tic-tac-toe

      

      I.

                          В какой момент это началось, для Тома и по сей день оставалось загадкой.       Ведь то, когда именно сугубо деловой раппорт перерос в увлечение и последовавшую за ним симпатию, установить он так и не смог.       Том думал, что такое возможно с кем угодно — только не с ним.       Ведь он — адепт корпоративной этики, блюститель личных границ, само воплощение профессионализма… И всё же как так вышло, что кризис среднего возраста явился к нему в лице молодого коллеги, способного одной своей улыбкой разогнать тоску?       Том представлял, что на рубеже пятого десятка захочет всё бросить и, может, пасти себе коз где-нибудь в Уэльсе. Или обзаведётся винтажным «Харлеем» сороковых. Или ударится, на худой конец, в рукоделие. Уж точно не ожидал он, что ранний кризис примет совсем иное воплощение и обрастёт нездоровыми механизмами преодоления…       И всё же Тому хотелось найти «отправную точку». Отследить, в какой момент кончилась этика и началось то, на что никак не вешался ярлык.       Он помнил, как они сближались.       Постепенно.       Закономерно.       Как положено коллегам, кто на самом деле ладят.       Помнил, как обсуждали в переписках старые фильмы, в разгар беседы переключаясь на FaceTime, чтобы друг друга видеть слышать. Как морально калечили чехов, пытаясь по слогам выговаривать «moc děkuji!» и «rád tě poznávám!» после парочки пинт в компании местных...       Помнил, как сам же пригласил Люка на пробежку, а после дал затащить себя в зал и с непривычки кряхтел потом всю неделю. Как согласился на кофе: раз, второй, третий, а как-то после оказался вместе с Люком на диване; с едой на вынос и контроллером в руках (играл он просто кошмарно!).       И всё же ничего из этого не располагало к развитию чувств, выходивших за рамки рабочего дружелюбия...       Ладно.       Стоило быть честным хотя бы в одном: за рамки «рабочего» оно вышло быстро.       Но Том, сколько себя помнил, никогда не интересовался ни мужчинами, ни коллегами мужского пола. Что же изменилось на этот раз?                     Казалось, ответ лежал на поверхности: проект, ставший для них обоих частью чего-то важного.                     Для Тома — самым масштабным за всю фильмографию.       Для Люка — прорывным, спасшим его амбициозную натуру от побегушек с подносом от стола к столу в надежде на чаевые…                     За столько лет Тому довелось наблюдать воочию, как самый юный член их команды раскрепостился, раздался в плечах, перепробовал с десяток вариантов растительности на своём объективно красивом лице… И пусть это было занятно, Том не был падок на молодых.       Совсем наоборот.       Он давно устроил личную жизнь — никем не интересовался, ни на кого не засматривался; не находил в себе даже соблазна…                     Пока что-то не переклинило.                            Наверное, отправной точкой можно было считать интервью.       То самое, под грифом «эмбарго». Одно из первых в отношении секретного (только-только начатого!) проекта с римской «II» в названии. Ведь тогда Люк впервые продемонстрировал свою тактильность не просто в кругу знакомых, а под прицелом камеры и журналистских глаз. Без конца нахваливал Тома за преданность делу, а параллельно то приобнимал, то клал руку на колено или предплечье — докуда мог дотянуться…       Том так и не разобрался, было ли это ходом для прессы.       К тому моменту оба знали: секретный проект представит отношения будущего лорда Раттае и его сквайра в новом свете и, быть может, кто-то из PR-команды нашептал Люку «направление» для публичных бесед.              Однако теория эта быстро посыпалась.              Даже без микрофона Люк оставался собой: тактильным, улыбчивым, говорливым — что на людях, что наедине. И с того самого интервью тактильность его лишь возросла…       Возможно, «отправным» стало даже не интервью, а сам январь.       Аномально — со слов местных — прохладный и снежный, а вместе с ним и Люк — с его смеющимися глазами и густо краснеющим носом, переминающийся с ноги на ногу и растирающий ладони, пока они битый час материли такси на заметённой обочине.       Январь и Люк…       Этот замёрзший, усталый Люк, пробуждающий в Томе желание пустить на ветер свою именитую этику и отряхнуть, приобнять, отогреть…       Тревожные звоночки появились уже тогда.       Только вот со сменой сезонов ситуация лучше не сделалась. Время шло — тактильность росла в геометрической прогрессии, а поставить крест на общении вне работы оказалось… непросто.       Том по-прежнему не отказывался от ланчей и составлял компанию в самолёте, подставляя плечо, как подушку, иной раз на весь двухчасовой перелёт. Всё так же ловил на себе продолжительные взгляды. Приобнимал при встрече. Подвозил на арендованной машине, когда они, растянувшись на креслах-мешках, засиживались, обсуждая направление вечно меняющегося сценария.       Прихлёбывал из чужой кружки кофе — потому что ему предлагали.       Не убирал руки с чужого плеча — потому что ему позволяли…       И в какой-то момент обнаружил себя в незавидном положении: в равной мере предвкушая и опасаясь следующей встречи.       Люк начал всплывать в его сознании в любое время; рабочие часы, нерабочие… Люку в его голове было наплевать — он появлялся без спросу.       Том улыбался размытому лицу любимой дочери по видеосвязи, слал «обнимашки» её маме, и в то же время гнал куда подальше мысли о случайных касаниях в пабе прошлым вечером — установить природу которых не удавалось даже на трезвую голову.       Или же до шума в ушах начитывал в микрофон бесконечные строки текста в окружении обитых поролоном стен и вдруг как наяву чуял отголоски перечного парфюма с цитрусовой кислинкой — вечно тянущегося от запястий, но никогда не от шеи.       Отголоски, приносящие необъяснимо сосущую под рёбрами тоску по смеющимся глазам и крепким рукам, так часто хватающим Тома за плечи…       И хорошего во всём этом было ровным счётом ни-че-го.              

×××

                          Всё это напоминало игру в крестики-нолики с самим собой.       Исход почти всегда предрешён: любой ход обернётся твоей победой и твоим же проигрышем.                     Отдалиться Том не может.       Сблизиться больше — не даёт.              И весной, натерпевшись сполна, он выбирает альтернативу:       Отвлекаться.       «Играть» — но реже.       Он бегает, вдоль и поперёк изучив пражский центр и несколько парков; с головой — что буквально, что фигурально — ныряет в бассейн, наматывая круги, пока не откажет тело.       Работает на износ.       Тренируется на износ…       Но привычные методы снятия стресса работают вполсилы, а то и не работают вовсе — тут уж как повезёт. Да и Люк ситуацию проще не делает: шлёт приветы дочкам, с кем знаком лишь заочно, или же шлёт эксклюзивные видео из зала, где его отражение в майке поигрывает набухшим бицепсом.       Том, наверное, сам виноват: границы надо было отстаивать, когда они впервые обменялись контактами.       Или именами.       Или даже рукопожатиями.       Ох если бы он только знал…       

×××

                          Вместе с плаваньем и бегом он вываливает эмоции на бумагу.       Пишет в стол: не для публики и точно не для обсуждений.       За ним по пятам бродит паранойя — любой знакомый угадает в его образах молодого коллегу с выразительным изломом бровей и буффонадным чувством юмора…       К моменту, когда Том узнаёт, как будут строиться отношения их персонажей, он начинает не на шутку тревожиться. Это отнюдь не первый его роман, сыгранный «на сцене», но из-за того, что творится на душе, думать о нём Тому сложно как никогда.       Строчки в сценарии кажутся живыми, особенно чувственными, личными — вопреки мокап-шлемам с торчащими микрофонами и костюмам из лайкры, придающим отыгрышу неизменный оттенок комичности.       Сил у него становится всё меньше.       С приближением «судного дня» Том крепче цепляется за спасательный круг — свой золотой оберег на безымянном пальце. Бросает привычку снимать его на тренировках, словно надеясь — чем больше тот будет мозолить глаза, тем меньше Том сможет уделять внимания всему остальному…       За ночь до «судного дня» он долго-долго вчитывается в сценарий. Удивительно небольшой, сухой, почти телеграфный — размером в одну страницу.       Мнёт переносицу, представляя уже сейчас:              

             «ИНТ. ВЕЧЕР»

            «кровать, камин, две фигуры плечом к плечу на одной кровати»

             (атмосфера: мрачная, волнительная)»

                           На кону многое. Чувства бурлят.                     

            «Строки текста (говорить из которых предстоит мало, но действовать — наоборот)»

                           В сотый раз пробежавшись по строчке «дёргает щеколду, разворачивается, решительно целует», Том сминает лист в комок и кладёт на тубму.                     Не рвёт.       Не швыряет.       Не спускает в унитаз.       Просто прячет с глаз долой.                     Как будто строчки, уже отпечатавшиеся на изнанке век, так просто сотрутся из памяти…                          

×××

                                      Годами выстроенный режим его не подводит, и ночью он беспробудно спит до сигнала будильника, а утром, к чертям послав свои опасения, вызывает такси и едет в студию.       Всё это даётся ему легко.              

      Он — актёр.

      Оставлять за кулисами личное — его работа.

                    И это единственное, в чём удаётся найти утешение, ведь тот день отмечает начало его конца.                     Это настолько, чёрт возьми, поэтично, что пару вечеров спустя оказывается накарябанным в блокноте среди прочих мыслей и идей. Только в отличие от красивых слов на деле же красивого не выходит ничего…       Выразительные губы на ощупь и вкус оказываются точь-в-точь как он ожидал: как губы, которые хочется поцеловать.       Разочароваться невозможно.       Ханс в исполнении Люка целуется умело и отчаянно, словно пытаясь надышаться перед смертью.       Что из этого — роль, что из этого — сам Люк в моменте понять на удаётся.       И Том не пытается. Лишь плотнее жмурит глаза, вживаясь в роль — окружённый направляющими командами и штативами...       К счастью, поцелуями постановщики остаются довольны с первого дубля, и команда аплодирует их искренности — как аплодировали они и Кристине, и Кэти — а Люк на «кровати» из матраса для каскадёрских трюков смотрит на него снизу вверх.       Смотрит улыбчиво и словно бы восхищённо, незаметно (для всех, кроме Тома) заливаясь румянцем. И румянец его в тот момент пахнет перцем и цитрусом…       Том — настоящий профессионал (да и как за столько лет им не станешь?), в тот день ему даже не приходится убеждать себя, что никто ничего не заподозрил. Под конец рабочего дня он жмёт руки всем без исключения и с честными глазами отмазывается от посиделок в баре.       Планы. Дела. Устал…       Хоть впереди последний рабочий день, а за ним — особенно тяжкие выходные. Девочки заболели, визит домой пришлось отменить, и Том понимает уже сейчас: выходные наедине с самим собой дадутся ему тяжело.       Однако же команде об этом знать необязательно.                    

×××

                          За час до закрытия студии Люк находит его на крыше — на островке спокойствия с видом на пражские горизонты.       Приносит с собой крошечные бумажные стаканчики с чаем и составляет компанию в ожидании распечаток, пока Том зачем-то под сочувственные кивки делится про заложенные носы и постельный режим до середины грядущей недели…       На предложение отметить столь важный майлстоун, когда разговор возвращается к работе, он кивает до того, как успевает осознать, во что своим согласием ввязывается.                           — Ты, я. Пиво. Никого лишнего.                     Горячая ладонь ложится между лопаток и, не задерживаясь, поглаживает — жестом не подозрительным, но и не профессиональным.       В голове у Тома тикает таймер: спасительное временное окошко, когда отказаться будет ещё уместно, но таймер всё тикает и тикает — даже когда такси уносит его в направлении съёмной однушки.       Он мог, нет       Должен был поступить правильно.       Он обязан был пресечь на корню контакты за пределами работы… И всё же вдогонку летит сообщение. В стиле Люка — непринуждённое, с лёгкой чудинкой — и Том улыбается сам себе:                           «рукопожатие, крендель, две кружки пенного»                     А следом, запоздав ровно на минуту, приходит… оно:                                 «Первый сценический поцелуй. Было здорово, Томми. До сих пор под впечатлением.»             «💋»                            И занесённый палец отступает со строки набора…       Глупая картинка обретает ощущение, вкус и даже запах, и Том, не давая себе забыться, открывает быстрый набор в телефонной книге.       Заспанный, гнусавый голосок и независимо от времени радостное «Па-апа!» отрезвляет похлеще контрастного душа.       Ведь если ничего другого не работает — крайняя мера на то и крайняя, что не подводила ещё никогда…       

×××

                    Силы его истощены до предела.       Том это знает.       Ведь к вечеру субботы он больше не пытается. Он устал...       Сдулся.       Сдался.       В какой-то момент внутри него что-то, треснув, обрывается, и тогда он снимает кольцо, кладёт в задний карман спонтанную покупку, которую за пределами Лондона ни разу не совершал (и до сих пор не верит, что в порыве решимости совершил).       Глянцевый квадратик в кармане джинсов по ощущениям весит не меньше тонны, но в голове и на пальце — неожиданная лёгкость.       Он не ищет оправданий; не пытается объясняться с самим собой.       Эта стадия: смирение.       Какая она по счёту — чёрт бы его помнил.       Он бреется, не поднимая глаз выше нижней трети своего отражения в зеркале, отпаривает футболку, пальцами тушует по шее парфюм и, заказав машину, оставляет забывает на тумбе мобильный.       Он не знает, чем кончится этот вечер. Но его уже не заботит.       Ведь стадия смирения — заключительная.                     За ней — полная решимости неизвестность с нотками пены и хмельной горчинки, звоном кружек и бархатистого смеха.       Смирение в тот вечер: стучащая в висках музыка из колонок, чешский говор на фоне, полупьяная лёгкость в голове и рука с несошедшим отпечатком кольца, то и дело под столом находящая колено и хоть бы раз встречающая сопротивление…       Смирение позже: отсутствие укола совести от мажущих вскользь поцелуев на углу в ожидании такси.       Смирение: ладони, нетерпеливо лезущие под футболку и в джинсы. Колючий подбородок, обладатель которого бормочет на ухо что-то невообразимо пошлое, отчего жар захлёстывает с головы до ног даже в ночной прохладе.       И после уже как в замедленной съёмке — белые простыни и белозубая улыбка, надрывающая алюминиевый конверт; марево звуков, касаний. Крепкие бёдра, бледные икры на плечах…       И никаких вопросов.       Ни до, ни после.                    

×××

                          Тома затягивает в воронку.       Съёмная квартира недалеко от студии, выезжать из которой следующие полгода им приходится с разницей в несколько минут. Общий гель для бритья, в спешке перепутанные футболки. Паранойя от въедливых взглядов коллег. Перестройка границ. Непростой разговор, расставивший точки над i с чашкой чая на кухне…       Люк хоть и молод, но точно не глуп: он не настаивает, не спорит — принимает всё как есть, ведь в таком положении особо не поторгуешься.       Нежность и громкий секс никуда не исчезают, но новизна со временем превращается в пусть и нескучную, но рутину, а рутина приходит со списком правил:       Рот — на замок, руки — при себе.       Профессионализм — на первом месте везде, где число присутствующих превышает цифру два.       На коже — без следов, на людях — без касаний.       И главное: никаких прозвищ и статусов…       Золотой оберег, потерявший свою силу, скоро возвращается на палец. Традиция проводить выходные с семьёй остаётся неизменной, хоть теперь и сопровождается несмываемым чувством вины.       У этой вины есть имя, есть запах. Есть съёмная квартира и планы остаться жить в Праге…       И избавиться от неё Тому не удаётся.       Она рядом всегда.       Пять дней и ночей в неделю.       На работе и дома.                     Паранойя отступает лишь когда проект готовится увидеть свет, а команда на нервах настолько, что, можно подумать, никому уже не до сплетен.       К тому моменту Том убеждён: у них всё расчётливо и по возможности справедливо. Пока оба участника соблюдают правила — всё схвачено.       Всё по плану.       Всё идёт по плану.       До тех пор, пока правила не нарушатся, и кто-то не решит, что быстренький минет в подсобке студии — затея беспроигрышная, и под смущённые восклицания коллег не убедится в обратном…       И тогда паранойя возвращается       с новой силой.