LIMEN

17 мая 1998 года Кингсли Шеклболт всегда получал то, что хотел. Мать, воспитавшая его в гордом одиночестве, учила вгрызаться в желаемое, превозмогая боль, и чем больше боли он испытывал, тем отчётливее осознавал ценность своих достижений. Он мастерски умел шантажировать и запугивать, ублажать и приказывать, манипулировать и елейничать — инструменты менялись, исходя из контекста. Неизменным оставался итог: Кингсли Шеклболт всегда получал то, что хотел. А сейчас он хотел Гермиону Грейнджер. Кингсли обратил на неё внимание в начале весны. После того, как святой троице удалось сбежать из мэнора, прихватив с собой Оливандера и скрягу Крюкохвата, они разместились в коттедже Билла Уизли на окраине Тинворта. Там же прошло экстренное собрание Ордена. Встреча затянулась до полуночи, и Кингсли, не видя смысла возвращаться в Лондон, остался ночевать на пожухлом диване. В ту ночь он впервые услышал её крики. Промозглые и надрывные, как кричат люди, чьи ночные кошмары имеют конкретный физический облик. Видимо, свихнувшаяся сука Лестрейндж исполосовала ей не только руку, но и способность чувствовать себя в безопасности. А наутро Гермиона, скрыв недосып толстым слоем маскирующих чар, как ни в чём не бывало перевязывала растянутое сухожилие на руке Оливандера, обрабатывала ссадины на морде Крюкохвата и обсуждала со своими дружками план ограбления банка Гринготтс. Её рыхлые, искромсанные кутикулы щипало от зелий, а незаживающий шрам кровоточил при каждом резком движении. Но чем сильнее дрожали руки Гермионы, тем звонче и громче становился её полный решимости голос. Казалось, из её внутреннего стержня можно было выточить бузинную палочку. В последующие несколько месяцев неприступность знаменитой золотой девочки в равной степени раздражала и восхищала его. Жилет из драконьей кожи она не приняла, сочтя такой подарок неуместным и необоснованно дорогим. Тогда ему пришлось потратить пять тысяч галлеонов, чтобы изготовить защитную амуницию для Рона, Гарри и пары-тройки гриффиндорцев. Кингсли усвоил урок. Подарки стали практичнее, скромнее и полезнее. От его дальнейшей помощи Гермиона отказывалась с меньшим рвением. Когда война закончилась, ресурсы Министерства тратились не только на поиски сбежавших Пожирателей. Через пару дней после свержения Волдеморта Кингсли уже знал любимые школьные предметы Гермионы, её пищевые пристрастия, распорядок дня, режим сна, подробный медицинский анамнез и, конечно, имена её родителей. Прочитав отчёт о том, что она стёрла воспоминания собственной семье, он ощутил, как желание сблизиться с ней срастается с костным скелетом. Он провёл бессонную ночь, воображая мягкость каштановых локонов, намотанных на его пальцы. Действовать приходилось осторожно и методично, словно Кингсли покорял не сердце вчерашней школьницы, а министерское кресло. Он следил за её питанием, снабжая порцией любимого супа каждый раз, когда Гермиона забывала поесть. Как только её ментальное состояние ухудшилось, Кингсли вынудил главного целителя отправить Гермиону в принудительный отпуск, предварительно арендовав для неё особо защищённую квартиру. Он был рядом, но при этом держался на расстоянии. Не нарушал мнимую зону комфорта, но давал понять, что её комфорт способен обеспечить один весьма конкретный человек. Привязывал, но отстранялся, делая одиночество Гермионы неожиданным и болезненным. Делая так, чтобы она по собственной воле цеплялась за уплывающий спасательный круг. Когда изоляция совсем одолела её, Гермиона Грейнджер согласилась выйти из квартиры и поужинать с ним. Потому что Кингсли Шеклболт всегда получает то, что хочет. Для первого свидания он выбрал ресторан «Limen» в Мейфэре, попасть куда можно было только по секретным спискам. Просторное, пафосное помещение с дубовыми стенами, высокими зеркалами и мраморным полом, в который был вплетён строгий геометрический узор. Пространство выверено до сантиметра: тёмно-синие диваны, разделённые латунными перегородками, образовывали изолированные ниши, а потолок из зеркальной золотой плитки мягко рассеивал свет настенных бра, делая атмосферу нуарной, почти интимной. Именно это ему и было нужно. Гермиона сидела напротив и беспокойно жевала припухшую нижнюю губу. Её бледно-розовый сарафан выбивался среди чёрного шёлка, изумрудного бархата и искрящихся бриллиантов на шеях других посетительниц ресторана. Она была похожа на беззащитную антилопу, отбившуюся от стада. Заворожённый мерцанием серебристого кулона в виде зуба, клыки которого едва касались ложбинки между упругих грудей, Кингсли не сразу заметил, насколько неуютно Гермиона себя чувствовала. Пряча затравленный взгляд в изгибы бархатного дивана, она то и дело поправляла лямку сарафана, хмурилась и компульсивно дёргала плечом. По грудной клетке расползалось почти позабытое чувство сострадания. Захотелось обнять её, обхватить неестественно бледное лицо ладонями, заставить поднять глаза и заверить, что всё в порядке. Захотелось положить руку на её ключицу и слушать, как замедляется пульс. Захотелось утопить Гермиону в своей защите. Но вместо этого он пододвинул к ней бокал сухого красного вина и настойчиво произнёс: — Выпей. Тебе нужно расслабиться. Свет, преломившийся от бокала вина, лёг на её ключицы, делая их похожими на свежие ссадины. Затем она подняла на Кингсли свои большие оленьи глаза, и рой беспокойных мыслей в его голове разом перестроил маршрут и устремился к паху. В это время внутри Гермионы, судя по всему, шла оживлённая дискуссия, суть которой была понятна лишь ей одной. Она беззвучно шевелила губами, вращала ножку бокала между пальцами и исступлённо разглядывала мутную жидкость. Через минуту Гермиона наконец послушалась и сделала осторожный глоток. «Хорошая девочка». Алкоголь расслабил её напряжённые мускулы и покрыл щёки алым румянцем. Кингсли судорожно сглотнул, подавляя желание вытянуть руку и дотронуться до её разгорячённой кожи, а затем спросил, вложив в голос всю нежность, на которую был способен: — Как у тебя дела? Над ответом Гермиона раздумывала недолго. — Неважно. Утром я читала газету. — Её лицо исказил брезгливый спазм. — Ваши офицеры арестовали Теодора Нотта и Милисенту Булстроуд. Я ведь была при битве за Хогвартс, — Гермиона начала говорить тише, — они не помогали сами зн… Волдеморту. Они сидели в слизеринских подвалах. — Тебе как никому известно, что в газетах часто пишут несусветную ложь. — Кингсли, раздражённый тем, куда сворачивает разговор, всё ещё старался говорить спокойно. — Вы не тот человек, который позволит опубликовать несусветную ложь. Вино, попавшее в кровь самой робкой волшебницы своего поколения, заглушило нерешительность, позволяя храброй версии Гермионы выйти на долгожданную прогулку. И эта храбрая Гермиона пришлась Кингсли по душе, оттого его собственная нервозность сменилась предвкушением, ноющим внизу живота. — Гермиона, даже я не могу контролировать всё, — назидательно объяснил он. — Но, поверь, я не допущу, чтобы невинные оказались за решёткой. — Верить становится всё сложнее, — выпалила она, бесконтрольно прикладывая ладонь к губам, словно взболтнула лишнего. — Просто… происходящее очень сильно меня беспокоит. С каждым новым выпуском «Пророка» по моей груди расползается настоящая тьма. Она тяготит меня… высасывает то, что осталось от моей веры. Меня не покидает чувство, что мы готовимся к новой войне, а я не уверена, что смогу сражаться ещё раз. Последнюю фразу Гермиона озвучила шёпотом. — Если ты всё же найдёшь в себе мудрость и стойкость, чтобы поверить, я могу тебе кое-что пообещать. Пока я управляю этой страной, ни одна школьница, ни одна маленькая девочка, — на этих словах он подался телом вперёд и позволил себе заправить выбившийся из её прически локон, — не выйдет на поле битвы. Я использую все ресурсы, чтобы сохранить мирное время. — Цена, которую придётся платить за мирное время, тоже важна, — тихо откликнулась Гермиона. — Цена будет соразмерной. — Мне кажется… мы с вами друг друга не поймём. От атмосферы повеяло холодом, а недосказанность сгустками липла к рукам, делая пальцы тяжёлыми и непослушными. Кингсли не прерывал зрительный контакт, но чем дольше он смотрел в расширенные зрачки Гермионы, тем отчётливее видел, как блеск её глаз тускнеет, затягиваясь глухим равнодушием. Золотая девочка ускользала от него. В детстве Кингсли очень любил играть в шахматы. Позднее он выяснил, что умение просчитывать чужие ходы на несколько шагов вперёд помогает строить карьеру ничуть не хуже отточенных магических навыков. И сейчас, глядя на то, как под тонкой тканью сарафана поднимается грудь, предвкушая, какой мягкой она будет в его ладони, Кингсли решил пойти на гамбит. Он решил завершить эту партию на своих условиях. — Предлагаю сыграть в игру. — Кингсли снисходительно улыбнулся. — Ты задашь мне три любых вопроса, и я отвечу максимально честно и откровенно. А взамен ты ответишь всего лишь на один мой вопрос. Гермиона замешкалась. Её пальцы зависли над бокалом, затем она сделала глоток вина и, вытерев уголки губ белоснежной салфеткой, подняла глаза: — Я согласна. — Спрашивай. — Зачем вы наращиваете военную мощь, создаёте новые боевые подразделения, увеличиваете численность «Летучего отряда»? Боитесь, что у вас отберут власть? Первый вопрос был задан настолько легко и быстро, словно Гермиона прокручивала его у себя в голове не первый раз. Значит, она часто думала о нём. Это было приятно. — Я не боюсь потерять то, что планирую отдать добровольно. Когда придёт время, временное правительство организует честные выборы и министерское кресло станет вакантно. А боеспособность Магической Британии наращивается лишь для того, чтобы не допустить появления очередного Волдеморта. Гермиона нахмурилась, но спорить не стала. Однако для выбора следующего вопроса ей потребовалось время. — Если вы так боитесь нового Волдеморта, почему в ваших действиях прослеживается политика Пожирателей смерти? Чистокровные маги всё чаще попадают в тюрьму, неужели новое правительство тоже будет судить людей по чистоте крови? В чём же тогда отличие от Реддла? — А ты уверена, что все эти чистокровные — невиновны? — Кингсли откинулся на спинку дивана. — Если отбросить постулаты о расовой принадлежности и оценивать проступки, картина окажется не такой прозаичной. Под суд попадают те, кто испачкал руки в крови, и не важно, какой эта кровь была цвета и степени загрязнения. Невинные остаются в безопасности и неприкосновенности, вот в чём наше главное отличие от Реддла. — А кто определяет степень вины? — Общество. — Кингсли пожал плечами. — Знаешь, что такое коллективная интуиция? — Он продолжил, не дожидаясь ответа: — Когда люди действуют сообща, каждый видит то, что упустил другой. Не просто так нас называют социальным институтом. А социальный институт держится на принципах взаимной ответственности и защиты. Ты чувствуешь себя защищённой? Гермиона помедлила с ответом. — Сейчас — да. — Тогда моя очередь задавать вопрос. Разрешишь мне поцеловать тебя, Гермиона? Гермиона зависла в тревожном оцепенении. Её губы приоткрылись, будто собираясь что-то сказать, но слова, очевидно, застряли где-то на полпути между намерением и робостью. Она опустила глаза, и Кингсли обратил внимание на то, как задрожали её ресницы. Часто и хаотично, словно она пыталась смахнуть ими наваждение. Он не стал ждать. Плавно, почти небрежно, пододвинулся ближе, сокращая расстояние между ними до немыслимого минимума. Отрезая Гермиону от пути отступления. Теперь их разделяла лишь тонкая, едва ощутимая полоска воздуха, пропитанная её растерянностью и его вожделением. Гермиона сидела не шелохнувшись, и тогда он позволил себе накрыть её ладонь своей. Она опустила замороженный взгляд на их соединённые руки, но посмотреть ему в глаза всё ещё не решалась, словно боялась увидеть в них то, что заставило бы её либо сдаться окончательно, либо бежать прочь. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она несмело кивнула. Кингсли стихийно обрушился на её рот — не то боясь, что она передумает, не то теряя контроль от нетерпения. Но, даже согласившись, она продолжала сопротивляться. Сочные, нежные губы оставались до упрямого сжатыми, словно Гермиона пыталась удержать последний незримый барьер, но в конечном итоге его пробила напористость Кингсли. Гермиона несмело приоткрыла губы, всего на несколько миллиметров, но и этой щёлочки хватило для того, чтобы его язык с немыслимым натиском проник внутрь. С животной, ненасытной потребностью Кингсли исследовал каждый уголок её рта от застенчиво спрятавшегося языка до внутренней стороны щёк. Ему было мучительно мало. Он хотел касаться её везде. Прижать к себе, провести вспотевшими ладонями по стройным изгибам, почувствовать бешеное биение пульса под тонкой кожей на шее, проверить степень её возбуждения подушечками пальцев. Но всё, что он мог себе позволить — собственнически рычать ей в рот, толкаясь в него ненасытным языком. Заходить дальше было нельзя. Гермиона Грейнджер ещё не принадлежала ему. Но Кингсли Шеклболт всегда получал то, что хотел.

***

7 июня 2005 года — Простите… что? — Лицо Ханны Эббот перекосило от удивления. — Вы меня расслышали и с первого раза. Кингсли Шеклболт никогда ничего не повторял. Разговор с ним был привилегией, но не настолько щедрой, чтобы Верховный магистр утруждал себя пояснениями. — Конечно-конечно… — Заискивающее блеянье Сайруса Маклаггена перетянуло внимание Кингсли на себя. — Вы хотите, чтобы мы поймали террориста до конца июня. Разумные, разумные сроки. Даю вам слово, Верховный магистр, убийца будет у нас не позже тридцатого числа! Наш отдел не подведёт вас! Специальное подразделение по расследованию серийных убийств и терактов было создано на следующий день после взрыва в Министерстве магии. Кингсли, желающий как можно быстрее покарать наглого ублюдка, лично утвердил состав группы. В неё вошли самые талантливые офицеры, авроры и криминалисты. Десять человек, отказавшихся от полноценного сна, обеда и выходных, ради того, чтобы преступник, посягнувший на общественную безопасность, был пойман и ликвидирован. И во главе этого подразделения стоял министр магической безопасности. В арсенале Сайруса Маклаггена не было ни выдающегося боевого опыта, ни феноменальной дедукции, ни даже банальной аврорской прыти. Зато у него была одна черта, с лихвой компенсирующая недостающие навыки. Преданность. — Давайте перейдём к делу, — предложила Лаванда Браун, личная помощница Гарри Поттера. — Не будем тратить время Верховного магистра впустую. Собрания группы проходили в специально оборудованной комнате с голубыми стенами и широкими досками для фиксации улик, на каждой из которых было крупными буквами выведено слово «Виктимология». Помещение отдалённо напоминало учебный класс, не то из-за потёртого бежевого линолеума на полу, не то из-за деревянных письменных столов, что стояли в ряд, будто учебные парты. Слишком посредственно и безлико. Но угрюмость кабинета скрашивало его расположение. Спецотделу отдали в распоряжение самый вместительный кабинет на пятом этаже аврората. Из него открывался потрясающий вид на Лондон, а если солнце решало почтить город своим присутствием, то здесь застать его можно было в первую очередь. Вот и сейчас пара редких лучей, пробившихся сквозь навес низких туч, подсвечивали волосы Браун робким ободком, словно она высказала настолько умную мысль, что сам Мерлин послал ей своё одобрение. — Мы перейдём к делу, как только проясним один момент, — сухо напомнила о себе Эббот. — При всём уважении, Верховный магистр... — Она перевела взгляд на Кингсли и уважительно кивнула: — Мы не можем обещать вам конкретные сроки, лишь заверить, что мы делаем всё возможное для того, чтобы поймать его. — Вообще-то можем, — с вызовом оспорила Браун. — Мы подготовили для магистра особый доклад, в котором расскажем, как поймать «Птенчика» к концу недели. «Птенчиком» в отделе прозвали серийного убийцу. Поттер предлагал окрестить его «Кровавым фениксом», но Маклагген отверг эту идею, считая, что прозвище должно отражать ничтожность преступника перед мощью Магической Федерации. — Поттер подготовил доклад, — осекла Эббот, закатывая глаза. Неприкрытые попытки Браун выслужиться забавляли Кингсли. Перед ним стояла прожжённая карьеристка, обладающая чертой характера, выжигающей любые профессиональные заслуги. Браун не умела ждать. Сгорая от нетерпения, она цеплялась за любые ниточки, способные привязать её стройную талию к креслу аврора. И, желая как можно скорее запрыгнуть в это кресло, она экспрессивно импровизировала и не брезговала даже самыми примитивными инструментами. Потому даже в прохладный пасмурный день Браун ходила на работу в обтягивающей мини-юбке и блузке с предусмотрительно расстёгнутыми пуговицами на декольте. Но если на Поттера потуги Браун не производили никакого эффекта, то Маклагген то и дело метал беглый многообещающий взгляд в её сторону. В груди вспыхнуло раздражение, когда Кингсли осознал, что кто-то в его присутствии смеет клянчить привилегии у Поттера и Маклаггена. Не беря в расчёт истинную власть. Браун поджала губы и принялась суетливо собирать разбросанные по столу бланки в общую папку. «Интересно, как далеко она готова зайти ради получения желаемого». Тем временем Поттер потёр переносицу, забрал папку из рук улыбающейся помощницы, вышел в центр комнаты и, прочистив охрипшее горло, начал доклад: — За последний месяц зафиксировано три нападения, которые мы связываем с «Птенчиком»: сувенирная лавка в Косой аллее, особняк Диггори и взрыв в Министерстве. Во всех случаях фигурирует символ феникса. — Он сделал паузу. — Все жертвы — выходцы из старых чистокровных семей. — А взрыв в Министерстве? — спросил Маклагген. — Там же пострадали не только чистокровные. — Взрыв в Министерстве... — Гарри поднял указательный палец. — Мы расцениваем как спланированное покушение на Верховного магистра. И если наша версия верна, то «Птенчик» охотится именно на представителей старых семей. — А как же нападение на миссис Шеклболт? — подала голос Ханна Эббот. Кингсли, до этого молчаливо крутивший в пальцах золотистую зажигалку, резко поднял голову. — Мы не знаем, точно ли миссис Шеклболт была целью «Птенчика». — Кадык Поттера дёрнулся. — Поскольку нападение произошло в день выхода на службу чистокровного охранника, возможно, целью был он. Но версия, что это было несостоявшееся покушение на магистра, нам больше подходит — жертв-то не было. И это ещё не всё. — Что ещё? — нервно бросил Маклагген. — Мы проанализировали способ передвижения. На местах поджогов найден летучий порох. «Птенчик» не аппарирует — он пользуется каминной сетью. Все объекты находятся в радиусе пятнадцати миль от Лондона, в двух шагах от общественных каминов. — К чему вы клоните, старший аврор Поттер? — Маклагген нетерпеливо постучал пальцами. — У магистра нет времени на разглагольствования. — К тому, — начал пояснять Гарри выпрямившись, — что, если наша теория верна и нападают только на чистокровных в таком-то радиусе и в такой-то близости от каминов, это сужает выбор потенциальных жертв до двух семей. Дом магистра находится под усиленной охраной, а это значит… — То, что мы можем использовать вторую потенциальную жертву как наживку, — вмешалась Лаванда Браун, стараясь присвоить себе часть возможных заслуг. — Установим наблюдение и устроим ловушку для «Птенчика». Он в неё попадётся. — И кто наша потенциальная жертва? — поинтересовался Кингсли, щёлкая зажигалкой. — Ксенофилиус Лавгуд, — ответил Поттер. Остаток собрания прошёл в обсуждении деталей: как превратить особняк Лавгуда в птичью клетку, как рассредоточить наблюдение, чтобы «Птенчик» не заподозрил ловушку. Поттер, со всей учтивостью, на которую был способен, настоял, чтобы магистр и его министры передвигались на автомобиле, так как преступник мог потенциально отслеживать магию и контролировать их перемещения. Назначив время следующей встречи, авроры разошлись по кабинетам, а Кингсли спустился на подземную парковку, где у внедорожника его уже ждал Малфой. Гермиона, расположилась на заднем сиденье и оглядывала бетонные колонны, плотно скрестив руки на груди. На мужа обратила внимание лишь, когда щёлкнула пассажирская дверь. — Доброе утро, любимый. Обшарив её тело изголодавшимся взглядом, Кингсли понял, что злость уже испарилась. А точнее, сморгнулась томным взглядом каштановых радужек да взмахом густых ресниц. Вернувшись из Сассекса и узнав о ночном происшествии, он едва не расплавился под лавиной ярости, захлестнувшей брюшную полость. Сама мысль о том, что кто-то посмел проникнуть в его дом, посягнуть на самое неприкосновенное место во всей стране, жгла пищевод сильнее стакана выдержанного виски. А безрассудство Гермионы только опаляло его гнев. Ничего не сообщив аврорам, не дождавшись его возвращения, она вздумала разъезжать по стране в поисках маньяка, словно безголовая студентка. Это было глупо. До этого дня он не считал свою жену глупой. И лишь флакончик с воспоминаниями Малфоя пустил его гнев по другому вектору. Кингсли всё понял, едва увидел золотистое украшение на двери конюшни, а воспоминания из лечебницы окончательно поставили всё на свои места. Ошеломлённый своими догадками, Кингсли не стал делиться информацией с Маклаггеном и его спецотделом. Где-то в глубине души теплилась слабая, почти детская надежда на то, что это ошибка. — Хэйзел Клоуз, 3, — объявил он Малфою промежуточный адрес и откинулся на мягкое сиденье, притягивая к себе жену. Пальцы проложили маршрут от щеки к шее, затем к груди, обтянутой атласным топом, прошлись по рёбрам и, наконец, сжали внутреннюю поверхность бедра. Когда ладонь скользнула выше линии чулок, она выгнула спину и слегка развела ноги. Тело Гермионы, такое знакомое и податливое, безотчётно подстраивалось под его ласки со странной, интимной привычностью. Хорошая, послушная девочка. Возбуждение Кингсли обострялось от чужого присутствия, поэтому он сжал ладонь жены и пристроил её на собственную ширинку, смотря в зеркало заднего вида. И чем сильнее зрачки Малфоя расширялись от недоумения, тем сильнее он тёрся об руку Гермионы и тем сильнее надавливал на её влажное кружево. Застоявшаяся кровь каменела в паху, угрожая намочить брюки горячими белыми пятнами. Кингсли расстегнул ширинку и помог жене перебраться через себя: она оперлась коленями на сиденье, переместилась ближе и через мгновение её лицо скрылось между его ног. Малфой приоткрыл рот. Кингсли поддался неконтролируемому желанию придать моменту излишнюю пикантность. Он задрал Гермионе юбку и провёл ладонью по обнажённым ягодицам, упиваясь тихим, скулящим всхлипом. Взгляд Малфоя неотрывно следил за его рукой, и Кингсли надменно ухмыльнулся, задумавшись о том, кто сейчас следит за дорогой. Раскалённый возбуждением мозг рисовал продолжение сцены: как он спускает мокрые трусики до колен, обильно смачивает указательный палец слюной и невыносимо медленно погружает его в покладистую задницу Гермионы. Но граница того, что было позволено увидеть Малфою, была ничтожно мала. Поэтому Кингсли балансировал на грани, упиваясь зрительным контактом сквозь автомобильное зеркало, жаром умелого языка и собственными фантазиями о публичном анальном петтинге. Через пару толчков он кончил, набрал полные лёгкие пропитанного сексом воздуха, заботливо вытер губы жены нагрудным платком и довольно откинулся на сиденье. Но если разрядка притупила эмоции Кингсли, расслабляя его до беззаботного, почти инертного состояния, то на лице Гермионы, напротив, поселилось беспокойное оцепенение. Чем ближе они подъезжали к точке назначения, тем сильнее её пожирала тревога. Гермиона бросала на него беглые взгляды, подбородок у неё дрожал, а губы застыли в напряжённой полуулыбке, готовясь то ли разжаться, то ли окончательно растянуться. — Мы едем за Адди, да? — наконец она поделилась своими смятениями. — Да. Гермиону захлестнуло облегчение, а в глазах засиял огонёк надежды, и Кингсли, осознав, что ему придётся потушить его, испытал лёгкий укол вины. Но Гермиона должна усвоить этот урок. Спустя десять минут они оказались на месте. — Папуля! — Не обращая внимания на отсутствие обуви, Адди выскочила на улицу и потянула к нему руки с ликующим рвением. — Привет, моя душа, — ласково протянул Кингсли, что есть силы прижимая к себе крошечное тельце дочери. Реальность замерла, сузилась до маленьких ручек, перебирающих пуговицы на его пиджаке. И в этом приятном онемении все страхи, амбиции и пороки вмиг потеряли объём и стали такими блёклыми и незначительными. Сейчас для Кингсли существовал только хрупкий комочек тепла, доверчиво прильнувший к его груди. Его маленькая принцесса. Чем дольше длились объятия, тем острее и болезненнее становилось желание построить гигантскую крепость и переселить туда дочь, укрыть её от этого опасного и жестокого мира, чтобы ни одна тень не посмела залечь в её искрящихся глазах. — Мы едем домой? — маленькие белоснежные пальчики судорожно, почти одержимо сжимают лацканы, словно, стоит Адди ослабить хватку, Кингсли развернётся и побежит прочь. — Нет, котёнок, — тише необходимого проговорил он, — у мамы с папой сегодня ночная работа. — Видя, как взгляд дочери заволакивает слёзная пелена, он поспешил успокоить её: — Но бабушка привезёт тебя завтра вечером, и дома тебя будет ждать огромный плюшевый заяц! Адди разочарованно нахмурилась и хмыкнула носом, но крепкие объятия и рассказ о новой игрушке поменяли её эмоции. «Если бы доверие взрослых людей можно было купить в «Детском мире», планете наверняка удалось бы избежать сотни военных конфликтов». Прощание с дочерью вышло быстрым и непринуждённым, ведь Кингсли умел прятать горечь расставания под тёплой улыбкой. Однако Гермиона не стала ничего прятать. Едва увидев, что муж возвращается один, она замерла с лицом, на котором обида и понимание залегли глубокими складками. — Это несправедливо! — Горечь вытекала из каждой молекулы, каждой поры её кожи, понижая температуру в салоне на десяток градусов. — Я не могу рисковать жизнью и безопасностью ребёнка, когда его мать мнит себя мракоборцем и разъезжает по стране, разыскивая серийного убийцу. Ты больше не в Хогвартсе, Гермиона, — спокойно добавил он. — Подставляй себя под удар, если тебя это так возбуждает, но я не позволю впутывать в это дочь. — Я дала тебе слово, что этого больше не повторится, — стиснув зубы, процедила она. — И я тебе верю. Но ты должна усвоить, что даже у необдуманных поступков есть последствия. — Кингсли бросил на жену предостерегающий взгляд, намекая на то, что разговор идёт по опасной для неё дорожке. — Адди не заслужила последствий, — приосанившись, добавила Гермиона, вытирая уголок глаз рукавом пиджака. Кингсли улыбнулся и погладил её по волосам. — Если всё будет в порядке, мама привезёт её завтра. А сейчас успокойся, тебе нельзя нервничать. Гермиона напряжённо вздрогнула. — Что ты имеешь в виду? — Целитель прислал твои анализы. Твоя репродуктивная система в полном порядке, пик фертильности сегодня вечером. — Сегодня? — переспросила побелевшая Гермиона. Он посоветовал ей как следует подготовиться и безразлично повернулся к окну. Отвечать на её вопрос и повторять и так очевидную дату он не стал, так как Кингсли Шеклболт никогда ничего не повторяет.