Кочерга

      Желтая ограничительная линия на краю платформы была стерта тысячами чужих подошв. Андрей стоял ровно за полшага до нее.       Запах нагретой пыли, креозота и застарелого озона забивал легкие. Станция жила своим привычным, монотонным ритмом: безликая толпа текла мимо, сливаясь в смазанное пятно под стерильно-белым, мертвым светом люминесцентных ламп. Никто не смотрел на него. Никто не знал, что именно здесь, на этом самом куске мрамора, несколько месяцев назад закончилась история, которая должна была оставаться лишь ночным кошмаром.       Из черного жерла тоннеля в лицо ударил плотный, горячий ветер. Андрей не отрывал взгляда от рельсов. Глубоко внутри, под ребрами, лежала свинцовая, неподъемная тяжесть осознания. Он был раздавлен этой уродливой, патологической правдой. Раздавлен тем фактом, что его собственная кровь, та, кого он должен был защищать с детства, превратила свою привязанность в больную, извращенную одержимость. В жажду владеть им не как братом.       Она поставила его перед выбором, которого не существовало. А когда он с брезгливостью отсек эту гнойную опухоль, она сделала свой последний, самый расчетливый ход. Шагнула в эту черную яму, оставив его на перроне с осознанием, что он стал палачом собственной сестры.       Ветер из тоннеля усилился, принося с собой нарастающий гул. Андрей судорожно сжал челюсти, чувствуя, как под кожей на скулах перекатываются желваки. Он ждал, что сюда, на это место, его приведет раскаяние. Ждал, что почувствует хотя бы каплю разъедающей вины. Но вины не было. Ее место целиком, до самых краев, заполняла чистая, абсолютная, пульсирующая ненависть.       Он ненавидел Яну за ее слабость. За грязь, которой она измазала их прошлое. За эту ультимативную, эгоистичную жестокость, с которой она переложила ответственность за свое безумие на его плечи. Она думала, что ее смерть станет его персональным адом, что он сломается под тяжестью этого креста.       Из тоннеля вырвался слепящий луч прожектора. Металлический визг тормозных колодок резанул по барабанным перепонкам, настигая, проникая прямо в мозг. Два огромных желтых глаза поезда неумолимо надвигались, заполняя собой всё пространство, стирая станцию, стирая белый свет, стирая время…       Грохот многократно усилился, перейдя в невыносимый, рвущий барабанные перепонки гул.       Металлический визг поезда внезапно раскололся надвое и превратился в оглушительный рев разорвавшегося над головой чугунного ядра.       Андрей резко, судорожно втянул в себя воздух и распахнул глаза. Никакого мрамора. Никакого метро. Только серое, затянутое свинцово-желтым пороховым дымом небо и отвесная стена склизкой глины перед лицом.       Его замутило. Желудок скрутило спазмом, во рту стоял мерзкий, разъедающий вкус вчерашней сивушной браги, смешанный с медным привкусом запекшейся на губах крови. Он сидел на дне передового шанца, вжавшись спиной в земляной бруствер. Правая нога онемела по колено, погруженная в холодную, чавкающую жижу из болотной воды и человеческих испражнений.       Утреннее солнце, едва пробивающееся сквозь дым, уже начало разогревать поле боя, и вчерашние трупы, щедро разбросанные вокруг траншеи, источали густой, тошнотворно-сладкий смрад.       Андрей медленно выдохнул, заставляя колотящееся сердце замедлить ритм. Фантомный сквозняк из московского метро отступил, окончательно вытесненный вонью шестнадцатого века. Он провел немеющей рукой по лицу, стирая грязь.       В той, прошлой жизни смерть была абстракцией, психозом, красивым театральным жестом на чистом перроне. Здесь смерть была рутиной. Грязной, вонючей, лишенной всякого смысла и драмы.       Где-то справа хрипло закричал десятник, сгоняя уцелевших людей с земли ударами древка алебарды. Начинался новый день осады. Андрей с трудом, опираясь на древко своей рогатины, поднялся на ноги. Кости ломило, каждый сустав протестовал, но разум работал с кристальной, пугающей четкостью. Вчера он выжил чудом. Вчера он поддался панике и позволил превратить себя в кусок мяса.       Больше этого не будет.       Он окинул взглядом изломанную линию окопов, фигуры бредущих, сломанных страхом стрельцов и ополченцев, оценил угол обстрела с ливонских башен. Если эта армия — просто гигантский, плохо настроенный конвейер смерти, значит, в нем есть закономерности. В нем есть слепые зоны. Андрей крепче перехватил рогатину. Он не собирался геройствовать и умирать за государя. Он собирался вычислить эти слепые зоны, встроиться в систему и заставить её работать на свое выживание, даже если для этого придется шагать по головам.       Вторая линия окопов, которую их согнали рыть к полудню, представляла собой зигзагообразный проем в «теле» холма. Ливонцы на стенах не жалели пороха, поливая подступы огнем из фальконетов и крепостных пищалей. Смерть собирала жатву бессистемно — так казалось перепуганным, вжимающимся в грязь крестьянам и штрафникам.       Но для Андрея хаос перестал существовать на третий час этого ада.       Он воткнул заступ в тяжелую глину и привалился плечом к стенке траншеи, тяжело дыша. Его серые глаза, воспаленные от порохового дыма, безотрывно следили за крепостными башнями. Он не молился, как остальные. Он считал. Вспышка на правой полубашне. Белое облако дыма. Один. Два. Три…       Глухой удар чугуна о землю в полусотне шагов левее, фонтан грязи и чей-то оборвавшийся крик.       Андрей продолжал считать, фиксируя время перезарядки. Двадцать. Тридцать. Сорок… Ливонские пушкари работали не по наитию. У них был свой производственный цикл. Они остужали стволы, чистили каморы, закладывали порох и пыжи с механической регулярностью обученных профессионалов.       Траектории обстрела тоже поддавались логике. Крепость имела свои слепые зоны и сектора перекрестного огня. Выжить здесь было математической задачей: нужно было просто не оказываться в точке пересечения осей в момент окончания цикла перезарядки.       — Пошли! Пошли, сучьи дети! — истошно заорал новый десятник — молодой краснолицый парень, махая саблей. — Вперед, к турам!       Ополченцы, подгоняемые страхом перед своими командирами больше, чем перед врагом, слепо рванули по траншее. Андрей остался стоять на месте. Тридцать восемь. Тридцать девять…       — Ты что встал, падаль?! — десятник с перекошенным лицом бросился к нему, занося плашмя клинок.       Андрей не дрогнул. Он смотрел сквозь десятника на левую башню. Вспышка.       Андрей резко, без команды рухнул на колени, вжимаясь лицом в мокрую глину бруствера. Десятник, успевший сделать еще шаг, открыл рот для ругательства — и в этот момент над траншеей пронесся вихрь железной картечи.       Смертоносный шквал снес голову молодому командиру с такой чистотой, словно поработал невидимый гигантский скальпель. Обезглавленное тело по инерции сделало еще полшага, обильно заливая Андрея горячей кровью из обрубка шеи, и грузно рухнуло в грязь. Впереди, там, куда секундой ранее ринулась толпа, раздались нечеловеческие вопли разорванных в клочья людей.       Цикл обнулился. У них есть сорок секунд.       Андрей поднялся, стряхнул с плеча кусок чужого мяса, перешагнул через бьющееся в конвульсиях тело десятника и спокойно, быстрым шагом пошел вперед по извилистому рву. Он не бежал. Он двигался в четко выверенном ритме. Прошел открытый участок, остановился за поворотом, присел. Снова вспышка, удар, вопли. Подъем. Шаг.       Те из ополченцев, кто уцелел в первой бойне, не обладали его аналитическим складом ума, но у них был стадный инстинкт. Они видели мрачного, перепачканного кровью человека, который шел сквозь ад, словно заговоренный. И они, сами того не понимая, начали подстраиваться под его ритм. Если странный москвич падал — они падали. Если он шел — они шли следом, прячась за его спиной, как за каменной стеной.       К середине дня они уперлись в тупик.       Траншея сделала резкий изгиб и вышла на прямой, полностью простреливаемый со стен участок, где саперы пытались заложить мину. Земляной вал здесь был слишком низким. Перекрестный огонь прижал к земле десятка три людей. Возникла «пробка». Задние, не видя угрозы, напирали, выдавливая передних прямо под пули аркебуз.       Началась паника. Люди давили друг друга, скуля и пытаясь вгрызться в землю голыми руками.       Андрей сбросил с плеча тяжелую рогатину. Ему нужно было укрытие, и он собирался заставить этот сброд его построить.       Он шагнул в гущу паникующих тел, ухватил за шиворот ближайшего воющего мужика и с силой, вложив в удар весь свой немалый вес, впечатал его лицом в глиняную стену.       — Заткнулись! — рев Андрея перекрыл грохот пальбы. В его голосе зазвучал тот самый ледяной, уничтожающий металл, от которого в московских офисах седели начальники отделов. — Слушать меня! Лопаты взяли!       Толпа замерла, парализованная внезапной сменой источника агрессии.       — Ты, ты и вон тот кривой, — Андрей бил древком по плечам, не давая им опомниться, раздавая четкие, адресные приказы. — Рубим стенку траншеи. Зигзагом. Под углом. «Елочкой», мать вашу! Рубите отводы, чтобы ядра не летели вдоль рва! Пошли!       Люди, получившие конкретную, понятную задачу, инстинктивно подчинились более сильной воле. Лопаты с остервенением вонзились в глину.       — Бруствер низкий, мастер! — в отчаянии крикнул кто-то из ополченцев, пригибаясь от просвистевшей пули. — Земли не хватает, ссыпается всё!       Андрей оглянулся. На дне траншеи в лужах крови и дерьма валялось не меньше десятка трупов тех, кто погиб здесь часом ранее. Мешков с песком не было. Зато были другие ресурсы.       — Тащи мертвяков, — сухо скомандовал Андрей, указывая на тела.       Мужик побледнел, замотав головой и крестясь:       — Грех-то какой… Не трону! Господь покарает!       Андрей преодолел разделявшие их два метра одним прыжком. Он схватил бунтовщика за грудки и рванул на себя так, что у того треснула рубаха. Голубые глаза Андрея были пусты и страшны.       — Господь сегодня не принимает, — прошипел Андрей ему в самое лицо. — Если ты сейчас не положишь этого жмурика на бруствер, я перережу тебе горло, и следующим наверх полетишь ты. Тащи. Их. Наверх.       Человек сломался. Скуля и давясь слезами, он ухватил окоченевшее тело за ноги и поволок к краю траншеи.       Через час работы под непрекращающимся обстрелом участок преобразился. Андрей заставил их выстроить короткие поперечные траверсы — земляные отростки «елочкой», которые гасили осколки и не давали ливонцам простреливать траншею насквозь. Сверху бруствер был укреплен сложенными крест-накрест мертвыми телами, густо засыпанными липкой глиной. Это было чудовищно, это пахло смертью, но человеческое мясо и кости оказались отличным амортизатором для чугунных ядер. Очередной снаряд, ударивший в такую стену, просто увяз в ней, не причинив никому вреда.       Люди на этом участке перестали гибнуть. Они сидели в вырытых нишах, обессиленные, грязные, но живые, и со смешанным чувством ужаса и благоговения смотрели на Андрея.       К вечеру, когда интенсивность обстрела спала и пороховой дым начал рассеиваться, по траншеям пошел проверяющий дозор во главе с пушкарским сотником. Сотник, пожилой, изрубленный шрамами вояка, шел, переступая через трупы и брезгливо морщась от вида разрушенных шанцев.       Дойдя до участка Андрея, сотник остановился. Он окинул опытным взглядом грамотно выстроенные траверсы, оценил макабрический, но непробиваемый бруствер из тел и молча кивнул своим мыслям.       Он нашел взглядом Андрея, сидящего на перевернутом ведре с рогатиной на коленях. В этом спокойном, лишенном паники человеке с черным от сажи и чужой крови лицом не было ничего от забитого ополченца.       — Твоя работа? — коротко спросил сотник, указывая плетью на укрытия.       — Оптимизация процесса выживания, — хрипло ответил Андрей, не поднимаясь.       Сотник не понял мудреных слов, но суть уловил верно.       — Чего ляпнул? — сотник махнул рукой. — Жить хочешь, значит… И голова варит, — сотник осклабился. — Отдыхай до ночи, смерд. Как стемнеет, пойдешь в минную галерею. Там как раз умные нужны. Подкоп под башню вести будем. Умрешь там — так хоть с пользой для государя.       Ночь опустилась на изрытое воронками поле тяжелым, душным саваном, но не принесла ни тишины, ни облегчения. Тьма лишь скрыла изувеченную землю, позволив звукам выйти на первый план. Лагерь и передовые траншеи гудели, как растревоженный, истекающий сукровицей улей. Стон сотен раненых сплетался в один непрерывный, монотонный вой, вибрирующий на грани слышимости, от которого начинали ныть зубы. Время от времени этот вой прорезался коротким, истошным криком — где-то в тылу лекари-коновалы продолжали свою мясницкую работу, отпиливая раздробленные ядрами конечности при свете чадящих факелов.       Андрей сидел на перевернутом деревянном ведре в выстроенной им же нише, привалившись затылком к холодной, сырой глине траверса. Его пропитанный кровью тегиляй стоял колом на ночном морозе, стягивая плечи ледяным панцирем. Он не спал. Сон в этом месте был роскошью, граничащей с самоубийством.       В тусклом, пульсирующем свете редких костров, разведенных на дне траншеи из обломков копий и щитов, лица уцелевших ополченцев казались вылепленными из грязного, серого воска. Они сидели вповалку, прижимаясь друг к другу в тщетной попытке согреться, вздрагивая от каждого далекого удара.       Андрей смотрел на них взглядом внимательно, цепляясь взглядом за каждое лицо.       Вон тот, слева, с замотанной грязной тряпкой головой, безостановочно раскачивается из стороны в сторону, бормоча под нос бессвязные молитвы — его психика сломалась, он больше не функционален, при первом же обстреле бросится под пули. Чуть дальше лежит здоровый с виду мужик, но его глаза, уставленные в черное небо, пусты и стеклянны, как у дохлой рыбы; болевой шок и животный ужас выжгли из него всё человеческое. Они были расходным материалом. Дешевыми шестеренками, которые государство горстями швыряло в жернова ливонской крепости, не заботясь о смазке и починке.       Их хрупкость, их отчаянная, жалкая смертность внезапно вызвали в Андрее острое, почти физически болезненное чувство нехватки.       Он опустил голову, глядя на свои руки. Въевшаяся в трещины кожи сажа и запекшаяся кровь ливонца делали их похожими на лапы хищника.       Он подумал об Иване.       Образ великана возник в прокуренном, отравленном гарью воздухе с пугающей ясностью. Широченные, как мельничные жернова, плечи. Спокойный, чуть исподлобья, взгляд голубых глаз. Тяжелый, мерный стук колуна во дворе московской усадьбы и низкий, рокочущий смех.       Иван не был просто подчиненным. В этой дикой, первобытной реальности он стал для Андрея фундаментом. Его главным активом, его силовым блоком, его непробиваемой стеной. Там, где Андрею приходилось выкручиваться, плести интриги и ломать чужую психику тонкими манипуляциями, Иван решал проблему одним движением пудовых кулаков.       «Если бы Иваш был здесь..» — мысль скользнула в сознании, острая и холодная.       Иван не сидел бы, вжавшись в глину и дрожа от страха. Он стоял бы в этой траншее как влитой, несокрушимый, как гранитный утес. Одно его присутствие, монументальное и надежное, структурировало бы хаос вокруг. Без Ивана Андрей чувствовал себя мозгом, который хирургическим путем отсекли от мышечного каркаса и бросили в банку с кислотой. Он мог вычислять алгоритмы обстрелов, мог оптимизировать земляные работы, мог даже убить в рукопашной на чистом адреналине, но он не мог вытянуть на себе физическую тяжесть этого мира в одиночку. Масштабировать выживание без своего старшего подмастерья было невозможно.       Внутри медленно, тяжело заворочалась темная, маслянистая ярость. Она не была направлена на ливонцев, палящих со стен. Они были просто существующей. Ненависть Андрея имела конкретный вектор, указывающий точно на Москву. На светлый терем, где сейчас, вероятно, ужинал новгородский дьяк Юрий.       Андрей сжал рукоять ножа, всё еще висевшего на поясе. Металл согрелся от тепла его тела.       Воевода, бросивший его в эту мясорубку, хотел преподать ему урок покорности. Но вместо этого он выковал идеальный инструмент мести. Андрей смотрел на измученных людей вокруг и понимал: он выживет. Он вгрызется в эту глину, он спустится в проклятые минные галереи, он будет дышать землей и порохом, но он не сдохнет под этими стенами.       Потому что там, в Москве, остался неоплаченный долг. И когда он вернется — а он вернется, выбравшись из этого дерьма по трупам, если потребуется, — Юрий заплатит за каждую каплю крови, пролитую Андреем в этих траншеях. Заплатит полной ликвидацией. Андрей заберет Ивана, а от империи Юрия оставит лишь выжженный, не подлежащий восстановлению пепел.       Где-то в конце траншеи послышались тяжелые, хлюпающие по грязи шаги и приглушенные голоса десятников. Время отдыха истекло. Ночная смена в минных галереях, о которой говорил сотник, была готова принять в свои недра новую партию живого мяса. Андрей медленно, экономя каждое движение, поднялся на ноги и шагнул в темноту. Он был готов к спуску.       Вход в минную галерею выглядел как разверзнутая пасть огромной земляной жабы. Темный, узкий провал, укрепленный потемневшими от сырости сосновыми бревнами, уходил круто вниз, под самые корни изломанного обстрелами холма. Оттуда несло спертой влагой, плесенью и густым запахом пота сотен людей, вгрызающихся в толщу земли.       Спуск оказался изматывающим. Хмель от выпитой браги окончательно выветрился, оставив после себя лишь чугунной тяжести голову и тупую, ноющую боль в каждом суставе. Андрей шел, согнувшись в три погибели, цепляясь стертыми в кровь ладонями за склизкие скобы крепей. Воздуха катастрофически не хватало. С каждым шагом вниз темнота становилась плотнее, а редкие чадящие сальные свечи в нишах выхватывали из мрака лишь искаженные напряжением лица землекопов и блеск лопат.       Здесь, под многотонной толщей суглинка, грохот крепостных пушек превратился в глухой, вибрирующий гул, отдающийся где-то в желудке.       Когда они добрались до забоя — тупика, где галерея упиралась в глухую земляную стену, — Андрея накрыл приступ удушливой, животной клаустрофобии. Это было совсем не похоже на страх перед летящим ядром. Там, наверху, смерть была быстрой. Здесь земля давила на плечи, сжимала грудную клетку, угрожая в любую секунду осыпаться и похоронить их заживо в тесной, темной норе. Ему стоило огромных усилий не развернуться и не броситься назад, к спасительному, пусть и простреливаемому небу.       Он заставил себя глубоко вдохнуть спертый воздух, пахнущий глиной и чужим страхом. Выдохнул.       «Ты просто в замкнутом пространстве, — сказал он себе, силой подавляя дрожь в руках. — Это просто свод. У него есть предел прочности».       Старший над подкопом — кряжистый, заросший сивой бородой мужик с безумными от недосыпа глазами — сунул Андрею в руки короткую, тяжелую кирку.       — Бей стену, москвич. И не стой, землю отгребать мешаешь! Нам до полуночи еще сажень пройти надобно, чтоб пороховую камеру под ихнюю башню заложить.       Андрей молча ударил киркой в стену. Глина поддалась тяжело, с влажным чавканьем. Мышцы спины, и без того надорванные за день, отозвались режущей болью. Он бил, выламывал куски породы, отступал, уступая место тем, кто откидывал землю в корзины, и снова бил. Работа была тупой, механической и выматывающей до тошноты.       Никакого умного планирования. Никакой иерархии. Под землей все были равны — грязные, ослепшие от пота кроты.       Где-то на второй корзине Андрей остановился, тяжело опираясь на черенок кирки. Он запрокинул голову, прислушиваясь.       Над ними глухо, протяжно скрипнуло сосновое бревно, подпирающее свод. С потолка посыпалась мелкая сухая земля, забиваясь за ворот тегиляя.       Андрей подошел к крепи и провел ладонью по неровной коре. Он не был геологом. Но он был инженером. Он знал, как ведет себя свод, если на него давит неравномерный вес, и он нутром чуял, когда конструкция начинала сдавать. Бревно было сырым, и по его центру уже побежала тонкая, едва заметная в полутьме продольная трещина. Опорные стойки слегка покосились под углом, не выдерживая давления просевшей породы.       Землекопы рядом продолжали остервенело бить в забой. Старшой орал на них, требуя не сбавлять темп. Свод скрипнул снова, на этот раз громче, и кусок глины размером с кулак шлепнулся Андрею прямо под ноги.       — Стой, — хрипло сказал Андрей, перехватывая кирку. — Работу стой. Никто не обратил на него внимания. Шум дыхания и ударов заглушал слова.       — Я сказал, стоять! — Андрей рявкнул так, что сорвал голос, и с силой ударил черенком кирки по пустой деревянной корзине.       Звонкий треск заставил людей замереть. Старшой повернулся к нему, тяжело дыша, готовый разразиться матом, но осекся, наткнувшись на тяжелый, мрачный взгляд Андрея.       — Ты белены объелся? — прошипел старшой, надвигаясь на него. — Чего встал?       — Наверх посмотри, — Андрей ткнул черенком в треснувшее бревно. — Свод проседает. Если выроем еще на пол-аршина вперед, земля пойдет вниз. Нас тут всех раздавит, как клопов, и никакие камеры пороховые закладывать не придется.       Старшой бегло глянул на крепь и отмахнулся:       — Держит еще! Нам приказ дан — до полуночи сажень пройти! Воевода шкуру спустит, коли не поспеем. Рой давай!       — Слышь ты, смертник, — Андрей шагнул к нему вплотную, перекрывая проход. Вся усталость и пережитый за день ужас сплавились в глухое, яростное раздражение на эту непробиваемую, тупую покорность обстоятельствам. — Мне плевать на твоего воеводу. Я не собираюсь подыхать в этой яме из-за того, что ты спешишь выслужиться. Лес криво стоит. Стойки уходят в грунт.       Он не стал ждать, пока старшой начнет спорить. Андрей обернулся к замершим мужикам, у которых на лицах читался тот же липкий страх перед обвалом.       — Бросай лопаты! Тащите сюда бревна, те, что в отвале лежат. Будем ставить вторую раму, в распор. Живо!       Один из землекопов неуверенно дернулся, но старшой перегородил ему дорогу:       — Я тут указчик! Я сказал — бить стену!       Андрей не стал угрожать. Он просто смотрел на старшого, чувствуя, как внутри натягивается струна. Ему до одури хотелось спать, хотелось смыть с себя чужую кровь, и меньше всего хотелось спорить с идиотом в земляной норе.       — Если стена рухнет, ты сдохнешь первым, — устало, почти обыденно произнес Андрей, глядя ему в глаза. — Земля тяжелая. Она сломает тебе ключицы, потом ребра. Ты будешь задыхаться медленно, глотая грязь, пока твои легкие не лопнут от давления. Ты этого хочешь?       В наступившей тишине галереи треснувшее бревно над их головами издало еще один жалобный, протяжный звук.       Это решило дело. Страх перед неминуемой смертью под завалами оказался сильнее страха перед гневом воеводы. Мужики побросали лопаты и, не слушая ругань старшого, кинулись вглубь туннеля за запасными бревнами.       Следующие полчаса они в полной тишине, обливаясь потом, заводили тяжелые сосновые кряжи под проседающий свод, выравнивали их, подбивали клиньями, распределяя вес породы. Андрей работал вместе со всеми, сдирая последние остатки кожи на ладонях, подставляя плечо под скользкое, тяжеленное дерево, пока оно не встало в пазы.       Когда распорка была надежно зафиксирована, он тяжело осел на землю, привалившись спиной к свежему дереву. Сердце колотилось где-то в горле.       Старшой, так и не сказавший больше ни слова, молча взял лопату и первым пошел к забою, чтобы продолжить прерванную работу.       Андрей прикрыл глаза, наслаждаясь коротким мгновением относительного покоя. Он спас их. Не из благородства, а просто потому, что сам хотел жить. Но стоило ему только расслабить мышцы, как сквозь толщу земли с той стороны, куда они пробивали туннель, донесся звук.       Сначала тихий. Потом отчетливый.

Тук… Тук… Тук…

      Это не был звук осыпающейся земли. Это был глухой, ритмичный стук железа о камень.       Землекопы один за другим замерли, бросая лопаты. В слабом свете свечей лица людей приобрели землисто-серый оттенок. Старшой медленно перекрестился дрожащей рукой. Андрей открыл глаза и уставился в земляную стену перед собой. В животе снова заворочался ледяной ком.       Стук приближался. Ливонцы в крепости тоже не были идиотами. Они услышали их подкоп и теперь рыли контрминную галерею им навстречу. И до встречи оставалось совсем немного.