След

      Проснувшись ко времени, когда солнце уже клонилось за горизонт, Иллуги обнаружил, что в кровати он лежит один, укрытый целым ворохом одеял. Откуда только у Флинса столько?.. В камине трепыхался маленький огонёк: едва такой кроха мог согреть целое помещение. Видимо Флинс ушел давненько, потому позаботился, чтобы ничто не потревожило сон Иллуги. Под большим слоем одеял действительно было очень тепло, настолько, что любому не захотелось бы выбираться во враждебный холодный мир. Однако Иллуги – не все.        Один. В полностью изолированном от свежего воздуха помещении. Скованный слоем одеял. В темноте. Сердце сдавило в тиски отчаяния, воспоминания хлынули беспорядочным ворохом, рассыпались фрагментами в памяти, будто внезапно потревоженная чьим-то любопытством, ветхая книга. Иллуги откинул одеяла в сторону, выбежал из помещения на улицу, даже не потрудившись одеться. Рот держал на замке, боясь издать малейший звук. Никогда не знаешь, что может потревожить старую рану, обычная ситуация привела к тому, что Иллуги забился в угол между большим железным столом, стоявшим у входа в маяк, и старыми коробками с запчастями.        Холодный воздух отвлекал от неприятных мыслей, успокаивал. Своё раннее детство Иллуги не помнил. Не помнил лиц и имён родителей, не помнил кем он был до той ужасной трагедии, унёсшей жизни сотен людей. Единственное, что осталось в памяти это черное пламя, охватившее всё вокруг, истошные крики людей и голос мамы, повторяющий в его голове одну и ту же строчку из сказки о черном огне: “Нельзя плакать, иначе монстры, ищущие признаки жизни найдут тебя”. Он забился в углу, дрожа от страха, не в силах что - либо сделать, чтобы помочь. В ту страшную ночь он и себя защитить бы не смог.        — Иллуги, не сиди на холодном, простудишься, — разбил пелену старых страхов, голос Флинса.        Иллуги поднял на него взгляд, полный отчаяния, и в этот момент, вздох облегчения сорвался с его губ. Когда-то давно спасение пришло так же внезапно. Отряд ратников нашел его. Свет тех фонарей был долгожданным солнцем, знаком, что он в безопасности, что тьма отступила и добро одержало победу над злом. Только вот… Можно ли назвать победным тот свет, что взошел над землёй, выжженной огнём, напоенной кровью его родных и друзей?..       Отложив вязанку дров в сторону, Флинс присел на корточки и обеспокоенно спросил:       — Иллуша, что случилось?        В глазах Иллуги заблестела влага, но, боясь пролить хоть каплю, он часто заморгал, запрокидывая голову наверх. Руками обхватил свои ноги, и будто пытался сделаться в разы меньше, чем есть на самом деле; сжаться до размера песчинки, которой неважно каким жестоким может быть мир, потому что под чужими ногами её никто не заметит, а значит не сделает больно.       Раньше, когда случались подобные приступы, его никто не бежал успокаивать, он проживал этот страх наедине с собой и вскоре успокаивался. И пусть в Пирамиде он никогда не был один, его прошлое, вынуждало остерегаться близкого общения с кем-либо, чтобы не переживать травмирующий опыт снова. Но этого невозможно избежать. Когда ты Светоносец, твоя жизнь — это бесконечная череда потерь и расставаний.        Среди множества “дядей” и “тётей”, которые заботились о нём как о родном ребёнке, он мог выделить только Никиту, как первого человека, давшего ему новую жизнь. И Флинса, с которым его сблизило общее одиночество и некоторого рода боязнь крепких эмоциональных связей.       Должно быть поэтому с самой первой встречи Флинс так сильно полюбился ему. Ведь он единственный не проявил заботу из чувства жалости к судьбе ребёнка-сироты; не навязывался в друзья; не рассказывал о себе, тем самым пытаясь искусственно отдалить своей скрытностью всех окружающих, в том числе и Иллуги. В нём Иллуги видел себя, поэтому, как бы Флинс не старался закрыться от всего мира, от юного Светоносца ему закрыться не удалось бы. Они как две половинки одной очень несчастной души, тянулись друг к другу, точно магнит.       Флинс молчал. Не пытался успокоить, не донимал больше расспросами. Он просто сидел рядом. И этого было достаточно. Иллуги вспомнил, как тогда в пещере разревелся перед ним впервые.       То был чуть ли не единственный раз, когда он позволил себе плакать при ком-то. Теперь его одолевали мысли, что лить слёзы перед Флинсом грозилось стать плохой традицией.        — Я не специально, они сами, просто льются и всё, — сквозь всхлипы объяснял Иллуги.       Флинс подполз ближе, и положил ладонь на макушку Иллуги. Ничего не сказал. Совсем. Но дело было не в том, что он не умел успокаивать, просто маска фальшивой лести слетела. Перед Иллуги сейчас сидел тот, кто мог понять его беззвучные рыдания. И если бы он мог залезть в голову Флинса в этот самый момент, то увидел бы, красной бегущей строкой одну единственную мысль, затмившую все прочие: “И всё же, в этом отважном юноше, пережившем столько потерь, есть нечто непостижимо древнее и вечное… совсем как я”.        Вскоре Иллуги успокоился, он был рад, что Флинс не задавал вопросов, уважая его личные границы. Когда-нибудь он обязательно всё расскажет, но не сегодня.