Твои прикосновения

      Ловро никогда не слыл любовью к тактильности. Дать пятюню Марио, отбить кулак Филиппа или разыграть братское рукопожатие с Яковом — окей, без проблем. Было время, когда Ловро хватался за каждый дружеский тычок под рёбра от лучшего друга, нырял в его худощавые, крепкие руки при очередном падении со скейта или прижимался ближе к беззвучно плачущему Якову после разрыва отношений с Эвой. Но всё это было проявлением его первой глупой влюбленности в лучшего друга. Одновременно просыпалось желание переплести мизинцы, как в детстве, когда долгие объятия на диване были нормой, и разодрать свои ладони в кровь, чтобы каждое прикосновение к чужой коже било в мозг отрезвляющей болью. Он понимал, что «тычки и пятюни» и взъерошенные волосы, убитые краской, — всё, что он мог иметь в тот период.       Рук мамы он боялся, как удавки, стягивавшей горло сильнее. Ловро безусловно любил её, но как любят далёкое воспоминание — оно было давно, его хотелось бы ощутить вновь. Хорошо, что это уже в прошлом, ведь мозг притупил негатив, превратив в чувство ностальгии.       С отцом Ловро не обнимался после десятого дня рождения. В двенадцать лет они перестали жать друг другу руки.       Самой большой любительницей телесного контакта в его окружении была Эва. Затем появилась Нора. Ну и куда без Вито? Правда спустя нескольких недель проб и ошибок действовали они аккуратнее. До сих пор в сердце Ловро разливался поток теплоты, как только в голове всплывает тот день, когда Эва, Нора и Яков залетели к нему в квартиру и отказывались уходить, пока на лице Ловро не появилась пусть и маленькая, но искренняя улыбка. Нора тогда «съела» его родинки на лице, как мама делала это в детстве. Воспоминания из прошлого, помните?       Ловро не отказывался напрочь от чужих прикосновений, не был мизантропом, да и гаптофобией не страдал. Но свести к минимальному значению всевозможные касания к собственной коже другими людьми было бы славно.       С Иваном было иначе. Стоило их взглядам пересечься — сердце превращалось в огромного паука, плетущего из вен и артерий сеть по всей грудной клетке в мгновение ока. Этот паук внутри желал поймать Ивана в ловушку объятий Ловро и никогда не отпускать.       Ощущал ли то же самое Иван? Да он превосходил по уровню тактильного мастерства Эву. Ловро поначалу пытался игнорировать внезапные порывы бывшего баскетболиста щёлкнуть его по носу, схватить за бока во время игры и это бессознательное желание трогать уши. Теперь он делал это постоянно.       Если они тусили у Маши, Вито и Норы, то пока Маша расспрашивала Ивана о травме его колена, он стоял за сидящим за столом Ловро и мял мочки его ушей. Следом глаза ослепляла вспышка камеры Тины, которую та забыла выключить до.       Когда Ловро давал персональные тренировки Ивану по катанию на скейте, после чего Иван надирал ему зад под кольцом один на один. Уставшие и вонючие они валились на холодный асфальт, и пальцы Ивана уже массировали ухо парня, нежно проходясь ногтем от верхнего кончика до мочки. Ловро покрывался приятными мурашками и пристыжено выдыхал от того, как чужие губы мягко касались солёной от пота кожи чуть ниже виска.       Никуда без моментов, когда они оставались наедине друг с другом.       Эва закидывала их с Ловро личку эдитами и коллажами из пинтереста двумя сериально-книжными хоккеистами, которые были не просто геями, но ещё жарко трахающимися соперниками. Ловро не спешил признаваться подруге, что уже посмотрел все серии в компании Ивана, прижимаясь спиной к его груди и сдерживая внутри неловкие стоны от коротких поцелуев за ухом.       Честно, он пытался разрядить накалившуюся атмосферу вокруг пародией на главного героя сериала, каждые пять минут низким голосом с русским акцентом произнося «oh fuck me, Hollander». За тихим смехом сзади следовали более активные поцелуи, переходящие на шею, где вдобавок появлялся язык, скользящий по горячей коже. Ловро было уже не до смущающих сцен секса на экране. Все его мысли улетучились туда, где он потянул Ивана за футболку на себя, целуя парня так, будто готов буквально сожрать его. Едва ли романтично, но чертовски горячо. И касания. Они были везде. Под футболкой — от широких плеч до прогнутой поясницы под пальцами и упругой задницы. На безволосой груди с чувствительными от быстрого и мокрого языка сосками и над кромкой домашних штанов, не стесняющих появившуюся из-под них головку члена, упирающуюся в живот.       И снова уши. Стоило Ивану коснуться их языком, как Ловро подумал, что ещё одно подобное движение и он кончит прямо в штаны, даже не успев хотя бы раз провести рукой по члену. Так и произошло от резкого скольжения языка внутрь ушной раковины и хаотичного вылизывания всего.       Ну почему самой чувствительной эрогенной зоной во всём теле Ловро оказались именно чёртовы уши?       — Девич, ты…       — Только попробуй процитировать, блять, того русского.

***

      Говоря о прикосновениях, то Ловро не только любил чувствовать их от Ивана — он нуждался в том, чтобы отдавать их в ответ.       Когда Иван наконец лёг спать рядом, Ловро обхватил его сзади, укладывая ладонь под сердцем и переплетая их длинные ноги с ледяными ступнями. Обоих смешило, что они не могли в полной мере поместиться на кровать. Зато это давало возможность прижаться друг к другу близко насколько, чтобы в холодную ночь они были грелками друг друга. Иван ворчал и открывал окно, но продолжал обнимать Ловро во сне.       Кажется, с тех пор как они начали встречаться, то не отлипали друг от друга. Марио даже бросил им вызов, что они с Тиной просидят в обнимку дольше.       Выиграли, кстати. Маша и Вито.