом скользнул по простате Минхо, выуживая из него жалобный стон, он делал это нежно. Снова и снова. Словно Минхо был драгоценным. Но ведь и Джисон для него был таким же, и когда он тихо ахнул, наконец погрузившись в тесный жар до самого конца, Минхо мог лишь во все глаза рассматривать, как в удовольствии искажались черты его лица. Как заламывались темные брови, как расходилась сеточка морщинок от зажмуренных глаз, как распахивались влажные розовые губы. Он знал Джисона вплоть до каждой точки. И такой Джисон, открытый и искренний, переполненный чувствами, пышущий жаром, от которого становилось невыносимо хорошо, казался ему самым красивым. Минхо подобрал с его лба пару влажных от пота прядей и бережно убрал с лица. Обвел взглядом знакомые черты, привыкая к растяжению. Зарылся в его густую копну пятерней, зачесывая ее назад, и прижался к теплым губам с еще одним жадным влажным поцелуем, начав двигаться. Отстранившись, обнял за шею обеими руками, и лишь пошире раздвинул бедра, чтобы ощутить его еще глубже. Джисон простонал, и этот звук срикошетил в черепной коробке Минхо, посылая вдоль позвоночника электрический разряд, сладкий спазм. Когда Джисон открыл глаза, он ласково улыбнулся ему и получил такую же улыбку в ответ. Минхо всегда торопился, всегда гнался за всеми ощущениями в страхе, что их вот-вот у него отберут, но в такие мгновения… Казалось, одного взгляда чужих бездонных глаз хватало, чтобы вернуть его обратно. Чтобы развеять все тревоги. Чтобы Минхо мог замереть и позволить вести себя, полностью доверившись кому-то другому. Джисон почти никогда не занимался с ним любовью быстро. Это всегда была сладкая неторопливая пытка, от которой Минхо разваливался по кусочкам в самом лучшем смысле этого слова. Так и сейчас. Сжав его бедра до белеющих следов, Джисон толкался внутрь медленно и глубоко, полностью контролируя ритм и оставляя Минхо, переполненного ощущениями, лишь хватать ртом воздух и издавать негромкие звуки. Он неотрывно смотрел ему в глаза, столкнувшись лбами, и лишь иногда тянулся ближе, чтобы сцеловать с покрасневших губ очередной всхлип или стон. Его рот то и дело расплывался в мечтательной улыбке, и Минхо в такие мгновения кружило голову так, что впору было бы терять рассудок. Жар раздирал его, облизывал спину, загривок и грудь, и он снова и снова нырял с головой в эти ощущения, позволяя эйфории заменять в жилах кровь. Он так любил Джисона. Так любил то, кто он есть, и то, кем рядом с ним невольно становился. То, что он делал ради него, для него — вместе с ним. Все безумства, маленькие и большие, все глупости, слащавые и романтичные. Каждое его «мы», каждую мелочь, благодаря которой Минхо чувствовал себя в его объятиях в безопасности и будто на вершине всего мира. С Джисоном у него возникало чувство, что в их руках была целая вечность, предоставленная лишь им двоим. Больше ничто не имело значения кроме того, что происходило между ними. И каждая секунда, проведенная в прошлом в вынужденном одиночестве, стоила того, чтобы в конце концов оказаться здесь: в чужих ласковых, но жадных руках, под ворохом чужих поцелуев, обжигающих кожу, словно маленькие тавро, в чужом тепле, в котором всегда находилось место для Минхо. Джисон стоил любых рисков и трудностей. Минхо за него будет драться, если потребуется. Джисон все в нем приводил в идеальное равновесие — и сердце, и тело. Всегда. Даже сейчас, когда Минхо становился нетерпеливым, приближаясь к разрядке, он не сбивался с темпа, окончательно сводя его с ума. Он медленно поднимал бедра Минхо и едва не выскальзывал из него, цепляясь головкой за вход, а затем опускал обратно — и Минхо практически трясло от жара. Он задыхался, ощущая, как их соски снова и снова терлись друг о друга, раздражая и так чувствительную кожу. Тихие стоны Джисона влажно оседали на разгоряченной коже, лишь распаляя еще сильнее. Переступая через невидимую линию, Минхо поцеловал его, что есть мочи, словно лишь так мог показать ему, какая буря разверзлась внутри. Джисон крепко обхватил его обеими руками, чуть ускорившись. И тогда Минхо наконец полностью растворился в его объятиях, кончая на его члене, даже не прикоснувшись к себе. Раздался тихий протяжный стон, и Минхо с силой впился короткими ногтями в чужие плечи, оставляя за собой следы из полумесяцев. Все тело свело сладкой судорогой, и жар внутри стал практически невыносимым, наконец разлившись по всем внутренностям. Изнанку груди шпарило будто кипятком, а затем Джисон, коротко вскрикнув, толкнулся в него последний раз и замер, и кипяток вмиг превратился будто в ласковые теплые волны. Какое-то время они сидели без движения, приводя дыхание в норму. Вспотевшие, слипшиеся в душных объятиях, липкие и разгоряченные — все окна в машине наверняка запотели, — но Минхо чувствовал себя словно на седьмом небе. В голове стояла блаженная тишина, а тело окутывало родное тепло. Джисон под ним откинул голову на подголовник и прикрыл глаза, воздушно улыбаясь. Его широко расправленные ладони продолжали гладить взмокшую от испарины кожу Минхо, мягко возвращая в реальность. Он понятия не имел, который был час, когда они, снова одетые, наконец лениво вывалились из машины. Второго автомобиля с молодыми девушками на парковке уже не было, и оставалось лишь гадать, заметили ли они, что происходило в этом седане. Даже если и заметили, то Минхо впервые в жизни было плевать. Джисон пошаркал в сторону ограждения, не дождавшись, пока Минхо достанет из багажника бутылку воды. Он оперся на перила и задрал голову, не говоря ни слова. — Хён, хён! Смотри! — вдруг вскрикнул Джисон спустя несколько секунд. Минхо резко повернулся к нему, нахмурившись, но Джисон весь чуть ли не сиял от восторга, указывая пальцем в небо. Минхо подошел к нему и тоже поднял взгляд. Казалось, что прежние звезды, которые они успели рассмотреть вдоль и поперек чуть раньше, стали более тусклыми. Какое-то время ничего не происходило, и Минхо уже хотел задать вопрос, как вдруг краем глаза заметил в чернильной бездне коротко вспыхнувшую линию, как будто кто-то чиркнул спичкой по небу. А затем вдруг возникла еще одна, а за ней еще и еще. При всем желании Минхо никогда бы не смог сосчитать, сколько таких падающих звезд он видел в секунду на небосводе. Да и падающими их назвать было сложно: они летели не вниз, а будто из одной бескрайней глубины в другую, в мгновение ока растворяясь среди сотни таких же. Джисон восхищенно лепетал что-то про созвездие Персея и эффект перспективы, тыча пальцем в сторону места, из которого будто бы и вылетали все эти искры, но все его фразы таяли на полуслове. Минхо прекрасно понимал его. Словами описать подобное было невозможно — либо Минхо попросту таких слов не знал. Он просто был рад, что видел это не один. Ему ведь и не нужно было думать, какие подобрать слова, потому что Джисон был рядом и собственными глазами видел то же самое — и он же был единственным, кому Минхо хотел бы рассказать о Персеидах и том, как они выглядят. На лице Джисона сверкал детский восторг, пока он неотрывно наблюдал за происходящим. Минхо осторожно притянул его спиной к собственной груди, заключая в объятия. От ощущения чужого веса напротив себя он улыбнулся, уткнувшись Джисону носом в затылок. Втянул его аромат и прикрыл глаза, позволяя этим бесценным мгновениям навсегда выжечь воспоминания о себе в его памяти. Прямо как эти сгорающие в атмосфере Земли осколки какой-то там древней кометы. — Ты же тоже видишь это, да? — с благоговением спросил Джисон спустя время. Его пальцы пролезли между пальцев Минхо, крепко сжав. Он притерся чуть ближе, поудобнее устраиваясь в объятиях. — Вижу, Джисони, — пробормотал Минхо, боясь, что сердце в груди вот-вот лопнет. Слишком много всего в нем бурлило. — Я напишу об этом песню, — тихо произнес Джисон чуть погодя. Минхо лишь промычал в ответ. — О звездах и о тебе. Ты моя главная звезда, подумал Минхо, но не сказал. Путеводная, Полярная, падающая и какая угодно еще. Мое все. Когда Джисон лениво развернулся в его руках, все-таки сморенный бессонной ночью, линзы его очков отражали в себе всю тускнеющую мириаду мерцающих точек с небосвода. А в его сверкающих круглых глазах Минхо увидел отражение собственных мыслей. Он улыбнулся ему, ласково и нежно, чуть крепче сжав объятия, и снова поцеловал прямо там: у ограждения на смотровой площадке, вдали от всего мира, где свидетелями им остались лишь звезды и легкий соленый ветер. На горизонте занимался пастельный рассвет.