Кочерга

      Низкие своды старой деревянной церкви нависали над головой. Весенний свет сюда почти не проникал — крохотные волоковые оконца, затянутые мутным бычьим пузырем, едва пропускали внутрь серое марево. Внутри стоял стылый холод, пробирающий до костей сильнее, чем ветер на улице.       Он переминался с ноги на ногу, оставляя на неровных, вытесанных топором половицах грязные комья глины. С зипуна капало — вода стекала на пол, собираясь в лужицы. Единственная свеча, сиротливо теплившаяся у местного чина иконостаса, выхватывала из мрака лишь оловянные венцы на иконах. Сами лики давно скрылись под слоем почерневшей от копоти олифы, и казалось, что из темноты за Федькой следят лишь строгие невидимые глаза.       — Охватит нас скверна, отче, — забормотал он торопливо, непроизвольно сминая в руках драный треух. Голос его гулко отскочил от бревенчатых стен. — Люди сказывают, он реку запряг. И лед этот его… в окнах Архиповой избы. Не тает, хоть тресни. Бесовское это дело. Сживет он нас со свету, немчин этот проклятый.       Отец Тимофей молчал. Он казался частью этого сурового деревянного полумрака. Поп тяжело подошел к аналою, на котором лежала старая холщовая сума, и медленно развязал тесемки.       Затем вытащил это.       И положил на грубые доски.       Федька сглотнул, невольно отшатнувшись. От резкого движения половица под ним протяжно, болезненно скрипнула.       На аналое лежало то, что когда-то походило на забаву боярина Григория Федоровича. Теперь тускло поблескивали латунные ребра, зубчатые колесики и сплетение железных жил. В полумраке церкви, на фоне почерневших икон, этот кусок чужеродного металла смотрелся дико, непонятно.       — Боярин велел выбросить, — Тимофей говорил приглушённо, будто откуда-то из-под земли. — Сказал, издохла забава. Не дышит более.       Федька завороженно уставился на распоротое брюхо механизма. Металл холодно поблескивал в дрожащем свете свечи. Оно пугало его до одури, но притягивало взгляд. Не удержавшись, мужик протянул трясущийся, измазанный сажей палец и ткнул тварь в бок.       Раздался резкий, сухой скрежет — будто кто-то провел ножом по железу. Внутри зайца что-то щелкнуло, пружина сжалась, и задняя лапа с неестественной силой дернулась, ударив по дереву аналоя.       — Свят, свят, свят! — Федька отпрыгнул назад так резко, что ударился спиной о тяжелый столп, истово крестясь и путаясь в собственных пальцах.       Тимофей и сам отшатнулся, поспешно пряча руки в широкие рукава, словно боясь, что бесовская игрушка вцепится ему в плоть.       — Тьфу ты, дурень, — наконец выдохнул поп. Голос у него дрогнул. — Напугал. Пружина там, видать, зашлась.       Федька продолжал креститься, не сводя расширенных глаз с затихшего механизма. Заяц лежал на боку, уставившись в бревенчатый потолок стеклянным, неживым глазом.       — Батюшка… мертвая вещь, а брыкается, — зашептал Федька, срываясь на сип. — Разве ж Бог такое попускает? Заемная жизнь это! У железа дыхания нет, он у душ наших его крадет! Очищать надо землю, покуда не поздно. Окропить бы дом ихний святой водой, чтоб бесовщина истаяла…       Тимофей тяжело вздохнул и перевел взгляд на огонек свечи.       — Не берет его вода, Федор.       Федька замер с поднесенной ко лбу щепотью.       — Как не берет?       — А так, — поп подался вперед, и его лицо на миг осветилось желтым пламенем. — Ходил я вчера к Архипову двору, как стемнело. Окропил этот лед ихний нетающий. Думал, с шипением пойдет, сгинет скверна. А капли святые по нему скатились, как горох по маслу. Даже следа не оставили. Не пристает к этой тверди благодать. Мертвая она.       Федька стоял ни жив ни мертв. Страх сковал грудь ледяным обручем. Если уж святая вода отскакивает, то что им, простым людям, делать?       — И как же быть, отче? — едва слышно выдавил он.       В глазах у Тимофея зажглось что-то сухое, жаркое.       — Вода не смыла — огонь очистит. Огонь всю скверну жрет. Дотла спалить надо. И избу, и приблуды его железные, и чертежи эти проклятые. Чтоб и духу не осталось.       Федька коротко кивнул, чувствуя, как по спине под грубой овчиной бежит пот. Жалко было крепкую избу Архипа. Но страх перед тем, что вылупится из этих медных ребер и нетающего льда, был сильнее. Уходя к тяжелой двери, Федька не выдержал, развернулся и бросил свой грязный треух прямо на аналой, накрывая зайца.       Потому что тот смотрел. Прямо в душу смотрел.       Весеннее солнце припекало макушку, но земля под сапогами все еще дышала ледяной сыростью. Андрей сидел на перевернутой дубовой колоде посреди расчищенного двора. Перед ним на козлах лежал широкий, гладко оструганный щит. Пальцы, перемазанные сажей, с нажимом вели по светлому дереву угольную линию — длинную, прямую, потом ответвление, потом еще одну.       — Три локтя вниз… уклон в полградуса… — бормотал он едва слышно, прикидывая что-то в уме.       — Три локтя в преисподнюю! — неожиданно звонко выкрикнули снизу. — Половинкой беса погоняют!       Андрей даже не вздрогнул. В двух шагах от него, прямо в холодной, чавкающей грязи сидел Юродивый, которого про себя Андрей уже назвал Бутузом — босой, всклокоченный, в одной разодранной холщовой рубахе на голое тело. Он раскачивался из стороны в сторону, и водянистые глаза его не отрывались от чертежа.       — Трубы под землю кладут! — Бутуз оскалился, показав редкие зубы, и затряс грязным пальцем. — Бесы по трубам побегут, копытами застучат! Вниз, в геенну, все мирское дерьмо! Чистое — к ангелам, грязное — чертям на лопату!       Андрей провел еще одну линию, не поднимая головы. Юродивый бормотал свое, а он считал. Каждый сам решал, как проводить время.       Тень упала на доску, перекрыв чертеж. Андрей поднял глаза.       Дарья стояла перед ним, комкая край передника. В руках она держала деревянное блюдо, накрытое чистым рушником. Из-под ткани густо, одуряюще пахло печеным тестом, луком и мясом.       Бутуз за спиной Андрея замолк и подозрительно засопел, принюхиваясь.       — Я… Я пирог принесла, — сказала Дарья негромко. Голос у нее слегка дрожал. — Пирог мира.       Андрей отложил уголь, вытер пальцы о ветошь, оставляя на серой ткани черные полосы.       — У нас война? — спросил он. — Не замечал.       Дарья закусила губу, шагнула вперед и поставила блюдо прямо на край чертежного щита. Потом сунула руку в карман и достала массивный золотой перстень с темным камнем. Металл тускло блеснул на солнце. Она положила его на доску, рядом с пирогом.       — Я не хочу, чтобы ты на меня злился, — сказала она. — Возьми. В знак того, что между нами нет обид. Я поняла… поняла, что была неправа.       Андрей посмотрел на пирог, потом на перстень, потом прямо в лицо Дарьи.       — Дарья Григорьевна, — сказал он спокойно. — Я на тебя не злюсь. Ты сделала одно, я сделал другое. Теперь все.       Он взял перстень двумя пальцами и протянул ей.       — Забери.       — Но это ценная вещь! — Дарья отступила на шаг, отказываясь брать. — Я от чистого сердца! Я же к тебе…       — Здесь, — Андрей обвел рукой двор — грязный, с недостроенным срубом, с кузней вдалеке, откуда доносился глухой стук молота, — это кусок золота. Из него нельзя сделать подшипник. Ось на нем не удержать. На него не купить тех, кто считает меня нехристем. Мне глина нужна и железо, а не это. Убери, пока в саже не измазалось.       Дарья замерла. Стояла и смотрела на него, и лицо у нее сделалось такое, будто ее ударили.       — Злато — тлен! Глина — камень! — вдруг завопил Бутуз, вскакивая на ноги. Грязь брызнула из-под его пяток. — Золото в огне потечет, слезами умоется! А глина в огне закалится! Огонь идет! Красный петух крыльями хлопает!       Бутуз закружился на месте, заливаясь жутким, каркающим смехом, и тыкал пальцем куда-то в сторону Архиповой избы.       Дарья вздрогнула, попятилась, испуганно глядя на блаженного. Андрей придвинул к себе пирог, поставил его с краю доски, чтобы не мешал, и снова взял уголь. Линии надо было дочертить до обеда.       Тяжелая сырая ночь опустилась на усадьбу, хоть руками щупай. Андрей стоял на скользком деревянном настиле у реки. Вода с глухим, мерным гулом била в лопасти колеса, и от каждого удара доски под ногами мелко вздрагивали. Он достал из кармана зажигалку, щелкнул крышкой. Язычок пламени на секунду выхватил из темноты его лицо — глаза смотрели куда-то в одну точку, брови сдвинуты.       Он считал в уме. Если к валу приладить другой кулак, можно пилить бревна самим колесом. Тогда не надо будет нанимать пильщиков. Стройка пойдет в три раза быстрее. Лесопилка встанет вон там, у старого амбара, чтобы бревна подвозить близко…       Со стороны усадьбы донесся крик. За ним второй — гортанный, злой. Во тьме заметались огни факелов.       Андрей захлопнул зажигалку, сунул в карман и пошел к дворам.       Возле кузни факелы чадили, выхватывая из темноты искаженные лица мужиков. В середине толпы возвышался Игнат. Одной рукой он прижимал к земле извивающегося человека, другой заламывал ему руку так, что слышно было, как хрустят суставы.       Чуть поодаль стоял отец Тимофей. Голос у попа срывался на хрип, он крестился размашисто, истово:       — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! Беги, нечистый дух, от места сего…       Андрей подошел ближе и вдруг остановился как вкопанный. В груди сделалось душно, к горлу подкатила тошнота.       Он смотрел на того, кто корчился в грязи, на то, как Игнат тяжело, без злобы, просто деловито вдавливает его лицом в жижу, — и вдруг увидел другое.       …Ночной лес. Свет фар. В грязи точно так же хрипит молодой парень, выплевывает выбитые зубы. Над ним стоит Ольха — тащит за шиворот, швыряет обратно в лужу и наступает ботинком на горло. А он сам, Андрей, стоит рядом. И смеется. Вместе со всеми смеется над куском мяса, который не понял правила рынка.       Тошнота подкатила к самому горлу. Андрей сжал зубы, сглотнул.       — Кто послал, гнида? — пробасил Игнат и дернул руку поджигателя. Тот взвыл.       Никто из артели его не знал. Какой-то незнакомый мужичонка, рожа перекошена, глаза безумные.       Мужик сплюнул кровь и захрипел, глядя прямо на Андрея:       — Пытай, дьяволово семя… Не скажу! Все одно не спасетесь! Огонь все сожрет, всю скверну вашу выжжет! Андрей смотрел на него сверху. В голове само собой сложилось: люди всегда боятся того, чего не понимают. Там, откуда он пришел, конкурентов жгли исками. Здесь — факелами. Разница только в инструменте.       Пахнуло густым едким дымом.       Андрей резко обернулся.       Над крышами, там, где стояла изба Архипа, в черное небо поднимался оранжевый столб. Густой, высокий, с искрами.       — Горим! — заорал кто-то.       Игнат отшвырнул поджигателя и побежал к ведрам. Люди с криками кинулись к Архипову двору. Андрей побежал следом, грязь летела из-под сапог, попадала за голенища, но он не чувствовал.       Когда добежал, спасать было уже нечего. Огонь ревел, пожирал сухие бревна, жар стоял такой, что ближе чем на десять шагов не подойти. Вдруг резко, звонко треснуло — это лопнули стекла в окнах. Тот самый «лед», который так пугал местных, сейчас тек по бревнам огненными каплями.       Мужики метались с ведрами, лили воду, но она только шипела и испарялась, не долетая до пламени.       Андрей стоял неподвижно. Смотрел, как горит его дом. Как горят его чертежи. Инструменты. Записи по флюсам. Рецептуры шихты. Все, что делал ночами.       — Рубите соседние крыши! — заорал он вдруг так, что перекрыл гул огня. — Сюда воду не лейте! Заливайте амбар и баню! По ветру на усадьбу перекинется! До самого рассвета они отбивали соседние постройки. Изба Архипа выгорела дотла. Осталась только печь — черная, дымящаяся, с провалившимся нутром.       Утро выдалось серое, гарью тянуло со всего двора.       Андрей сидел на обгоревшей колоде перед пепелищем. Лицо испачкалось в саже, руки были сбиты, под ногтями запеклась кровь. Он достал зажигалку.       Щелк. Ровный синий лепесток.       Щелк. Погас.       Сзади раздались шаги. Подошел Григорий Федорович. Боярин был бледный, под глазами черно. Долго смотрел на угли, потом перевел взгляд на Андрея.       — Жизни усадьбе не дадут, покуда ты здесь, — сказал тяжело. — С Морозовым бы я сладил. А с чернью, что бесов в каждом колесе видит, не слажу. Они мне всю вотчину спалят.       Андрей щелкнул зажигалкой.       — Логично. Предлагаете выдать меня заказчику?       Григорий усмехнулся — криво, невесело.       — Дурак ты, Андрей. Хоть и умный. Тебя им отдать — все равно что сундук с золотом в реку выкинуть. Чертежи твои сгорели, да голова-то цела. Кузня цела, её Игнат убережет. Мы царю-батюшке припасы для войны ливонской вынь да положь. Но тебе здесь пока оставаться нельзя. Надо переждать, пока народ уймется.       Он помолчал, разглядывая носки сапог в серой золе.       — В Москву поедешь. К Людмиле — сестре жены моей покойной. Дарью с собой возьмешь. Скажем, к тетке погостить отправил, а ты при ней, для сохранности да порядка.       Андрей закрыл крышку зажигалки, поднял глаза.       — В Москву.       — В Москву, — кивнул Григорий. — Там люди жадные, до чужих чудес падкие. Там твой ум, глядишь, и ко двору придется. А Дарья местный норов знает, поможет не сгинуть. Собирайтесь. К полудню чтоб со двора съехали.       Андрей убрал зажигалку в карман, медленно поднялся. Пепелище за спиной дымилось, тянуло гарью. Он повернулся и пошел к уцелевшему амбару — собирать то немногое, что осталось.