Кочерга

      Запах жженого железа и могильного холода подземелья перешиб морозную свежесть, что еще держалась на одежде. Полоса у края желтела, будто масляная краска на грязном камне. Из черной дыры тоннеля ударило ветром, волосы Яны хлестнуло по лицу, и она стояла у самой кромки, в шаге от пустоты. Андрей видел ее глаза, они чернели от испуга, и в них серебрилась такая тоска, от которой у самого внутри все оборвалось. Он выкинул руку вперед, целясь в рукав ее куртки, чтобы дернуть назад, к жизни. Но пальцы схватили пустоту.       Она шагнула сама.       В желтом дрожащем свете лицо ее сморщилось, пошло пятнами, и поверх железного лязга, что уже нарастал из тоннеля, пробился крик, тонкий, рвущий перепонки:       — Андрееееееей!       Крик ударил в виски, раскололся и погас. И наступила ватная тишина.       Андрей рвано глотнул ледяного воздуха и с трудом разлепил веки. Правый глаз заплыл горячей тяжелой подушкой распухшей плоти, левый щурился, едва различая мутные пятна. Рот залило густой, тошнотворной сладостью крови. Спину жгло холодом — его тащили по снегу, по чему-то жесткому, что царапало спину даже сквозь одежду, должно быть, по еловым веткам. Где-то в глубине черепа мелькнули воспоминания о том, что, казалось, было совсем давно.       Машина. Архип. Силуэт в ночи.       Кочерга сглотнул, продирая горло, и скосил здоровый глаз на грудь.       На зипуне, вминая когтями промерзшее сукно, сидел голубь. Сизый, с зеленым отливом на шее, чистый, будто только что с городской площади. Птица не пугалась ни тряски, ни запаха крови, что, верно, тянул от разбитого лица. Переступила красными лапками, низко, горлом, воркнула и склонила голову набок. Круглый и блестящий черный глаз уставился на Андрея в упор, с какой-то спокойной, немигающей жадностью. Голубь рассматривал его раны, ссадины, заплывший глаз — словно приценивался.       Андрей шевельнулся, хотел согнать птицу, но в груди что-то хрустнуло и заныло тупой, разлитой болью. Дернуться не дало. Он перевел взгляд выше.       На фоне бледного, уже вечернего неба чернел человек. Высокий, сухой, тянул волокуши ровно, без натуги, словно не замечал тяжести. Из-под темного капюшона выбивались волны тёмных волос. Лица было почти не разглядеть — только резкую линию скулы, бледную кожу да глубокие глазницы. Чужой здесь, в этих лесах, не мужик и не охотник, интеллигент, сошедший с картины в галерее.       Андрей разлепил губы, хотел спросить — куда? зачем? Но из груди вместе с паром вырвался только глухой, сдавленный стон. Ребра отозвались такой острой, режущей болью, что сосны над головой качнулись, поплыли, слились в черное пятно, и он провалился в темноту.       Густой, тяжелый дух прелой соломы и дегтя исчез. Спина не чувствовала привычной жесткости топчана, тело проваливалось в мягкое, податливое, глубокое.       Андрей с трудом разлепил веки. Над ним уходил вверх деревянный свод, светлый, чистый, и по нему скользили теплые, маслянистые отсветы. Он дернулся было, но острая боль полоснула по рассеченной брови — чьи-то пальцы осторожно, но крепко прижимали к ране влажную, прохладную тряпицу.       Кочерга скосил глаз. На краю постели сидел тот самый, из леса. Теперь, при свете, лицо его было видно отчетливо: тонкий нос с горбинкой, резкие скулы, бледная кожа до синевы, темные волосы падали на лоб. Рубаха, будто только выглаженная, белела чистотой. И ни единого пятнышка сажи. Длинные пальцы спокойно промывали ссадину, так уверенно, что казалось, этот странный незнакомец.       От его внимания не ускользнуло то, что Андрей открыл глаза, но лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Пальцы продолжали свой медитативный процесс перевязки.       — Жить будешь, Андрей, — говор был другим. Так чисто не говорили многие даже из его, двадцать первого века. Глубокий голос, казалось, пробивал толщу воды и проникал в каждую клеточку. Андрей не дышал, он во все глаза смотрел в глаза незнакомца. Ничего не происходило, но будто при этом всё менялось, будто разрывалась какая-то невидимая ткань. Он сам не мог объяснить, почему не может отвести взгляд.       Меж тем незнакомец положил правую руку на подлокотник кресла. Он казался таким уверенным, как статуи греков, доставшиеся из прошлой цивилизации.       Стало легче. Не больно. И Кочерга подумал: может, это закончилось? Может, он прошел чистилище, а теперь встретился с тем, кто забирает души?       — Подзадержался ты… — прошептал губами, чтобы скрыть дрожь в голосе. Губы саднило.       — Не дыши глубоко. Кости у тебя целы, но трещины будут болеть какое-то время.       В горле у Андрея пересохло так, что язык ворочался, как кусок сукна. Сглотнул — горло свело сухой, болезненной судорогой.       Сверху упала тень. На край одеяла опустился тот самый сизый голубь. В клюве он держал тонкий кожаный ремешок, за которым по лоскутному одеялу волочился небольшой, ладно сшитый бурдюк. Птица перебрала красными лапками, торопливо, деловито, и, вытянув шею, положила ремешок прямо Андрею под руку.       Человек в белой рубахе лишь чуть повел плечом. Взял бурдюк, откупорил деревянную пробку, приподнял Андрею голову. Прохладная вода потекла в рот, с легким хвойным горьковатым вкусом. Андрей пил жадно, давясь, дыша разбитым носом.       Как только он, застонав, откинулся обратно на подушки, голубь тяжело вспорхнул и уселся прямо на темную макушку человека. Потоптался в волосах, устраиваясь, присел и довольно, глубоко воркнул. Тот даже бровью не повел.       — Меня зовут Александр, — сказал он, глядя на Андрея сверху вниз. Потом скосил глаза вверх, на птицу. — А этот заботливый господин — Роберт.       Андрей смотрел на них сквозь боль, что гудела в висках.       — Роберт… — повторил Андрей хрипло, едва шевеля разбитыми губами. Выдохнул. В груди снова резануло. — Кажется, мне и впрямь голову отбили крепко.       Александр не ответил. Он плавно опустил руку в глубокий карман рубахи, достал горсть мелких кедровых орехов и раскрыл ладонь. Роберт неторопливо перебрался с макушки на его длинные пальцы и принялся клевать угощение, изредка косясь на избитого гостя.       Андрей смотрел на эту выбеленную тонкую ткань рукава, на ухоженные ногти, вслушивался в правильную, чистую речь. В голове тяжелыми жерновами ворочались обрывки мыслей. Откуда в этой глухой, заваленной снегами деревне взялся человек, повадками напоминающий европейского аристократа? Как он выживает здесь, среди грязи и крови, сохраняя этот пугающий, стерильный покой?       — Вывод напрашивается сам собой, — вдруг произнес Александр тихо, но Андрея словно прошибло разрядом. — Я не местный. Речь моя правильнее боярской. И голубь этот дрессирован на диво.       Андрей перестал дышать. Он точно знал, что не разомкнул губ. Ни единый звук не сорвался с его языка.       Роберт, услышав слово «дрессирован», перестал клевать. Птица повернула сизую голову, уставившись на Андрея долгим, немигающим взором, полным тяжелой, нептичьей укоризны, и глухо курлыкнула.       — Осторожнее со словами, — так же ровно добавил Александр, поглаживая Роберта по перьям. — Он терпеть не может, когда его так называют. Роберт — мой друг. А в иных делах и вовсе указчик.       Андрей попытался найти на его лице хоть тень насмешки. Ничего. Только ровный свет из слюдяного оконца лежал на скулах.       — Что там было… в лесу? Васькины люди… они бежали.       Александр неспешно ссыпал остатки орехов на край стола.       — Тебе знать незачем, Андрей. Спасся и спасся, — он подошел к небольшой печи, подкинул в огонь сухое поленце. — Лес всегда загадочен. Может, бесов своих услышали. — Александр обернулся. — Лёд в твоей душе пострашнее лесных звуков.       Хозяин терема сделал один неслышный шаг и оказался у самого края постели. Он не коснулся Андрея, лишь посмотрел ему прямо в глаза.       В то же мгновение реальность исчезла. Уши заложило от нарастающего железного гула прибывающего поезда.       Андрей дернулся, но тело налилось свинцом.       Желтая полоса у самого края платформы. Яна стоит в шаге от бездны. Ее губы выдают ту дрожь, что подчинила тело. Она наносит свой последний, идеальный удар. Шагает назад. Сама.       Видение оборвалось так же резко.       Андрей судорожно, со свистом втянул воздух, выгибаясь на смятых простынях. По бледному, избитому лицу катился холодный пот. Ребра горели в агонии, но эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем ледяным ужасом, что сковал грудь. Кто-то вошел в его самое тайное, замурованное под семью замками укрытие.       Александр сидел рядом с ним, спокойно сцепив длинные пальцы.       — Брать на себя вину в чужой смерти, когда она сама шагнула во тьму, — глупость, Андрей, — голос проникал прямо под череп, безжалостно вскрывая старые нарывы. — Ты не толкал ее. И вину эту взял не для того, чтобы отомстить отцу. Ты нацепил на себя личину холодного чудовища, лишь бы никто не узнал, каким чудовищем была она. Лишь бы спрятать то насилие, которым она тебя ломала.       Глаза Андрея расширились. Дыхание сбилось на рваные, мучительные хрипы. Пальцы до белых костяшек вцепились в одеяло.       — Замолчи… — едва слышно просипел он.       Но Александр смотрел глубже, туда, где лежало самое дно.       — Но дело ведь даже не в ней. Она ударила туда, где давно уже всё вымерзло. Дело в мальчишке, который всю жизнь рос в пустом, холодном доме. Нелюбимый сын. Извечная обуза. Тот, кем помыкали, кого стыдились. Ты замерз задолго до той платформы. Ты выстроил эту ледяную стену из высокомерия, потому что иначе не мог выжить там, где был никому не нужен. Пришлось стать злым, потому что доброму в том мире места не нашлось.       Вся привычная броня Андрея осыпалась прахом перед этим существом, которое видело его насквозь. Он лежал раздетый, беззащитный, с содранной кожей.       — Брось это, — Александр чуть склонил голову. — Оглянись. Здесь, в этом жестоком мире, нет твоего отца. Нет Яны. Нет стен, от которых нужно отгораживаться льдом. Твое прошлое здесь ничего не весит.       Александр отошел от кровати, накинул на плечи тяжелый суконный плащ. Роберт тихо, понимающе воркнул, перебираясь к нему на воротник.       — Поднимайся. Сани у крыльца. Пора возвращаться на барский двор.       Андрей стиснул челюсти, превозмогая боль, и медленно, неловко спустился с постели. Ноги дрожали, но он заставил себя выпрямить спину.       …Сани шли по наезженному зимнику почти бесшумно. Вороная лошадь бежала ровной, мощной рысью, хотя Александр даже не натягивал вожжей, сидя на облучке. Андрей полулежал позади, укутанный в тяжелую медвежью шкуру.       — Ты не ошибся в своих расчетах, — не оборачиваясь, произнес Александр. Ветер не уносил его слова, они звучали ясно и близко. — Твоя задумка с обрушением крыши верна. Но в первый раз ты шел, не зная, что Лихой Васька — не торговец. Пять лет назад соседский боярин сжег его деревню. Жену и детей заперли в амбаре вместе с остальными. Васька выжил. Он ушел в чащу не ради серебра. Он ушел резать тех, у кого сытая жизнь. Он бешеная собака. А ты пришёл к нему, говоря на человеческом языке.       Андрей слушал, и сквозь боль в голове начала проступать привычная ясность.       — Сила этого времени — в дикости, — продолжал Александр. — Задумка твоя хороша. Держи ее в уме. И попробуй еще раз. Только впредь смотри внимательнее: кто перед тобой — человек, ищущий выгоду, или зверь, жаждущий крови. Разум твой здесь — лучшее оружие. Надо лишь понять, когда говорить, а когда — бить.       Зубчатые стены барского частокола вынырнули из вечерних сумерек. Сани плавно остановились на опушке, скрытые густыми тенями сосен. До ворот оставалось шагов двести.       Александр повернулся. Лицо его оставалось недвижимым.       — Дальше сам, Андрей.       Кочерга тяжело сполз на снег. Лицо представляло собой кровавое месиво, ребра горели огнем, но он стоял прямо. Брони больше не было. Как и вопросов «кто ты?».       — Я понял, — коротко, хрипло ответил он. — Спасибо.       Александр не стал понукать лошадь. Сани просто тронулись с места и бесшумно растворились в снежной пелене. Лишь глубокий след от полозьев доказывал, что всё это не было бредом избитого рассудка.       Андрей развернулся и медленно, волоча ногу, побрел по глубокому снегу к воротам усадьбы.       Густая, непроглядная ночь навалилась на усадьбу тяжелым ледяным покровом. Мороз вымораживал дыхание, оседая колкой изморозью на бородах караульных. Во дворе не спали.       Еще в сумерках из лесу примчался юродивый. Сизый от стужи, с выкатившимися обезумевшими глазами, он рухнул в снег у барского крыльца, забился в падучей и принялся рвать на себе ворот грязной рубахи. Дурным, воющим голосом он кричал на весь двор, что тайга застонала гнилым нутром, выдохнула черным дымом, и огромные бесы уволокли чужака прямиком в преисподнюю, только кости захрустели.       Дворовые крестились, прячась по избам от греха подальше. Барин мрачно выслушал юродивого, сплюнул под ноги, велел запереть ворота на тяжелые засовы и ушел в терем.       Поэтому, когда цепные псы вдруг зашлись хриплым, рвущим глотки лаем и начали бросаться на частокол со стороны леса, стража у ворот попятилась. Один из дозорных выронил копье. Тяжелое древко с глухим стуком ударилось о мерзлую землю.       — Мертвяк… — одними белыми губами прошептал караульный, вслушиваясь в тяжелый, шаркающий звук по ту сторону ворот. Кто-то медленно скребся в толстые дубовые доски. — Бесы обратно выплюнули…       Засов потянули негнущимися пальцами, с жалобным протяжным скрипом открывая створку. Вспыхнули смоляные факелы, бросая рваные, дергающиеся тени на истоптанный снег. Двор ахнул и в ужасе подался назад.       Из метели, прорезая черную пургу, шагнула фигура. Чужак шел страшно, тяжело волоча ногу и оставляя за собой неровную глубокую борозду в сугробах. Лицо его в неверном свете огня казалось сплошным кровавым месивом. Правый глаз заплыл багровой, лоснящейся опухолью, бровь была рассечена до самой кости и запеклась черной коркой. Изодранный зипун стоял колом от замерзшей крови.       Но он не полз на коленях, как ждали трясущиеся караульные. И шагал он не с повадкой поднятого из могилы мертвеца. Каждый шаг давался ему с видимой, мучительной судорогой, но спина оставалась натянутой, прямой, как струна. Не от прежней барской гордыни. Сломанные ребра впивались в плоть горячими ножами при малейшем наклоне, заставляя держать тело идеально ровно. Он шумно, со свистом втягивал ледяной воздух сквозь стиснутые зубы и просто шел вперед — живой, изломанный человек посреди суеверного ужаса.       Толпа дворовых жалась к бревенчатым стенам, торопливо осеняя себя крестным знамением. Никто не смел шагнуть навстречу окровавленному человеку, вырвавшемуся из метели.       Из-под низкого навеса кузницы, где в горне еще тлели багровые угли, вдруг метнулась огромная, грузная тень. Игнат, так и не ушедший в тот вечер к жене и детям, бросился наперерез. Он бежал тяжело, неуклюже проваливаясь в нетронутые сугробы по самые колени, раскидывая снег широкими сапогами. Лицо кузнеца, перепачканное въевшейся сажей, исказилось от жгучей, невыносимой муки.       Подскочив к Андрею, Игнат рухнул перед ним, протягивая дрожащие, пудовые ручищи. Он готов был сгрести избитого чужака в охапку, подхватить на руки и понести, как малого ребенка.       — Господи Иисусе… — хрипло, сорванным голосом выдохнул кузнец. — Живой… Живой, слава Тебе… Прости, Христа ради, Иуду… Бросил я тебя… Оставил на погибель…       Игнат вжал голову в плечи, ожидая, что немец сейчас отшатнется. Что смерит его тем самым мертвым, презрительным взглядом, от которого кровь стыла в жилах, и отсечет словом, как гнилую ветку. Кузнец знал, что заслужил этот ледяной суд.       Но Андрей не отшатнулся. И не вздернул подбородок.       Тяжело, с присвистом выдыхая белый пар, он медленно поднял руку в изодранном рукаве и отвел тянущиеся к нему широкие ладони — одно крепкое, неуклюжее объятие Игната сейчас раздробило бы ему сломанные ребра до конца.       В уцелевшем глазу Андрея, смотревшем из-под слипшихся от крови ресниц, не было высокомерного холода, но что-то непонятное плескалось в нём. Будто что-то в Кочерге разорвали. Осталась лишь глухая, тяжелая усталость дошедшего до самого края и оставившего свою броню там, в лесу.       Он едва заметно покачал головой, обрывая покаяние кузнеца. Никаких упреков. Никакой гордыни. Андрей глухо застонал, перенося вес с больной ноги, и просто, по-человечески тяжело оперся на подставленное плечо Игната.       Шум собачьего лая и сбивчивые голоса стражи ударили в оконные слюды терема. Тяжелые дубовые двери с глухим стуком распахнулись, выпустив на морозный двор облако домашнего, печного тепла. На высокое крыльцо торопливо выбежала Дарья.       Она замерла у резных столбов, вглядываясь в дрожащий, неверный свет смоляных факелов. Увидев повисшего на плече кузнеца чужака, его изорванный, вставший колом от крови зипун и изувеченное лицо, Дарья пошатнулась.       Но лишь на мгновение.       Жалость и первобытный ужас в ее груди вдруг свернулись в тугой, тяжелый ком и вспыхнули ледяной, слепящей яростью. Дарья впилась потемневшим взглядом в Игната. Огромный кузнец, способный голыми руками гнуть подковы, стоял перед ней цел и невредим, виновато опустив пудовые плечи. Они бросили его. Оставили одного в волчьей яме, спрятавшись за крепким частоколом.       Дарья медленно, не отрывая тяжелого взгляда от Игната, спустилась на одну ступень. Тяжелая соболья шуба соскользнула с ее плеча.       — Псина трусливая… — голос ее прозвучал негромко, но в звенящей морозной тишине двора он резанул страшнее сыромятного кнута.       Толпа дворовых вздрогнула и как по команде попятилась. Люди судорожно крестились, глядя на барское крыльцо. Впервые в жизни они видели перед собой не тихую, скромную барышню, а истинную плоть от плоти Григория Фёдоровича — безжалостную, оскалившуюся волчицу, готовую рвать в клочья любого, кто посмел не уберечь ее человека.       — За бабью юбку спрятался, Игнат? — Дарья шагнула еще ниже, и от этого медленного, хищного движения стража у ворот вжала головы в плечи. — Молот свой пудовый на печи забыл, пока его там насмерть забивали?       Кузнец побледнел под густым слоем сажи и еще ниже опустил повинную голову, не смея вымолвить ни слова в свое оправдание.       Дарья резко обернулась к жмущейся вдоль бревенчатых стен челяди.       — А вы чего рты пораскрывали, олухи?! Как на ярмарку пришли?! — рявкнула она с такой свирепой, отцовской властью, что ближайший дозорный выронил шапку в снег. — Матрена! Живо тащи в клеть кипяток да чистого холста! А ты, Игнат, бери его и неси. Осторожно неси, медведь… Если хоть раз оступишься — я сама велю тебя на конюшне плетьми до костей выпороть! Пошел!       Тяжелая дубовая дверь клети глухо затворилась за Матреной, отрезая их от дворового шума. В тесном пространстве, скудно освещенном трепещущим пламенем лучины, повисла густая, звенящая тишина. Слышалось лишь неровное, хриплое дыхание чужака да тихое шипение капель воды, падающих с мокрого холста обратно в бадью.       Дарья опустилась на колени перед низким топчаном. Ярость, только что бушевавшая в ней на крыльце, схлынула, оставив после себя сосущую пустоту и мелкую, предательскую дрожь в руках. Она никогда прежде не оставалась наедине с мужчиной, тем более с таким, израненным, пахнущим морозом, железом и чужой, непонятной жизнью.       Она опустила льняную тряпицу в горячую воду, обожгла пальцы, но почти не почувствовала боли. Выжала ткань. Потянулась к его лицу.       Когда мокрый холст коснулся рассеченной брови Андрея, Дарья невольно затаила дыхание. Сердце колотилось в груди так гулко, что казалось, он должен его слышать. Она стирала черную запекшуюся кровь со скулы, чувствуя под пальцами жесткую щетину, тепло чужой кожи, каждый твердый желвак на его осунувшемся лице. Незаметно для самой себя она подалась чуть вперед, жадно втягивая носом запах его волос.       Затем потянулась ниже, чтобы смыть кровь с шеи, и осторожно потянула в сторону ворот изодранной, пропитанной бурым рубахи. Ткань поддалась, обнажая плечо и грудь.       Дарья замерла, не донеся мокрого холста.       Под грязным тряпьем туго, виток к витку, лежала идеально чистая льняная повязка. Ткань была такой тонкой выделки, какую Дарья видела разве что в отцовских сундуках, а узел завязан с непостижимой, твердой аккуратностью. Это была работа не лесного разбойника и не деревенской знахарки.       — Кто это сладил? — сдавленным шепотом спросила она, не поднимая глаз, растерянно касаясь пальцами белого края повязки. Вся ее забота с бадьей и кипятком вдруг показалась жалкой и ненужной.       Андрей сидел, тяжело опираясь спиной о бревенчатую стену. ​      — Может, дьявол, может, ангел, а может, сам Бог. Не знаю, — прозвучал его глухой голос без страха перед святотатством. — Он или нет, но вашего Лихого Ваську этот прохожий испугал до полусмерти. Я полагаю, он просто создал в наших головах иллюзию. Я теперь вообще ничему не удивлюсь.       ​Дарья замерла с мокрым холстом в руках.       ​— Ил… Что? — растерянно переспросила она, споткнувшись о чужое, мертвое слово. ​      Андрей тяжело прикрыл уцелевший глаз, и в уголках его разбитых губ мелькнула едва заметная, знакомая тень снисходительной насмешки. Насмешки над её дремучим, пугающимся каждого шороха миром. ​      — Бесовщина по-вашему, — перевел он с нарочитой усталостью взрослого, объясняющего прописные истины неразумному ребенку. Он снова открыл глаз и посмотрел на нее в упор. — Так что можешь смело называть меня бесовским отродьем, Дарья Григорьевна. Разрешаю. ​      Дарья пытливо заглянула в его лицо, пытаясь понять, издевается ли он. Но его темный взгляд оставался непроницаемым.       Дарья судорожно сглотнула, возвращая тряпицу в бадью и снова отжимая ее.       Руки дрожали сильнее. Она подняла взгляд к его лицу, чтобы стереть кровь с разбитых губ.       Он всё ещё смотрел на нее в упор. Прямо, тяжело и спокойно. Но там уже не было той пустой, ледяной стены, о которую она разбивалась раньше. Да и мягкости тоже.       Дарья провела влажным холстом по краю его рта. Расстояние между ними сократилось до ничтожного. Она видела, как вздрагивают его ресницы, чувствовала его прерывистое дыхание на своей щеке. Вся тяжесть этой ночи, весь пережитый ужас и невыносимая, томящая тяга вдруг ударили ей в голову хмелем. Забыв о стыде, о девичьей гордости, об открытой двери в сени, она прикрыла глаза и, повинуясь слепому порыву, потянулась губами к его израненному рту.       Но поцелуя не случилось.       Андрей чуть отклонился назад, а его широкая ладонь безошибочно легла поверх ее дрожащих пальцев, сжимавших тряпицу. Пусть движение было плавным, но хлестнуло оно сильнее пощёчины.       Дарья распахнула глаза, тяжело дыша.       Андрей мягко, но неумолимо разжал ее пальцы и забрал мокрый холст из ее рук.       — Не стоит, Дарья, — тихо произнес он. Его голос не резал высокомерием, в нем звучала лишь глухая, бездонная усталость человека, которому сейчас было не до девичьих порывов. — Дальше я сам.       Он опустил глаза и принялся смывать кровь с собственных рук. Его лицо не выражало ничего, будто ничего и не происходило. Но и на Дарью, стоявшую на коленях перед топчаном с горящими от стыда щеками и колотящимся в горле сердцем, он не смотрел.       С самого детства девки в бане и няньки твердили ей, что краше барской дочери во всей округе не сыскать. А этот изломанный чужак просто сказал ей «нет».       В ее голове это не укладывалось. Это просто дурная кровь, мороз и боль помутили его разум. Иначе и быть не может. Разве может живой человек отказаться от того, что она предлагала ему сейчас всем своим дрожащим существом?       Она судорожно сглотнула. Запретная, тягучая жажда прикосновения, сводившая губы, затопила ее с головой, смывая и девичью гордость, и стыд.       — Глупый… — выдохнула она сквозь слезы, которые вдруг горячими дорожками покатились по щекам.       Дарья подалась вперед, обеими руками обхватила его избитое лицо, не боясь перепачкаться в крови, и прижалась к его губам. Она целовала его неловко, отчаянно, глотая соленые слезы, покрывая лихорадочными, быстрыми поцелуями его жесткие скулы, рассеченную бровь, снова возвращаясь к разбитому рту. Она отдавала ему всё свое тепло, уверенная, что этот лед должен треснуть, что он выдохнет, обнимет ее, сдастся.       Но чуда не произошло.       Андрей не оттолкнул ее, но замер. Под ее горячими, жадными губами он превратился в абсолютный, неживой камень. Он не ответил на поцелуй, не закрыл глаз. Он смотрел на нее в упор, тяжело и бесстрастно, позволяя ей делать то, что она хочет, но оставаясь бесконечно, непреодолимо далеко.       Для Дарьи это мертвое, ледяное равнодушие оказалось страшнее пощечины. Ее губы скользнули по его недрогнувшему рту, руки ослабли. Она осознала с пронзительной, убивающей ясностью: ее красота, ее жертвенность, ее любовь здесь не значат ровным счетом ничего. Он неподвластен ей.       Она с тихим всхлипом отстранилась, глядя в его пустые глаза, и в этот самый миг тяжелые, грузные шаги сотрясли половицы в сенях.       Дверь с треском распахнулась, едва не слетев с кованых петель, и ударилась о бревенчатую стену. Сквозняк рванул пламя лучины, бросив на стены мечущиеся тени. На пороге, заслоняя собой проем, вырос Григорий Фёдорович.       Барин был страшен. Поверх исподней рубахи накинут тяжелый тулуп, седая борода всклокочена, лицо налилось дурной, багровой кровью. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и его волчий взгляд цепко обежал тесную клеть: окровавленный холст на полу, бледную, заплаканную дочь у противоположной стены и избитого, изувеченного чужака.       Юродивый кричал, что немчина уволокли бесы. Но барин видел перед собой не выходца с того света. И ум Григория Фёдоровича сложил два и два быстрее, чем Матрена успела бы перекреститься.       — Жив, стало быть, душегуб… — угрожающе, глухо прорычал барин, переступая порог. Доски жалобно скрипнули под его пудовым весом. — Жив Васька, раз ты сам еле ноги уволок. Дарья попятилась. От отца веяло такой густой, звериной яростью, что в клети стало нечем дышать.       — А мне, выходит, в глаза брехал? — Григорий надвинулся на топчан, огромные кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Хвалился, счетовод, что к закату порешаешь? Закат прошел. Срок твой вышел. Ну, молись, щенок… В овраге тебе место, рядом с Архипом!       Барин занес кулак, готовый одним ударом добить того, кто посмел не исполнить барский уговор.       Но Андрей поднял голову.       Сидя на краю жесткого топчана, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы и прижимая руку к сломанным ребрам, он посмотрел прямо в налитые кровью глаза барина. В его уцелевшем глазу лежала монолитная, тяжелая, как мельничный жернов, уверенность.       — Я видел его, Григорий Фёдорович, — произнес Андрей негромко, но уверенно. — Я был в его лагере. Я видел его людей.       Григорий нахмурил кустистые брови, тяжело сопя. В этом разбитом в кровь немчине появилась какая-то новая, жуткая хватка.       — Васька не грабит ради серебра, — каждое слово Андрея падало веско и точно. — Пять лет назад Морозов сжег его деревню за долги. Жену Васьки и детей заперли в амбаре. Он ушел в лес не ради наживы. Ему вообще плевать на деньги. Но с ним можно разобраться.       — И как? — хрипло, уже без прежнего гнева, выдавил барин, подаваясь вперед.       Андрей медленно стер с губ свежую каплю крови — там, где только что были губы Дарьи, — и посмотрел на барина темным, немигающим взглядом.       — Ему нужен Морозов. Значит, его надо выдать.