Кочерга

      Вечерний воздух медленно выстуживал разогретый за день двор, но у открытых дверей кузни всё еще держался плотный сухой жар. Андрей сидел на низком бревенчатом крыльце, тяжело вытянув гудящие от усталости ноги. Рядом, уперев локти в колени, сидел Иван. ​      — К Людмиле сын приезжает, — произнес Иван, глядя перед собой на истоптанную, смешанную с углем землю.       ​Андрей промолчал. Он опустил взгляд на свои руки. Въевшаяся в кожу зола сделала пальцы почти серыми, ногти обломались, на костяшках темнели подсохшие ожоги от летящей окалины. Он медленно сжал ладони в кулаки, чувствуя, как тянет стянутую жаром кожу, и снова расслабил пальцы.       ​— Она написала ему письмо в прошлом месяце, — заговорил Андрей чуть хрипловато, сглатывая першащую в горле пыль. — Что дни её сочтены. Кабы успел приехать.       ​— Она не рассчитала свои силы, — Иван качнул массивной головой. — Сдала. Не надо было ей за это браться. ​      — Не надо было, — ровно согласился Андрей. — Жаба. ​      Иван замолчал. Со стороны терема доносился приглушенный стук — дворовые закрывали тяжелые ставни. У ворот коротко перекликнулись дозорные холопы. Осада двора висела в самом воздухе, делая его спертым, несмотря на весну.       ​— Сынок может быть не таким, как она, — нарушил тишину Иван. Он повернул голову, тяжело посмотрев на Андрея. — Или её копией. Но не в нашу пользу. ​      Андрей стер большим пальцем сажу с запястья и поднял глаза на темнеющий силуэт боярского дома.       — Ежели слаб окажется, — неспешно продолжил Иван, ковыряя короткой щепкой засохшую грязь на сапоге, — Морозов его с потрохами сожрет. А терем по бревнышку раскатает. Ежели в мать пошел… то с нас с тобой три шкуры спустит, чтоб свои убытки покрыть. Для него мы кто? Никто. Имущество.       ​Андрей вытянул ноги, привалившись спиной к теплому бревну сруба. ​      — Имущество, которое несет золотые яйца, — ровно отозвался он. — Пока мы единственные на всю Москву умеем варить это стекло, мы ему нужны. ​      — Мать его тоже так думала. А вон как обернулось, — Иван отбросил щепку. — Двор вторую неделю на засовах. Песок с реки не везут, дров обоз перехватили. Сын приедет, посмотрит на пустые лари, посчитает убытки, да и продаст тебя Морозову от греха подальше. Сменяет твою голову на свою безопасность. Бояре завсегда меж собой сговорятся, мастер. А нам с тобой — батоги да дыба.       ​Андрей посмотрел на свои руки. Серая пыль въелась так глубоко, что казалась второй кожей. Иван был прав. Проще отдать проблемный актив более сильному хищнику, чем воевать за него, рискуя собственной шкурой. Юрий приедет оформлять наследство, а не ввязываться в затяжную войну с соседом. ​      — Чтобы меня продать, нужно, чтобы товар имел товарный вид, — Андрей стер сажу с запястья. — Технологию из меня не выбить. Сломают пальцы — стекло варить будет некому. Убьют — останутся с кучей золы. Но ждать, пока он сам решит, как с нами поступить, мы не будем. ​      Иван тяжело повернул голову. ​      — Бежать? — он оценивающе посмотрел на высокие заборы усадьбы, вдоль которых маячили фигуры дворовых с бердышами. ​      — Куда? К разбойникам в лес? Или сразу к басмановским людям в лапы? — Андрей криво усмехнулся. — Нет, Иваш. Мы останемся здесь. Это моя печь. Но встречать нового хозяина с поклоном я не собираюсь. У нас должен быть свой рычаг. ​      — Какой рычаг, мастер? У нас поташа на две варки осталось.       ​— Вот именно. Завтра до рассвета придешь в кузню, — голос Андрея стал жестким, деловым. Привычным тоном человека, отдающего распоряжения перед советом директоров. — Весь очищенный поташ, который я вчера выпарил, перетащим в яму под старой лещадью. И засыплем битым кирпичом. Трубки для выдувки и гладилки я спрячу сам. ​      Иван задумчиво почесал бороду. Крестьянский ум быстро уловил суть: прячь зерно до того, как приедет мытарь. ​      — А если спросит, чем варили?       ​— Скажешь, что ты только дрова рубил и мехи качал. А я скажу, что сырье кончилось. Захочет прибыли — сядет со мной за стол и будет договариваться на моих условиях. Захочет взять силой — получит пустую печь и дурака-подмастерья. Без инструмента и очищенной золы он даже мутного шарика не выдует. ​      Иван кивнул. План был понятен и осязаем.       ​— Добро. Сделаем до первых петухов. ​      Со стороны терема хлопнула тяжелая дверь. Во дворе стремительно темнело, и тени от высоких заборов уже накрыли кузню. Андрей смотрел на остывающий горн, просчитывая в уме варианты. Партия переходила в новую фазу, и теперь ему предстояло играть против человека, которого он даже не видел в лицо.       Ночь ушла на тяжелую земляную работу. Возились впотьмах, прикрыв единственную лучину ведром — береглись чужих глаз со стен. К рассвету глубокую яму под старой лещадью забили битым кирпичом, засыпали золой, и Иван плотно, до каменной твердости, утрамбовал тайник тяжелыми сапогами. Поверх навалили прелых досок. Железные трубки и гладилки ушли на дно старого ларя, под толстый слой угля. Утром клеть выглядела заброшенной помойкой. Только низкий, утробный гул печи выдавал скрытый жар. ​      Над высокими заборами усадьбы только-только занялась серая утренняя стынь, когда с улицы донесся ровный, вбивающийся в землю стук копыт. Ехал плотный конный отряд. Движение оборвалось у самых ворот. Вместо пьяного крика или суетливой ругани в дубовую створку трижды, веско ударили железной рукоятью плети. ​      Иван, карауливший двор у дверей кузни, бесшумно поднялся с колоды, перехватывая рукоять ножа. Андрей шагнул на крыльцо, кутаясь в тонкую рубаху от утреннего холода. ​      Дворовые заметались. Старший холоп торопливо сбил тяжелый засов, створки с натужным скрипом подались внутрь. ​      Во двор въехали пятеро. Впереди, на высоком гнедом жеребце, сидел Юрий. ​      Держался он прямо, с пугающим ледяным спокойствием. На плечах была накинута темная суконная однорядка с широким собольим воротником. Лицо вырублено жестко, породисто. Андрей сразу узнал эту холодную лепку скул и тяжелый, прикидывающий взгляд — он не был похож на Калитиных, и одновременно в нём легко узнавалась Калитинская порода. ​      Юрий остановил коня посреди двора. Окинул владения медленным хозяйским взором. Оценил пустые навесы, запертые клети. Его взгляд намертво уперся в новые окна терема. Прозрачное стекло в утреннем свете отливало свинцом. Юрий рассматривал диковину, как ростовщик, оценивающий прореху в семейной казне.       ​Стремянной спешился, подвел хозяйскую лошадь к самому крыльцу. Юрий плавно, по-военному сошел на землю. Дворовые разом стянули шапки, согнулись в поясных поклонах. Боярин прошел сквозь них, как сквозь пустое место. ​      — Дом оцепить, — бросил он своим людям ровно и жестко. — Лошадей в конюшню. ​      Сапоги гулко ударили по ступеням терема. Тяжелая дверь захлопнулась. ​Андрей передернул плечами от пробирающего холода.       ​— Зашел тихо. Как волк в овчарню, — уронил Иван, провожая Юрия цепким взглядом.       ​— Этот человек торг вести брезгует, — Андрей жестко растер замерзшие ладони. — Григорий Федорович от страха голос рвал. А этот всё свое серебро и кровь заранее на счетах прикинул. Обвинять будет.       ​— Кого? ​      — Нас. Сейчас позовет. Ждём.       Шаги Юрия в сенях прозвучали тяжело и размеренно. Ни суеты, ни спешки. Дверь в покои отворилась, и он переступил порог, пригнув голову под низкой притолокой. ​      Людмила Кондратьевна сидела в своем кресле, выпрямив спину. Юрий… Весь в её покойного мужа Ивана Сергеевича. Такой же тяжёлый, импульсивный. Ничего от матери не забрал. Она приготовилась к этой встрече так, словно собиралась принимать не сына, а иноземного посла. ​      Юрий остановился посреди комнаты. С их последней встречи прошло три года, с тех пор как он отбыл на службу в Великий Новгород. Он раздался в плечах, отпустил густую, тронутую ранней сединой бороду, а во взгляде появилась та свинцовая тяжесть, которая отличает людей, привыкших вершить чужие судьбы вдали от столичного надзора. ​      Он не стал падать в ноги. Лишь коротко, с достоинством поклонился. ​      — Здравствуй, матушка. ​      — Долго же ты ехал, Юрий, — голос Людмилы прозвучал сухо, но твердо. Она не протянула руку для поцелуя, лишь сжала пальцами подлокотники кресла. — Я уж думала, снега лягут, пока новгородский дьяк про родную кровь вспомнит. Письмо мое, чай, еще в прошлом месяце получил?       ​Юрий неторопливо стянул с рук плотные кожаные рукавицы и сунул их за широкий кушак. ​      — Письмо я получил, — ровно ответил он. — Да только слухи до Новгорода долетели раньше твоих гонцов. О том, что у Людмилы Кондратьевны во дворе бесовские огни горят, а сквозь стены солнце светит, мне на торгу купцы рассказывали. ​      Он повернул голову и долгим, оценивающим взглядом посмотрел на прозрачное окно. Подошел ближе. Протянул руку и костяшками пальцев стукнул по стеклу. Глухой звук повис в тишине покоев. Юрий не выказал ни страха, ни удивления. Он смотрел на стекло так, как смотрят что-то, что разрушило их привычный уклад. ​      — Красиво, — произнес он, поворачиваясь к матери. — Только цена этой красоте — разоренный двор да хворь твоя. Пока я от Твери до Москвы ехал, с тремя людьми встретился. И все трое спрашивали меня, не сошла ли моя матушка из ума, раз решила в одиночку супротив всей Москвы торговать диковиной, которую сам государь еще в руках не держал.       ​— Я государева гнева не боюсь, — Людмила вскинула подбородок. В её глазах мелькнул знакомый лед. — Иван Васильевич помнит меня. И имя мастеру моему он сам пожаловал. А что до бояр местных, так на то у меня высокие заборы да верные люди есть. Справимся. Морозов зубы обломает.       ​Юрий снисходительно вздохнул. Он подошел к столу, отодвинул стопку расчетов, оставленных Андреем, и тяжело опустился на лавку напротив матери. Сел без спроса. ​      — Заборы, матушка, хороши от лихих людей в лесу, — произнес Юрий, глядя ей прямо в глаза. — А от боярской думы заборов не бывает. Ты рассуждаешь так, будто на дворе всё еще времена отца, когда твое слово вес имело. Ты думаешь, ты в игру с ними играешь?       ​— А ты, выходит, приехал меня уму-разуму учить? — губы Людмилы сурово сжались. — Или защитить мать от стервятников? ​      — Я приехал спасать то, что еще можно спасти, — Юрий положил широкие ладони на стол. — Твои верные люди со двора носа высунуть не могут. Поташ перехвачен, дрова не везут. Я сегодня утром мимо торжища проезжал — от твоих приказчиков купцы шарахаются, как от прокаженных. Морозов перекрыл тебе дыхание. А Басманов уже шепчет в уши царю, что Калитина утаивает от казны несметные прибыли. ​      Людмила слушала сына, пряча болезненную дрожь в руках.       ​— Поднимай свои связи, Юрий, — властно приказала она. — У тебя в Земском приказе люди кормятся. Пошли весточку дьякам. Морозову нужно дать окорот, пока он окончательно берегов не потерял. Мастера я не отдам. За этим стеклом — будущее нашего рода.       ​Юрий смотрел на нее, как на ребёнка, решившего мечтать о чем-то невозможном. ​      — Будущее нашего рода, матушка, — это мои новгородские земли и моя должность, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — И я не позволю пустить их по ветру из-за твоей гордыни и какого-то беглого мастера. ​      Пальцы Людмилы на лестовке замерли.       ​— Что ты сказал? ​      — Я не стану воевать с Морозовым. Я с ним уже встретился. Вчера вечером, на постоялом дворе под Москвой. ​      Воздух в груди Людмилы свернулся колючим, ледяным комом. Она попыталась вдохнуть, но легкие отказались слушаться. Она сначала встала, но ноги не держали. Села обратно.       ​— Ты… сговаривался с ним? За моей спиной?       ​— Я решал дела рода, как старший в семье, — поправил её Юрий. Он встал, прошелся по комнате и заложил руки за спину. — Морозов заберет кузню. И мастера. Взамен он отзовет своих людей, откроет подвозы и замнется перед Басмановым. Твой двор останется цел. Мои вотчины в Новгороде не попадут под царскую опалу. Ты получишь спокойную старость, матушка. ​      Людмила Кондратьевна смотрела на сына, и он видел, как в её глазах рушился мир. ​      — Ты продал меня, — выдохнула она одними губами. — Свою мать. За кусок новгородской земли. ​      — Я купил нам жизнь, — отрезал Юрий. В его голосе впервые проскользнула жесткость. — Ты сама писала, что дни твои сочтены. Так не тяни нас за собой в могилу. Завтра на рассвете ворота откроют. Люди Морозова войдут тихо, заберут стекловара, его подмастерье и всё, что найдут в кузне. И крови не будет.       ​Он подошел к двери, взялся за кованую ручку, но перед тем как выйти, обернулся: ​      — Вели девкам собрать тебе вещи в дальнюю клеть. В этих покоях тебе оставаться не след. Суета будет. ​Дверь за ним тяжело затворилась. ​      Людмила Кондратьевна осталась одна. Она попыталась опереться на подлокотники, чтобы встать, чтобы крикнуть, позвать верных холопов, но руки дрогнули и бессильно соскользнули по гладкому дереву. Лестовка выскользнула из ослабевших пальцев и с сухим стуком упала на пол.       ​Солнечный луч из прозрачного окна бил ей прямо в лицо, но она больше не чувствовала его тепла.       С уходом солнца она преставилась.       Утро следующего дня началось с бабьего воя.       Высокий, тягучий звук вырвался из открытого окна сеней, резанул по сырому утреннему воздуху и тяжелым эхом повис над усадьбой. Ему тут же вторили другие голоса — ритуальные, надрывные причитания подхватили сенные девки и кухарки.       Ивашка, рубивший дрова у кузни, замер с занесенным топором. Лезвие с глухим стуком опустилось в дубовую колоду. Он медленно, словно не веря собственным ушам, стянул с головы засаленную шапку и размашисто перекрестился на маковку церкви, едва видневшуюся за высоким забором.       Андрей вышел из кузни на крыльцо. И вопросительно посмотрел на Ивана.       Двор менялся на глазах. Холопы, несшие воду, стража у ворот, дворовые бабы — все бросили работу. Люди жались друг к другу, истово крестились, глядя на новые прозрачные окна терема, за которыми теперь мелькали сгорбленные тени. Одна из кухарок у амбаров осела на землю, утирая лицо краем грязного фартука. Цепные собаки, чуя общую тревогу, тревожно заскулили из будок.       Дверь терема с силой распахнулась. На крыльцо вышел Юрий.       На нем не было шапки, темная однорядка застегнута наглухо. Он не рвал на себе волосы и не заламывал руки. Лицо оставалось таким же непроницаемым, как и вчера, когда он только въехал в эти ворота. Только под глазами залегли глубокие темные тени. Юрий обвел взглядом замерший двор. Теперь он смотрел на него как полноправный и единственный хозяин.       — Плотника ко мне, — сказал он Фоме. — Пусть домовину тешет. Дубовую. И в приход бегите за попом, Псалтирь над матушкой читать.       Фома низко, в пояс, поклонился и торопливо засеменил к воротам, на ходу натягивая шапку. Юрий еще мгновение постоял на ступенях, глядя поверх голов своих людей, и молча вернулся в дом. Стук закрывшейся за ним тяжелой двери прозвучал как удар забиваемого гвоздя.       Власть переменилась.       Андрей привалился плечом к деревянному косяку кузни. Вой в тереме становился тише, переходя в мерное, монотонное голошение.       — Отмучилась барыня, — глухо пробасил Иван, сминая шапку в огромных кулаках. — Царствие Небесное. Упокой, Господи…       Андрей смотрел на опустевшее крыльцо. В груди ворочалось странное, тяжелое чувство. Ему даже было жаль. Людмила Кондратьевна была одной из немногих, кого он уважал. Она держала этот двор в железном кулаке до последнего вздоха.       — Царствие Небесное, — эхом отозвался Андрей. Голос прозвучал хрипло.       Он опустил взгляд на свои руки. Вчера они с Иваном спрятали очищенный поташ и инструмент, готовясь к торгу с новым хозяином. Но теперь всё изменилось. Смерть Людмилы Кондратьевны ломала все договоренности и сносила все преграды.       — Всё, Иваш, — тихо сказал Андрей, не отрывая взгляда от запертых ворот усадьбы. — Кончилась наша воля. Теперь мы просто наследство. Иван нахлобучил шапку по самые брови и с силой вытащил топор из колоды.       — Что делать будем, мастер? — Ждать, — Андрей отлепился от косяка и шагнул обратно в спасительный жар кузни. — Ждать, когда наследник решит, что с нами делать. Печь пока не гаси.       К полудню тяжелый, сладковатый запах ладана и топленого воска из терема расползся по всему двору, перебивая привычный запах конского навоза и речной сырости. За Андреем пришел старший холоп. Он не смотрел в глаза, переминался с ноги на ногу и глухо сказал, уставившись в землю:       — Кличет. В матушкины покои.       Андрей стер золу с ладоней куском жесткой ветоши, бросил её на верстак и молча пошел к терему.       Дворовые бабы мыли полы в сенях, кто-то перетаскивал сундуки. Дверь в бывшие покои Людмилы Кондратьевны оказалась приоткрыта. Андрей перешагнул порог.       Тела барыни здесь уже не было — обмывальщицы перенесли её в холодную горницу. Но комната сохранила её присутствие. На столе всё так же лежали стопки бумаг. Свет из прозрачного окна падал ровным, широким углом на дубовые доски пола.       Юрий сидел на месте матери. Он не перебирал лестовку и не смотрел в окно. Перед ним лежала развернутая домовая книга. Он водил толстым пальцем по столбцам цифр, сверяя записи.       Андрей остановился у порога. Юрий не поднял головы. Скрипнуло гусиное перо — новый хозяин вычеркнул целую строку и отложил перо в сторону. Только после этого он поднял тяжелый взгляд на кузнеца.       — Двоюродный братец, значит, — произнес Юрий.— Андрей Калитин. Счетовод, беглый человек, приживалка. Мастер стекла. Матушка любила давать дворовым псам звонкие имена.       Андрей скрестил руки на груди.       — Моё стекло принесло Калитиным серебро. Приказчики то и дело сюда снуют с кошельками.       Юрий едва заметно усмехнулся одним уголком губ. Он положил ладонь на раскрытую книгу.       — Завтра эти приказчики придут с факелами, счетовод. Убытки от твоей работы за последний месяц, — он похлопал ладонью по странице, — перекрыли всю ту горсть серебра, что матушка успела собрать. Из-за твоего стекла Морозов перекрыл подвоз сырья. Мои обозы с новгородским сукном стоят под Тверью, потому что люди Басманова не дают им ходу. Ты — убыток. А я с убытками не живу.       Андрей сделал полшага вперед.       — Я смотрел книги, там сплошная прибыль. За сколько Морозов Вас купил? Сколько стоила вам жизнь вашей…       — Как ты смеешь? — Юрий перебил его, не повышая голоса, но так резко, что слово ударило как хлыст.       Он отодвинул книгу на край стола и сцепил пальцы в замок. Выдохнув, успокоился.       — Через час в ворота постучат люди Морозова. Я открою им двор. Они заберут тебя, твоего подмастерье и всё, что найдут в кузне. Взамен Морозов снимает осаду и отзывает доносчиков от Земского приказа. Сделка уже скреплена.       Андрей смотрел в породистое, равнодушное лицо Юрия и понимал, что торговаться бесполезно. Перед ним сидел человек, который за свой зад боялся так, что перешагнул через труп матери.       — Кузня пуста, — медленно произнес Андрей. В его голосе зазвучал металл корпоративного переговорщика, у которого отбирают компанию. — Очищенного поташа нет. Инструмента для выдувки нет. Я всё спрятал. Морозов получит только холодную печь и кучу речного песка. Без меня вы ничего ему не передадите. Вы нарушите сделку.       Юрий смотрел на него несколько долгих секунд, а затем коротко, сухо рассмеялся.       — Ты думаешь, мне есть дело до твоих трубок и золы? — Юрий покачал головой. — Морозов платит за твою голову. Живую голову, в которой сидит рецепт. Он примет тебя и с пустыми руками. А где ты спрятал свой поташ, он спросит у тебя сам. В своих подвалах. И поверь мне, счетовод, когда тебе начнут дробить пальцы железными тисками, ты не только поташ найдешь, ты ему сам это стекло сваришь.       ​Андрей сцепил пальцы в замок, глядя на собеседника тяжелым, немигающим взглядом.       ​— Вы не понимаете, как она играет, — его голос звучал ровно, почти монотонно, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Ваша матушка не бьет в лоб. Она выстраивает глухой капкан. ​      Он кивнул на пустую столешницу, словно перед ним всё еще стояла та самая доска из моржовой кости.       ​— Представьте партию. Когда противник чувствует силу, она намеренно подставляет ферзя. Отдает самую ценную фигуру, позволяет поверить, что она ошиблась, сдала позиции. Оппонент слепнет от жадности. Он бросается на легкую добычу, втягивается в атаку… и расслабляется.       ​Андрей криво усмехнулся одним уголком губ.       — И вот тут начинается настоящая игра. Пока противник уверен, что держит ее за горло, ваша матушка уводит его внимание разговорами. Мягко, незаметно. Это белый слон, скользящий по длинной диагонали. Он не атакует, он просто тихо отсекает чужому королю путь к отступлению. Вы думаете, что ведете переговоры, а на самом деле вам уже закрыли фланг. ​      Андрей сделал короткую паузу, позволяя словам осесть.       ​— А затем бьет конь. Удар всегда приходит из слепой зоны. Какая-нибудь незначительная деталь, брошенная вскользь фраза или человек, на которого вы бы даже не посмотрели. Конь жертвует собой, чтобы выбить из-под вашей защиты последнюю опору. Вся ваша оборона рушится, вы пытаетесь перестроиться… и в этот момент неприметная белая пешка делает один-единственный шаг вперед. Перекрывает вертикаль.       Юрий поднялся из-за стола. Разговор был окончен.       — Иди к воротам. И вели своему великану не дурить. Если он поднимет топор на морозовских людей, его зарубят на месте, а мне придется платить виру за кровь на моем дворе.       Во дворе внезапно залаяли собаки. Не лениво, как на прохожих, а яростно, захлебываясь хрипом на цепях. Юрий нахмурился, переведя взгляд на прозрачное окно.       Со стороны улицы послышался глухой, ритмичный гул. Так стучали не копыта одиночных боярских конвойных. Так шел строевой шаг. Через мгновение в дубовые ворота усадьбы ударили. Древком тяжелого бердыша, да так, что затряслись створки.       — Именем Государя Великого Князя Ивана Васильевича! — раздался из-за ворот зычный, рвущий глотку голос, усиленный эхом тесных улиц. — Отворяй!       Юрий замер. Краска медленно сошла с его лица, оставив кожу серой, под цвет дорожной пыли. Он резко повернулся к Андрею. В его глазах впервые промелькнуло непонимание.       Стук повторился. Затрещал засов — испуганные холопы уже откидывали запоры.       Во двор, печатая шаг, вошли стрельцы в красных кафтанах. За ними на двор въехал всадник в богатом терлике. Он не стал спешиваться. Лошадь захрапела, переступая копытами по весенней грязи.       Юрий быстрым шагом вышел из покоев, на ходу одергивая однорядку. Андрей пошел следом, остановившись на верхнем ярусе крыльца.       Стрельцы быстро рассредоточились по двору, оттесняя дворовых к амбарам. Всадник обвел взглядом присутствующих, достал из-за пазухи свернутую в трубку грамоту с тяжелой сургучной печатью и развернул её с сухим треском.       — Чей двор? — рявкнул он.       — Людмилы Кондратьевны Калитиной, — Юрий спустился на одну ступень, слегка склонив голову. — Я сын её, дьяк Юрий. Матушка нынче поутру преставилась.       Всадник едва заметно кивнул, словно эта новость не была для него секретом. Он поднял грамоту.       — По государеву указу! — голос глашатая ударил по двору. — Для нужд пушечного и ратного дела, забирать из двора Калитиной кузнечного мастера Андрея Калитина! Немедля, со всем его инструментом и припасом! А кто воспротивится государевой воле — тому быть в опале и на дыбе!       Во дворе повисла мертвая тишина. Собаки перестали лаять.       Юрий медленно повернул голову и посмотрел на Андрея, стоящего на крыльце. Взгляд новгородского дьяка был пустым.       Андрей обвел взглядом красные кафтаны стрельцов, посмотрел на побледневшего Юрия и медленно, впервые за этот день, позволил себе усмехнуться.       — Нужно было доверять уму Вашей матушки, Юрий Иванович, — негромко произнес Андрей, позволив себе коротко, по-хозяйски похлопать остолбеневшего предка по плечу. — Не прощаюсь.       Он круто развернулся и пошел к лестнице. Его шаги громко и быстро застучали по крутым деревянным ступеням, оставляя новгородского дьяка наедине с его рухнувшими планами.       Спустившись во двор, который теперь пестрел красными стрелецкими кафтанами, Андрей направился прямиком к кузне. Нужно было немедленно доставать спрятанные трубки, откапывать поташ и забирать своего подручного — царский указ не терпел промедлений.       Но у горячего горна никого не оказалось. Дубовая колода сиротливо пустовала, а тяжелый колун небрежно валялся в весенней грязи. Ивана нигде не было.