Деревянная птичка

You were dancing through the lightning strikes

Sleepless in the onyx night

But now the sky is opalite

Taylor Swift, Opalite

Фадиме проснулась ещё даже до рассвета от того, что за окном кричали чайки. Брюнетка лежала в своей постели, глядя в потолок, и чувствовала, как вчерашнее осознание пульсирует где-то под рёбрами — горячо, навязчиво, не давая покоя. Вчера она поняла. Вчера бывшая Кочари сказала это себе в темноту, впервые за всю жизнь. Я люблю его. И теперь эти слова жили в ней, дышали, требовали выхода, но она не знала, как выпустить их наружу. Она перевела взгляд на подоконник в гостиной — оттуда, из-за приоткрытой (видимо, не плотно закрыла накануне) двери, виднелся маленький деревянный силуэт. Птичка. Та самая, с кривоватым крылом, которое маленький Исо когда-то не смог вырезать ровно. Девушка смотрела на неё и думала о том, что эта птичка была о прошлом. О надежде. О том, что она выживет. Но она уже выжила. Она жила. И теперь ей нужно было что-то другое. Фадиме закрыла глаза и попыталась вспомнить вчерашний день. Как они танцевали хорон — её рука в его руке, его ладонь на её талии, их взгляды, встретившиеся через весь круг. Как он держал её за руку в машине — просто, спокойно, будто это было самое естественное движение в мире. Как поцеловал её в лоб в прихожей, когда они вернулись домой — медленно, осторожно, будто она была чем-то хрупким и бесценным. Каждое его прикосновение отдавалось в ней дрожью. Каждый его взгляд заставлял сердце биться быстрее. И это было невыносимо. Не потому что ей было неприятно — а потому что это было слишком хорошо. Потому что она не знала, как быть с этим теплом, которое разливалось по венам, стоило ему оказаться рядом. Девушка села, откинула одеяло. Ноги сами понесли её к окну. Море было серым, тяжёлым, с белыми барашками волн — ветер, видимо, разыгрался за ночь. Где-то на горизонте маячил рыбацкий катер, маленькая точка в бесконечности. Всё как всегда. И всё иначе. Она думала о том, как он смотрел на неё вчера. Как его взгляд не отпускал, как он искал её глазами среди десятков людей, как улыбался, когда находил. И это пугало её больше, чем всё, что было раньше. Потому что его терпение, его готовность ждать, его способность просто быть рядом — всё это говорило о чём-то таком, чему она не могла довериться. Не умела. Оделась она медленно, как делала это уже много недель — выбирая вещи, которые нравились ей, которые сидели по фигуре, в которых девушка чувствовала себя красивой. Те самые джинсы, что купила с Джансу. Водолазка белого цвета и наверх мягкий серый свитер, облегающий её изгибы. Волосы она не стала укладывать — так и оставила пряди, довольно мило торчащие в разные стороны. Фадиме смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Не ту, что стояла перед ним, — она знала эту девушку, привыкла к ней. А ту, что чувствовала. Ту, что боялась. Ту, что любила и не знала, что с этим делать. Она вышла на кухню. В доме было тихо. Свет на кухне горел — жёлтый, мягкий, отбрасывающий длинные тени на стены. Исо стоял у плиты, наливал чай в две кружки — её любимую, с отбитой ручкой, и свою, новую, которую она так и не привыкла видеть в его руках. Услышав шаги, обернулся. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки — или от простыни, она не знала. Но когда он увидел её, лицо его изменилось. Улыбнулся — той самой медленной, тёплой улыбкой, от которой сердце сбивалось с ритма, а мысли путались, как запутанные нитки. — Доброе утро, — сказал он. Голос его был низким, чуть хриплым от долгого молчания. — Доброе. Брюнетка села за стол, взяла кружку. Сделала глоток. Чай обжёг губы, но она не почувствовала. Внутри всё кипело, требовало выхода, а она не знала, как выпустить это наружу. Как сказать. Как сделать первый шаг. Как быть той, кто не боится. Парень сел напротив. Смотрел на неё — терпеливо, выжидающе. Как всегда. Как будто у него было всё время мира. Как будто он мог сидеть так вечно. И это спокойствие, эта его способность просто быть рядом, ничего не требовать, ни на чём не настаивать — это сводило её с ума. — Ты какая-то... — начал Исо. — Я нормальная, — оборвала девушка. — Не сказал бы. — А я говорю. Он поднял бровь, но промолчал. Фадиме знала, что он ждёт. Он всегда ждал. Ждал, когда она перестанет вздрагивать при его прикосновениях. Ждал, когда она сама возьмёт его за руку. Ждал, когда она сама поцелует его в щёку перед сном. Ждал, когда она будет готова. И это ожидание, эта бесконечная, почти святая готовность ждать — это бесило больше всего. Потому что она не знала, как быть с тем, кто не требует. Не знала, как быть с тем, кто не нападает. Не знала, как быть с тем, кто просто сидит напротив, смотрит и ждёт. Девушка смотрела в кружку, водила пальцем по ободку, собирая несуществующие капли. Тишина между ними становилась плотной, почти осязаемой, давила на уши, заставляла её сжимать кружку крепче, будто это могло удержать её на месте. — Фадиме, — сказал он тихо. Голос его был ровным, без капли давления, но в этом спокойствии было что-то, что заставляло её внутренности сжиматься в узел. — Что случилось? Она подняла глаза. И встретилась с его взглядом — тёплым, внимательным, без капли осуждения. И это было хуже всего. Потому что если бы он злился, если бы требовал, если бы нападал — она знала бы, что делать. Она умела защищаться. Умела строить стены. Умела бить в ответ. А он просто смотрел, ожидая. — Ничего. — Не ври. В его взгляде мелькнуло беспокойство — не то, которое бывает, когда человек просто спрашивает из вежливости, а настоящее. Глубокое. Такое, от которого хотелось спрятаться, провалиться сквозь землю, стать невидимкой. Он смотрел так, будто видел её насквозь — все её страхи, все её сомнения, всю ту панику, что копилась в груди с самой ночи. — Я не вру, — повторила девушка, но голос прозвучал неубедительно даже для неё самой. — Ты сидишь, смотришь в одну точку. — Он говорил спокойно, без нажима, но каждое слово падало тяжело. — Я спрашиваю — ты огрызаешься. Что-то случилось. — А что должно случиться? — Голос девушки прозвучал резче, чем она хотела. Слова вылетали сами, горячие, колючие. — Жизнь продолжается. Всё как обычно. — Не как обычно. — А как? — Ты сама знаешь. Он смотрел на неё. Ждал. Опять ждал. — Что ты на меня смотришь? — вырвалось у неё. Голос дрожал, срывался, но она не могла остановиться. Слова вылетали сами, горячие, как раскалённые угли, которые она держала в груди всё это утро. — Вечно ты смотришь. Вечно ждёшь. Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я слепая? — Фадиме... — Что? — Брюнетка встала, уперев руки в стол, нависая над ним. — Что ты хочешь от меня услышать? Что я наконец скажу то, что ты ждёшь? Что я упаду к твоим ногам и скажу, какой ты замечательный? Какой терпеливый? Какой идеальный? — Я ничего от тебя не жду. — Врёшь! — Она ударила ладонью по столу, и кружки подпрыгнули, чай расплескался по скатерти. — Все вы ждёте! Твоя мать ждала, что я стану хорошей невесткой. Твой дядя ждал, что я умру. А ты — ты ждал, что я забуду. Что я прощу. Что я перестану быть той, кем была, и стану той, кем ты хочешь меня видеть. Идеальной женой Фуртуна, которая будет молчать и улыбаться. Он медленно поднялся. Лицо его было спокойным — слишком спокойным, и это бесило ещё больше. Но она видела, как напряглась челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. — Ты правда так думаешь? — А что мне думать? — Она шагнула к нему, чувствуя, как внутри всё горит, как слёзы подступают к глазам, но не позволяя им пролиться. — Ты — Фуртуна. Твоя семья убила моего отца. Твоя мать отрезала мне волосы. Твой дядя хотел меня убить. Ты похитил меня, держал взаперти в горах, связанную, как животное, смотрел, как я мучаюсь, и ждал. Ты всегда ждал. — Я ждал, потому что... — Что? — Она повысила голос, почти сорвалась на крик. — Потому что ты хотел, чтобы я сама к тебе пришла? Чтобы я сама сказала, что ты не такой, как они? Что ты другой? Что ты лучше? Что ты заслуживаешь прощения? — Я другой! — Да? — Она усмехнулась, криво, зло, с такой горечью, что у него перехватило дыхание. — А кто похитил меня? Кто держал меня в горах, связанную, с кляпом во рту? Кто смотрел, как его мать отрезает мне волосы? Кто молчал, когда его дядя говорил, что меня надо убить? Кто? — Фадиме... — Кто?! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Ты! Ты всё это сделал! И теперь сидишь, смотришь на меня этими своими глазами и ждёшь! Ждёшь, что я скажу, что всё в порядке! Что я простила! Она ударила его в грудь кулаком. Не сильно, но он всё равно отшатнулся. Она ударила снова. И снова. Каждый удар был словом, которое она не могла сказать. Каждый удар был страхом, который она носила в себе месяцами. Каждый удар был защитой, которой она училась всю жизнь. — Ты молчал! — кричала она, колотя его в грудь. — Ты всегда молчал! Смотрел и молчал! И ждал! Ждал, что я забуду! Что я прощу! Что я скажу «спасибо» за то, что ты меня не убил, как сделали бы остальные! Спасибо за то, что ты не такой, как они! Спасибо, что ты просто ждал, пока я сломаюсь! Он схватил её за запястья. Крепко, но не больно. Остановил её руки. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он не отпускал. Дёрнулась снова — безуспешно. — Отпусти меня! — закричала Фадиме, чувствуя, как слёзы всё-таки потекли по щекам, как ненавистная слабость накрывает её с головой. — Отпусти, слышишь?! — Нет, — сказал он. Голос его был низким, хриплым, но твёрдым. — Не отпущу. — Я сказала — отпусти! — Ты закончила? Она замерла. Дышала тяжело, часто, чувствуя, как его пальцы сжимают её запястья, как его дыхание касается её лица, как его взгляд прожигает насквозь. — Ты закончила? — повторил он тихо. — Нет, — выдохнула девушка. — Я не закончила. Она рванулась, пытаясь освободиться, но он держал крепко. Тогда она сама шагнула вперёд — так близко, что они почти касались друг друга грудью. — Ты думаешь, я не знаю? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты думаешь, я не понимаю, что ты ждал? Ты ждал, что я сама захочу к тебе прикоснуться. Что я сама захочу тебя поцеловать. Чтобы я была должна тебе. Чтобы я всю жизнь помнила, какой ты хороший. Какой терпеливый. Какой не такой, как они. Он смотрел на неё. В его глазах что-то изменилось — боль, которую она видела раньше, смешалась с чем-то другим. С гневом. — Ты хочешь знать, что я ждал? — спросил он, и голос его прозвучал ниже, чем когда-либо. Она не ответила. — Я ждал, пока ты перестанешь смотреть на меня как на врага. Я ждал, пока ты перестанешь вздрагивать, когда я вхожу в комнату. Я ждал, пока ты перестанешь просыпаться по ночам от кошмаров, в которых моя мать отрезает тебе волосы. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. — Я ждал, пока ты сама захочешь ко мне прикоснуться, — продолжал он, и каждое слово падало тяжело, как камень. — Потому что я не хотел, чтобы ты делала это из страха. Или из благодарности. Или потому что я тебе что-то должен. Я хотел, чтобы ты сделала это, потому что сама захотела. Потому что ты готова. — Исо... — Я ждал, потому что я сделал тебе больно. — Он отпустил её запястья, отступил на шаг. — Я похитил тебя. Я позволил матери сделать то, что она сделала. Я не остановил дядю, когда он говорил, что тебя надо убить. Я сделал тебе больно, Фадиме. И я хотел, чтобы ты сама решила, прощать меня или нет. Она молчала. Слова застряли в горле, не желая выходить. — Я не ждал, что ты скажешь «спасибо», — сказал он тихо. — Я ждал, что ты когда-нибудь перестанешь бояться. И знаешь что? Я бы ждал и дальше. Год. Два. Десять лет. Не потому что я святой. Не потому что я жду, когда ты упадёшь к моим ногам. А потому что я люблю тебя! Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. — Я люблю тебя, — повторил он. — Я не знаю, когда это началось. Может, в тот день, когда ты вцепилась в мою руку и не отпускала. А может, позже. В школе, когда ты послала меня в первый раз. В университете, когда я видел тебя в коридорах. В нашем доме, когда ты впервые улыбнулась мне утром. Я не знаю. Я знаю только, что ты — это всё для меня. И я не хочу, чтобы ты была со мной из страха. Не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга. Не хочу, чтобы ты была со мной, потому что я ждал. Я хочу, чтобы ты была со мной, потому что сама этого хочешь. — Я... — Если ты хочешь, чтобы я ушёл — скажи. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Если хочешь развода — я подпишу любые бумаги. Если хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни — я исчезну. Прямо сейчас. Потому что я не хочу быть тем, кто решает за тебя. Никогда больше. Он развернулся и пошёл к выходу. Дверь открылась с глухим щелчком, и холодный утренний воздух на секунду ворвался в прихожую, прежде чем створка мягко закрылась за ним. Слишком мягко. Слишком спокойно. Без хлопка, без крика, без звона. Просто щелчок замка — и тишина. Фадиме осталась стоять посреди кухни. Сердце колотилось где-то в горле, отдавалось в висках, заглушало все звуки. Руки дрожали так сильно, что она сжала их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. В ушах всё ещё звенел её собственный крик — слова, которые она выкрикивала, как удары, каждое из которых должно было попасть в цель. И они попали. Она смотрела на закрытую дверь и не могла пошевелиться. Он ушёл. Она сказала ему всё это — и он ушёл. Брюнетка медленно опустилась на стул, чувствуя, как ноги отказываются держать. Провела рукой по лицу — щёки были мокрыми. Она даже не заметила, когда начала плакать. Слёзы текли сами, неудержимо. В голове крутились его последние слова. Я люблю тебя. Я бы ждал и дальше. Год. Два. Десять лет. Фадиме закрыла лицо руками и замерла. Внутри неё было пусто. Не потому, что она ничего не чувствовала — а потому, что не осталось ничего, что могло бы защитить. Стены, которые она строила годами, кирпич за кирпичом, с того самого момента, как умерла мать — они рухнули. Не сегодня. Не вчера. Они рушились давно, трещина за трещиной, с каждым его взглядом, с каждым его прикосновением. А сегодня, в эту минуту, когда она кричала и била, рухнула последняя. Та, которую она считала неприступной. Та, за которой прятала самое главное — свой страх. Свою слабость. Свою любовь. Она попыталась построить новую. Хотя бы маленькую, хотя бы временную, чтобы перевести дух, чтобы собраться, чтобы не чувствовать эту пустоту. Не получилось. Камни не держались. Стена не росла. Всё, что она умела, всё, что спасало её годами — всё перестало работать. Фадиме встала. Ноги не слушались, подкашивались, но она заставила себя идти. К двери. В коридор. К выходу. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла не по твёрдому полу, а по зыбкому песку, который утягивал её вниз. Она открыла дверь. Исо сидел на крыльце, обхватив голову руками. Плечи его были напряжены, спина сгорблена — она никогда не видела его таким сломленным. Услышал шаги, поднял глаза. Лицо его было бледным, под глазами залегли глубокие тени, и на щеках — она видела это даже в полумраке — следы слёз. — Ты... — голос её сорвался. Она села рядом, чувствуя, как дрожат колени. — Ты не ушёл. — Не смог. Они сидели молча какое-то время. — За что? — спросила она вдруг. — Что? — За что ты меня любишь? — Голос её дрожал, срывался, но она не могла остановиться. Слова вылетали сами, но теперь это были не камни, а вопросы, которые она носила в себе всю жизнь. — Я только что сказала тебе такие слова... Я ударила тебя... Я... — она сглотнула. — За что? Парень повернулся к ней. Смотрел долго, изучающе, будто видел её впервые. Или будто хотел запомнить каждую чёрточку, каждую тень на её лице. — А разве любят за что-то? — спросил он тихо. Девушка замерла. — Я думала... — начала она и замолчала. Что она думала? Что любовь нужно заслужить? Что её дают только тем, кто достаточно хорош, достаточно удобен, достаточно тих? Что её отнимают, если ошибаешься? Что это — награда, которую можно потерять? — Я не знаю, как это объяснить, — сказал он. — Я не знаю, почему я люблю тебя. Не за то, что ты красивая — хотя ты безумно красивая. Не за то, что ты умная — хотя ты умнее меня. Не за то, что ты смелая — хотя ты смелее любого, кого я знаю. Я просто... — он запнулся, подбирая слова. — Я смотрю на тебя и чувствую, что без тебя не могу. Как без воздуха. Как без воды. Как будто ты всегда была здесь, просто я не сразу понял. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. — Я люблю тебя за то, что ты не сдаёшься, — продолжал он. — За то, что ты колючая, злая, неудобная, упрямая. За то, что ты не прощаешь просто так, потому что прощение для тебя — это не слова, а поступки. За то, что ты борешься. За то, что ты боишься, но всё равно идёшь. — Я надавила на твоё больное. — Знаю. — Я сказала, что ты как они. — Знаю. — Я... Исо взял её за руку. Пальцы его были тёплыми, и это тепло разлилось по её ладони, по запястью, по всему телу. — Я знаю всё, что ты сказала, — сказал он тихо. — И ты была права. Во всём. Я сделал тебе больно, и я буду помнить об этом всю жизнь. Не потому, что ты мне напомнила. А потому что это правда. Девушка смотрела на него. Слёзы снова текли по щекам, но она не вытирала их. — Но это не всё, что я из себя представляю, — продолжал он. — И ты это знаешь. Иначе не сидела бы здесь. Она молчала. Потому что Исо был прав. Если бы он был только тем, кем она его назвала — похитителем, трусом, одним из них — она бы не сидела здесь. Фадиме бы не искала его. Она бы не плакала. Она бы не... — Я люблю тебя, — проговорил он. — Не потому что ты идеальная. А потому что ты — ты. И я не хочу, чтобы ты была со мной из страха. Не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга. Не хочу, чтобы ты была со мной, потому что я ждал. Я хочу, чтобы ты была со мной, потому что сама этого хочешь. Она смотрела на него. Долго. Очень долго. Новую стену построить так и не получилось. И в этой пустоте, где раньше были кирпичи, бетон, колючая проволока, теперь было совершенно другое. — Я хочу, — прошептала она. Голос её дрожал, но слова были твёрдыми. — Я хочу быть с тобой. Не из страха. Не из благодарности. Потому что я... — она запнулась, сглотнула. В горле стоял ком, но она заставила себя говорить. — Потому что я люблю тебя. Исо замер. — Ты... — Я люблю тебя, — повторила она. — Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как это — любить и не бояться. Я не знаю, как быть той, кто не убегает, не бьёт первой, не прячется за колючками. Но я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты уходил. Никогда. Он смотрел на неё. В его глазах таяла боль, сменяясь чем-то другим — тёплым, глубоким, пугающим в своей силе. Она видела это чувство, но теперь не боялась. Теперь она узнавала его. Потому что оно жило в ней самой. — Я никуда не уйду. Она взяла его лицо в ладони. Щёки его всё ещё были немного мокрыми. — Прости меня, — сказала она. Голос её дрожал, срывался. — Я... я не знаю, как это объяснить. Может, потому что когда я делаю больно другим, мне не больно. Это всегда так работало. Всегда. Она смотрела на него. — Я не знаю, смогу ли я больше никогда к этому не прибегать, — сказала она. — Это... это всё, что я умею. Это моя защита. Я строила её всю жизнь. Но я постараюсь. Я правда постараюсь. Потому что ты... ты не заслуживаешь этого. Он смотрел на неё. Молча. Потом положил на ее щёки руки, вытер слёзы большими пальцами. Его ладони были тёплыми, шершавыми, пахли почему-то деревом. — Я знаю, — сказал парень. — Я знаю, что ты постараешься. Фадиме смотрела на него снизу вверх. На его глаза — такие светлые, что в полумраке казались почти прозрачными. На его губы, чуть приоткрытые, на его щёки, всё ещё мокрые от её слёз. Она сама потянулась к нему. Поцелуй был неуверенным сначала — будто девушка боялась, что он отстранится, боялась, что это неправильно, боялась, что он всё ещё злится. Губы её едва касались его губ, пробуя, спрашивая, боясь. Но он ответил. Не напором, не требованием — просто прижал её к себе крепче, и она почувствовала, как его руки дрожат — уже не от сдерживания, а от облегчения. Исо целовал её медленно. Осторожно. Так, будто они никуда не торопились. Его губы двигались по её губам мягко, нежно, и она чувствовала, как внутри неё тает последний лёд, как расслабляются плечи, как перестают дрожать руки. Его пальцы скользнули по её щекам, по скулам, по губам. Она перехватила его руку, задержала на секунду, прижалась к ней щекой. Потом взяла его ладонь, перевернула и поцеловала в центр — туда, где хранилось тепло его рук. Он выдохнул. Тихо. Сдавленно. — Фадиме, — сказал он. — Что? — Ты... — Да. Она сама потянулась к нему снова. На этот раз поцелуй был другим. Не осторожным, не спрашивающим. Она вцепилась в его волосы, притягивая ближе, словно боялась, что он исчезнет, если отпустит. Пальцы её запутались в светлых прядях, сжимали, тянули, заставляя его наклонить голову, чтобы целовать глубже. Он застонал — тихо, сдавленно, и этот звук отдался где-то глубоко внутри неё, заставил сердце биться быстрее. Его руки скользнули ей на талию, сжимая, прижимая к себе так сильно, что она чувствовала каждый вздох, каждый удар его сердца. Пальцы его впились в ткань свитера, смяли её, притягивая ближе — так, что между ними не осталось пространства. Она чувствовала жар его тела даже через одежду. Он целовал её так, будто боялся, что это в последний раз. Губы его стали настойчивее, но не грубыми — они двигались быстрее, глубже, смакуя каждое прикосновение. Девушка отвечала тем же, кусала его нижнюю губу, тянула на себя, и он выдохнул ей прямо в рот, горячо, прерывисто. Его язык скользнул по её губам, проник внутрь, и она застонала — не сдержалась. Руки её скользнули с его волос на плечи, сжали их, вцепились ногтями. Исо дёрнулся, прижал её к себе ещё сильнее, и она почувствовала, как его пальцы зарылись в ткань свитера. Они не заметили, как оказались в его комнате. Пахло им — смесь дерева, чая, моря и его парфюма. Кровать была не застелена, на стуле около шкафа лежала его рубашка — та самая, что была на нём вчера на празднике. Свет восходящего солнца пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене длинную бледную полосу. Парень оторвался от её губ. Дышал тяжело, прерывисто. Смотрел на неё — глаза его потемнели, зрачки расширились. Она видела, как тяжело вздымается его грудь, как напряжены мышцы плеч, как сжаты кулаки, будто он боялся коснуться. — Ты уверена? — спросил он. Голос его был низким, хриплым, срывающимся. — Абсолютно. Фадиме взяла его руку, поднесла к своей щеке. Провела его пальцами по скуле, по губам. Он смотрел на неё, не дыша. Она перехватила его запястье, развернула ладонь и медленно, не отрывая взгляда, поднесла его руку к своим волосам. Исо замер. Пальцы его застыли в сантиметре от её головы. Она чувствовала тепло, исходящее от его ладони, чувствовала, как дрожат его пальцы — мелко, едва заметно. — Можно? — выдохнул он. — Ты лучше не отвлекайся. Парень улыбнулся — той самой медленной, тёплой улыбкой. И опустил ладонь на её волосы. Пальцы его скользнули по прядям медленно, осторожно, будто он боялся сделать больно. Исо гладил, перебирал, касался кончиками пальцев её висков, затылка, спускался к шее, снова возвращался к волосам. Девушка закрыла глаза, чувствуя его прикосновения — и впервые за долгое время не боялась. — Я так долго этого ждал, — прошептал он. Она открыла глаза. Посмотрела на него. — Чего? — Этого. — Он снова провёл пальцами по её волосам. — Твоего полного доверия. Она положила руку на его шею и притянула к себе. Поцеловала снова — медленно, глубоко, чувствуя, как его руки скользят по её спине, как пальцы впиваются в ткань свитера, как он дрожит. — Я здесь, — шепнула она ему в губы. — Я не уйду. Она поцеловала его снова. Его пальцы нашли край её свитера, потянули вверх. Она подняла руки, позволяя снять его. Ткань скользнула по коже, упала на пол. Он замер. Смотрел на неё — на плечи, на ключицы, на тонкую ткань, которая оставалась на ней. Провёл пальцами по её плечам, спустился к рукам. Кожа девушки горела там, где он касался. — Не отвлекайся, — повторила Фадиме. Он улыбнулся. Провёл пальцами по прядям — медленно, осторожно, будто боялся сделать больно. Каждое прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от них по спине пробегали мурашки, а дыхание сбивалось. Она закрыла глаза, чувствуя его пальцы, его дыхание на своей щеке, его тепло, которое проникало сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь все преграды, которые она когда-либо строила. И впервые за долгое время — не боялась. Его губы скользнули по её шее, по ключицам прямо поверх ткани — мягко, почти благоговейно. Он целовал её так, будто она была чем-то хрупким и бесценным, будто боялся сломать одним неверным движением. Она выдохнула, запрокидывая голову, открывая ему доступ к шее, и почувствовала, как его пальцы дрожат, когда они коснулись края её водолазки. — Не бойся, — шепнула она. — Я не боюсь. — Тогда покажи. Он снова поцеловал её — на этот раз настойчивее, но всё ещё осторожно. Его язык скользнул по её губам, проник внутрь, и она застонала — тихо, сдавленно. Он замер на секунду, будто проверяя, не переступил ли границу. Она почувствовала это. — Исо, — выдохнула она, отстраняясь. — Что? — Ты опять ждёшь. — Я... — Я не хочу, чтобы ты ждал. Она взяла его за руки. Пальцы его были горячими, чуть влажными от волнения. Она сжала их, провела по своей талии, поднимая край оставшейся вещи. — Я хочу, чтобы ты коснулся меня. Не бойся. Он смотрел на неё. В глазах его был вопрос, надежда, страх. Она видела, как он сдерживается, как напряжены мышцы, как дрожат руки. Фадиме закатила глаза и сама стянула водолазку через голову, не дожидаясь его помощи. Ткань скользнула по коже, на секунду застряла в волосах, и она услышала, как он выдохнул — прерывисто, шумно. Девушка шагнула к нему сама. Обвила руками его шею и поцеловала — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Он ответил, и на этот раз в его поцелуе не было осторожности. Только страсть и напор, от которых у неё подкосились ноги. Её ладони скользнули на его грудь, нащупали пуговицы рубашки. Она расстёгивала их быстро, торопливо, сбиваясь, ругаясь сквозь зубы, когда пальцы не слушались. — Давай я, — выдохнул он, перехватывая её руки. — Нет. — Фадиме... — Я сказала — нет. Я сама. Она справилась. Пуговицы поддались одна за другой, и рубашка упала на пол. Девушка провела ладонями по его груди, чувствуя, как напряжены мышцы, как бьётся сердце где-то под рёбрами. Он замер, не дыша. Она прижалась к нему всем телом. Кожа к коже. Исо выдохнул — громко, сдавленно, и руки его наконец-то скользнули ей на спину, сжимая, прижимая к себе так сильно, что она почувствовала каждый удар его сердца. — Иди ко мне, — сказал он. — Я уже здесь. Он подхватил её на руки, и она обвила ногами его талию, чувствуя, как его пальцы впиваются в её бёдра, как он несёт её к кровати, как падает вместе с ней на прохладную простыню. Парень навис над ней, опираясь на руки, глядя сверху вниз. В глазах его было столько всего, что она не могла прочитать — только чувствовала. Страсть, которую он сдерживал всё это время. Нежность, которую она не замечала раньше. И что-то ещё — глубокое, тёмное, пугающее в своей силе. — Ты красивая, — сказал он. — Я знаю. — И самоуверенная. — Я в курсе. Парень улыбнулся. Наклонился, и его губы снова нашли её губы — на этот раз медленно, глубоко, смакуя каждое прикосновение. Его руки скользили по её телу, изучая, запоминая, и она отвечала тем же — водила ладонями по его спине, по плечам, по груди, чувствуя, как он вздрагивает под её пальцами, как напрягаются мышцы, когда она касается особенно чувствительных мест. Она перевернулась, оказавшись сверху. Он удивлённо выдохнул, и Фадиме увидела в его глаза вопрос. — Я сказала — хватит ждать, — сказала она. — Теперь моя очередь. Исо улыбнулся. Она села на него сверху, чувствуя, как напряглись его бёдра под её коленями, как его руки скользнули по её талии, замерли, не решаясь двинуться дальше. Девушка видела его глаза — тёмные, расширенные, смотревшие на неё снизу вверх с таким выражением, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Он лежал под ней, не двигаясь. Пальцы его лежали на её бёдрах — горячие, чуть дрожащие. Она чувствовала, как он сдерживается, как напряжены мышцы его живота, как тяжело он дышит. Он ждал. Снова. — Ты опять, — сказала она. — Что? Она не ответила. Вместо этого провела ладонями по его груди — медленно, изучающе. Кожа была горячей, под пальцами билось сердце — быстро, сильно, как загнанная птица. Она чувствовала, как он вздрагивает под её прикосновениями, как напрягаются мышцы живота, когда её пальцы скользят ниже. — Фадиме, — выдохнул он. — Что? — Если ты будешь так делать... — Что будет? Он сжал её бёдра сильнее, и она почувствовала, как его пальцы впиваются в кожу. Дыхание его сбилось, глаза закрылись на секунду. — Я не железный, — сказал он хрипло. — Я знаю. Она наклонилась, поцеловала его в шею — туда, где бился пульс. Провела языком по коже, чувствуя, как он выгибается под ней, как его руки скользят по её спине, сжимают, притягивают ближе. Её пальцы тем временем продолжали путешествие — по его груди, по рёбрам, по животу. Она чувствовала каждый мускул, каждое напряжение, каждый вздох, который вырывался из него, когда её пальцы касались особенно чувствительных мест. Она хотела его. Хотела чувствовать, хотела исследовать, хотела понять, что заставляет его дрожать, что заставляет его забыть о своём вечном терпении. Девушка наклонилась ниже, поцеловала его ключицу, провела губами по груди, и он выдохнул её имя — сдавленно, отчаянно. — Фадиме... — Я здесь. Её пальцы нащупали край его брюк. Она замерла на секунду. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, и она вдруг поняла, что не знает, что делать дальше. Девушка хотела его. Хотела быть с ним. Но она не знала, как. Не знала, что правильно, а что нет. Не знала, как сделать так, чтобы это было хорошо для него. — Я... — начала она и замолчала. Он открыл глаза. Посмотрел на неё. — Ты чего? — Я не знаю, — выдохнула Фадиме. — Я не знаю, что делать. Я хочу, но я не... Он перевернулся, мягко, но уверенно, оказавшись сверху. Она не успела испугаться — он просто смотрел на неё, и в глазах его было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. — Можно? — спросил он. — Что? — не поняла девушка. — Показать. Она внимательно смотрела на него. Кивнула. Он наклонился, поцеловал её. Медленно, глубоко, не торопясь. Его губы скользнули по её губам, по подбородку, по шее. Она выдохнула, запрокидывая голову, чувствуя, как его язык выводит дорожку по её коже, как его пальцы скользят по её плечам, по рукам, переплетаются с её пальцами. — Доверься мне, — шепнул он. Она не ответила. Просто сжала его пальцы. Он целовал её медленно, изучающе, как она только что изучала его. Каждое прикосновение его губ было точным, выверенным, будто он знал её тело лучше, чем она сама. Исо целовал её ключицы, и она выгибалась под ним, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он целовал её плечи, и Фадиме сжимала простыню, ловя каждое движение. Он целовал её грудь, и она застонала — громко, не сдерживаясь, чувствуя, как его язык скользит по коже, как его пальцы массируют, дразнят, доводят до исступления. — Исо... — выдохнула она. — Да? Он поднял голову. Посмотрел на неё. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — Нет. Не смей. Он улыбнулся. Его пальцы скользнули ниже, по её животу, к поясу джинсов. Замерли на пуговице. — Можно? — спросил он. — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью. Он усмехнулся, расстегнул пуговицу. Молния поддалась с тихим шорохом. Она приподняла бёдра, помогая ему стянуть джинсы, и они полетели на пол, туда же, где уже лежала его рубашка. — Ты дрожишь, — сказала она. — Я хочу тебя. Она провела пальцами по его щеке, по губам. — Так покажи это. Он наклонился, поцеловал её в губы — жадно, отчаянно. Его пальцы нашли край её белья, прошлись прямо по ткани, и она выдохнула ему в рот, чувствуя, как его пальцы исследуют, находят, заставляют её тело выгибаться навстречу. — Вот, — прошептал он ей на ухо. — Вот что я хотел тебе показать. Его пальцы скользнули по внутренней стороне её бёдер, медленно, дразняще. Она замерла, чувствуя, как он тянет вниз край её белья — и ткань скользнула по коже, оставляя после себя прохладу. Трусы полетели на пол, туда же, где уже лежали его рубашка и её джинсы. Она не успела испугаться. Не успела сжаться. Его пальцы вернулись — и теперь между ними не было ничего. Парень коснулся её там, где она была самой чувствительной, и она выдохнула, не сдерживаясь. Движения его были медленными, уверенными, и каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью, которую она не могла контролировать. Девушка вцепилась в его плечи, чувствуя, как напряжены мышцы под её пальцами, как тяжело он дышит, как его дыхание касается её шеи — горячее, прерывистое. — Исо... — выдохнула она. — Я здесь. Его палец двигался внутри неё, а большой палец — снаружи, находил, надавливал, заставляя её тело выгибаться ему навстречу. Она не знала, куда деть руки, чем дышать, как не потеряться в этом ощущении. Он был везде. В её дыхании, в её коже, в её мышцах, которые сжимались вокруг его пальцев. — Смотри на меня, — сказал он. Она открыла глаза. Не помнила, когда закрыла. — Не отводи взгляд. Она не могла. Не могла отвести взгляд от его лица — сосредоточенного, заворожённого, такого близкого. Видела, как он смотрит на неё — на её лицо, на её тело, на то, что его руки с ней делают. Она чувствовала, как внутри растёт напряжение, как что-то закручивается в тугую спираль, как каждая клетка кричит, требует, умоляет. — Исо... — выдохнула она, и голос её сорвался на полустоне. — Я здесь. Он снова поцеловал её — в уголок губ, в щеку, в шею. Его язык скользнул по пульсирующей жилке, и она выгнулась дугой, чувствуя, как внутри разливается волна жара, как тело перестаёт подчиняться, как мысли путаются, остаётся только ощущение его пальцев, его губ, его дыхания. — Смотри на меня, — повторил он. Она открыла глаза. Не помнила, когда закрыла. Он смотрел на неё сверху вниз, и в глазах его было столько всего, что у неё перехватывало дыхание. Его пальцы не останавливались, и она чувствовала, как тело натягивается, как струна, как что-то внутри растёт, расширяется, требует выхода. — Что... — прошептала она. — Что ты делаешь? — Показываю тебе. — Что? — Твоё тело. Твои возможности. То, что я вижу, когда смотрю на тебя. Она не поняла. Или поняла, но не могла осознать. Его пальцы двигались быстрее, и она застонала, запрокидывая голову, впиваясь ногтями в его плечи. — Какая же ты красивая, — сказал он. Голос его был низким, хриплым, срывающимся. — Исо... — Сейчас узнаешь. Он наклонился, поцеловал её грудь — медленно, нежно, проводя языком по соску, заставляя её тело выгибаться ему навстречу. Она всхлипнула, чувствуя, как его пальцы и его губы работают в унисон, как что-то внутри неё закручивается в тугую спираль, как каждая клетка тела кричит, требует, умоляет. — Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста, не останавливайся. — Не собираюсь. Он усилил давление, ускорил ритм, и она почувствовала, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только его руки, его губы, его дыхание, этот невыносимый, сладкий напор, который рос внутри неё, заполнял её всю, не оставляя места для страха, для сомнений, для чего-либо, кроме него. Она открыла глаза. Увидела его лицо — сосредоточенное, заворожённое, такое близкое. Увидела, как он смотрит на неё — на её лицо, на её тело, на то, что его руки с ней делают. — Ты чувствуешь? — спросил он. — О да. Она не могла ответить фразой длиннее. Не могла думать. Могла только чувствовать — как напряжение внутри достигает предела, как она летит куда-то вверх, как мир взрывается тысячей искр, как она кричит — или ей кажется, что кричит, — как его руки держат её, не давая упасть, как его губы находят её губы, и он целует её сквозь эту дрожь, сквозь эти спазмы, сквозь этот полёт. Она долго приходила в себя. Лежала, чувствуя, как её тело медленно возвращается, как сердце успокаивается, как его пальцы гладят её волосы, её плечи, её руки. — Ты как? — спросил он тихо. Она открыла глаза. Посмотрела на него. — Я... — Что? — Я не знала, что так можно. Он улыбнулся. — Это только начало. Девушка резко перекинула через него ногу и села, оказавшись сверху. Он удивлённо выдохнул, и Фадиме увидела в его глаза вопрос. — Теперь моя очередь, — сказала она. — Ты не обязана... — Я знаю. Но я хочу. Фадиме наклонилась, поцеловала его. Медленно, изучающе. Её пальцы скользнули по его груди, по животу, по бёдрам. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как тяжело он дышит. Девушка скользнула ниже, целуя его шею, его ключицы, его грудь. Она чувствовала, как он вздрагивает под её губами, как его пальцы впиваются в простыню, как дыхание становится всё более прерывистым. — Фадиме... — Мне нравится, как это звучит. Она провела языком по его животу, чувствуя, как напрягаются мышцы, как он выгибается навстречу, как сдерживается из последних сил. Её пальцы нащупали край его брюк. — Можно? — спросила она. Он не ответил. Только смотрел на неё — и в глазах его было столько желания, что у неё перехватило дыхание. — Исо. — Да, — выдохнул он. — Да, можно. Она улыбнулась. Девушка расстегнула его брюки. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, и она услышала, как он выдохнул — тихо, сдавленно, как будто этот звук вырвался против его воли. Она чувствовала, как напряжены его бёдра под её коленями, как тяжело вздымается его грудь, как он сдерживает дыхание, боясь спугнуть её решимость. — Фадиме, — сказал он. Голос его был низким, хриплым, срывающимся на полувыдохе. — Не мешай. — Я не мешаю. Я просто... — Что? — Ничего. — выдохнул всё же Исо, растворяясь в моменте. Брюнетка справилась. Пальцы наконец подчинились, и она стянула с него брюки, чувствуя, как напряжены его бёдра, как его пальцы впиваются в простыню, как он замирает, когда её руки касаются его кожи. Девушка смотрела на него — на его тело, на его руки, на его лицо, на его глаза, которые не отрывались от неё, следя за каждым её движением. Фадиме замерла на секунду, глядя на край его белья. Потом решительно потянула ткань вниз. Он приподнял бёдра, помогая ей, и трусы полетели на пол, туда же, где уже лежали остальные их вещи. Она наклонилась, чтобы поцеловать его. Медленно, глубоко, чувствуя, как он отвечает, как его язык скользит по её губам, как его руки поднимаются, чтобы коснуться её, и замирают в воздухе. Пальцы его дрожали, сжимались и разжимались, будто решая что-то. Выдохнув, Исо всё же сжал её бёдра, притягивая ближе, и она почувствовала его — горячего, твёрдого, готового. Внутри всё сжалось от волнения, от предвкушения, от страха, который она отказывалась признавать. Его пальцы впились в её кожу, оставляя следы, и она чувствовала, как напряжены его мышцы, как тяжело ему даётся этот контроль. — Фадиме, — сказал он. — Посмотри на меня. Брюнетка подняла глаза. — Мы можем не торопиться, — сказал он. — Мы можем делать это так медленно, как ты захочешь. Мы можем остановиться в любой момент. Ты главная. Ты решаешь. Фадиме кивнула, и после этого он перевернул их, мягко, но уверенно, снова оказавшись сверху. Девушка почувствовала тяжесть его тела, жар его кожи, его дыхание на своём лице. Его колени раздвинули её бёдра, и она ощутила, как напряжены его ноги, как он опирается на руки, чтобы не придавить её, чтобы дать ей пространство. Он смотрел на неё сверху вниз, и в глазах его было столько нежности, что у неё защипало в глазах. — Готова? — спросил он. — Не спрашивай. Просто делай. Он вошёл в неё медленно. Так медленно, что она чувствовала каждое движение, каждое прикосновение, каждый миллиметр. Его пальцы сжимали её бёдра, придерживая, направляя, и она чувствовала, как он дрожит от усилия, которое требуется ему, чтобы двигаться так медленно. Она выдохнула, чувствуя, как он заполняет её, как внутри разливается тепло, как тело расслабляется, принимая его. Он остановился, давая ей время привыкнуть, и она слышала его дыхание — прерывистое, глубокое, сдерживаемое. — Больно? — спросил он. Голос его был напряжённым, как будто он боялся её ответа. — Нет. Просто... странно. Он улыбнулся. Поцеловал её в лоб, в щёку, в губы. Его губы были мягкими, нежными, и она отвечала, чувствуя, как он начинает двигаться внутри неё — медленно, плавно, как волны, набегающие на берег. Каждое движение было размеренным, глубоким, и она чувствовала, как внутри разливается тепло, как тело привыкает к нему, как страх уходит, сменяясь удовольствием. Девушка обвила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как он ускоряется, как его дыхание становится глубже, как его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя красные следы. Его живот прижимался к её животу, его грудь касалась её груди, и она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в унисон с её сердцем. Он целовал её шею, её плечи, её грудь. Его язык скользил по её коже, заставляя её выгибаться, чувствуя, как внутри разливается тепло, как тело становится тягучим, как каждая клетка отзывается на его прикосновения. Исо находил самые чувствительные места, заставляя её вздрагивать, выдыхать его имя, впиваться ногтями в его спину. Фадиме чувствовала, как он двигается внутри неё, как его бёдра встречаются с её бёдрами, как его дыхание сбивается, как его руки дрожат, как он сдерживается, стараясь не сделать ей больно, стараясь продлить это мгновение, дать ей время привыкнуть, насладиться. Она погладила его по спине, чувствуя, как напряжены мышцы, как бьётся сердце где-то под рёбрами. Провела пальцами по позвоночнику, чувствуя, как парень выгибается под её рукой, как его дыхание становится глубже. — Не сдерживайся, — прошептала она. — Я не хочу сделать тебе больно. — Ты не делаешь. Мне хорошо. Мне правда хорошо. Он посмотрел на неё. Его зрачки расширились, дыхание стало прерывистым, и она видела, как он борется с собой, как его тело просит большего, но он не позволяет себе. — Точно? — Да. Не останавливайся. Он ускорился. Движения стали глубже, ритмичнее, и она чувствовала, как внутри разливается тепло, как тело откликается на каждое движение, как дыхание сбивается, как мир сужается до него, до его рук, до его губ, до его тела в её теле. Его губы нашли её губы, и он целовал её, не останавливаясь, двигаясь внутри неё, и она отвечала, чувствуя, как его язык скользит по её губам, как его пальцы сжимают её бёдра, как его живот прижимается к её животу, как его тело становится продолжением её тела. Она сжимала его, чувствуя, как он дрожит, как его дыхание становится всё более прерывистым, как его пальцы впиваются в её бёдра, как его движения становятся всё более резкими, всё более глубокими. Парень закрыл глаза. Она видела, как напряжены его челюсть, его плечи, его руки. Как мышцы живота сокращаются в такт движениям. Как он задерживает дыхание, а потом выдыхает — шумно, прерывисто. Он кончил со стоном. Тихо, сдавленно, выдохнув её имя. Она чувствовала, как он дрожит, как его тело расслабляется, как он падает на неё, утыкаясь лицом в её шею. Его руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и она чувствовала, как быстро его сердце колотится. Они лежали так долго. Она гладила его по спине, чувствуя, как бьётся его сердце, как дыхание выравнивается, как он приходит в себя. Проводила пальцами по его волосам, по плечам, по рукам. Исо был тяжёлым, но она не хотела, чтобы он уходил. — Ты как? — спросил парень наконец. — Хорошо. Он подняла голову, посмотрел на неё. На её лице ещё сохранился румянец, дыхание всё ещё было сбивчивым, но она улыбалась. — Не больно? — Нет. — Она провела пальцами по его щеке. — Было приятно. Он улыбнулся. Поцеловал её в лоб, в щёку, в уголок губ. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что доверилась. — Он помолчал, провёл пальцами по её волосам. — После того раза... когда ты остановила меня и плакала... я сильно переживал. Поэтому я всё время спрашивал, — продолжил он через небольшую паузу. — «Ты уверена? Можно? Не больно?» Потому что не хотел повторения. Не хотел, чтобы тебе было страшно. Она слушала его и смотрела не отрываясь. — А в следующий раз, — сказал он, и в голосе его появилась та самая знакомая хулиганская нотка, — так просто ты не отделаешься. Она усмехнулась, ткнула его в бок. — Это ещё посмотрим. — Посмотрим, — согласился он, улыбаясь. Она не ответила. Только прижалась к нему ближе. Они лежали в его постели, переплетённые, уставшие, счастливые. Фадиме лежала у него на плече, чувствуя, как его пальцы гладят её волосы — уже не боясь, уже привыкая, уже зная, что можно. Он перебирал пряди медленно, почти лениво, касался кончиками пальцев её висков, затылка, спускался к шее, снова возвращался к волосам. Каждое движение было мягким, расслабленным, без той осторожности, которая была в нём раньше. Теперь Исо просто касался. Просто чувствовал. Она не боялась. Её тело всё ещё помнило его руки, его губы, его дыхание. Где-то в глубине ещё пульсировало тепло, оставшееся после его движений, после того, как он заполнил её собой, после того, как они стали одним целым. Она чувствовала себя странно — опустошённой и наполненной одновременно. Как будто из неё что-то вынули, а взамен положили что-то новое, тяжёлое, тёплое. — Я кое-что сделал для тебя, — сказал он тихо. Голос его был низким, чуть хриплым после всего, и от этого звука у неё внутри снова что-то дрогнуло. — Что? Он потянулся к тумбочке, и она почувствовала, как его плечо напряглось под её щекой. Он достал что-то маленькое, завёрнутое в мягкую ткань — тёмно-синюю, в тон тому костюму, который был на ней вчера. Она села, чувствуя, как простыня скользит по коже, как прохладный воздух касается её плеч. Взяла свёрток, развернула. Это была птичка. Но не та самая. Маленькая, изящная, с расправленными крыльями. Словно готовая лететь. Вырезанная из дерева — гладкого, тёплого, отполированного до блеска. Крылья были ровными, симметричными, и каждое перо было проработано с такой тщательностью, что хотелось провести пальцами по каждому. Она поднесла её к свету, и дерево засияло, переливаясь тёплым золотом в солнечном луче. — Ты... — она не могла договорить. Голос застрял в горле. — Начал уже давно, — сказал он. — Доделал ночью, пока ты спала. Хотел подарить на праздник, но... — он усмехнулась, — не успел. Она смотрела на птичку, и слёзы снова подступили к глазам. Не те, отчаяния, которые текли по щекам сегодня утром. Другие. — Та птичка была о прошлом, — сказал он. — О надежде. О том, что ты выживешь. А эта — о будущем. О нас. Она сжала птичку в руке, прижала к груди. Дерево было тёплым — то ли от его рук, то ли от её дыхания. — Я так сильно люблю тебя, — сказала она. Слова прозвучали тихо, но в них не было сомнения. Только правда. Только то, что она носила в себе всё это время и наконец выпустила наружу. — Я знаю, — улыбнулся он. — Я тоже. Она положила новую птичку на тумбочку, рядом с собой. Завтра она поставит её на подоконник в гостиной, рядом со старой. Но сейчас пусть будет здесь. Рядом с ними. В гостиной, на подоконнике, ждала другая птичка. Старая, деревянная, с неровным крылом — та, которую он вырезал много лет назад для маленькой девочки с той стороны моста. Та, которая стала для неё надеждой в самые тёмные времена. Теперь они будут стоять рядом. Фадиме снова легла Исо на плечо. — Не уходи, — сказала девушка. — И не собирался. Его пальцы снова запутались в её волосах.

***

Фадиме открыла глаза из-за настойчивого солнечного луча и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был чужим, кровать — шире, чем её, и пахло здесь не ею. Она повернула голову и увидела его — Исо спал рядом, лицо было спокойным, расслабленным, одна рука лежала на её талии, другая закинута за голову. Она смотрела на него долго, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое, почти пугающее спокойствие. Потом осторожно, чтобы не разбудить, выбралась из постели. Нашла свои трусы, натянула их, огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно прикрыться. Его рубашка висела на спинке стула — та самая, белая, которую он надевал вчера на праздник. Она сняла её, накинула на плечи, но застёгивать не стала. Пахло им — деревом, морем, чем-то тёплым и родным. Она вышла в свою комнату, натянула чистые джинсы и пижамную футболку, в которой обычно спала. В гостиной, на подоконнике, стояла старая птичка. Фадиме взяла её в руки, провела пальцем по неровному крылу. Потом поставила обратно и пошла на кухню ставить чай. Когда она вышла на веранду с двумя кружками, Исо уже сидел там, закутавшись в плед. Увидел её, улыбнулся. — Думала, ты ещё спишь, — сказала она. — Проснулся без тебя. Она села рядом, протянула ему кружку. Он взял, и их пальцы на секунду встретились. Она не отдёрнула руку. Они сидели молча, глядя на воду. Солнце уже поднялось, море было спокойным, почти прозрачным у берега, и волны накатывали медленно, лениво, будто тоже только проснулись. — Знаешь, — сказал он, — а ведь ты могла не прийти. — Куда? — Ко мне. Вчера. Она усмехнулась. — А ты мог уйти. — Не дождёшься. — Я знаю. Он поцеловал её в макушку. Губы его задержались на её волосах на секунду дольше, чем нужно. — Фадиме, — сказал он. — М? — Ты когда-нибудь думала о том, что море может переполниться? Она подняла голову, посмотрела на него. — В каком смысле? — В прямом. Воды становится слишком много, и оно выходит из берегов. Затапливает всё вокруг. — Думала. Когда была маленькой. Казалось, что если оно всё затопит, то всё и закончится. Война, ссоры, боль. Просто... всё. — А сейчас? Она посмотрела на воду. — Не знаю. Сейчас думаю, что если оно переполнится — оно перестанет быть морем. Станет катастрофой. А море должно быть морем. — Вот именно, — сказал он. — Море должно быть морем. Она смотрела на него внимательно, а потом улыбнулась и прижалась к нему ближе. В гостиной на подоконнике стояли две птички. Старая — деревянная, с неровным крылом, вырезанная мальчиком, который не знал, что эта птичка станет для кого-то надеждой. Новая — гладкая, с расправленными крыльями, готовая лететь. Исо поставила её туда утром, когда выходил из комнаты. Одна птичка смотрела в прошлое. Другая — в будущее. За окном шумело море. То самое, что видело их знакомство, их сближение, их падения и взлёты. Оно и сейчас было полным. До краёв. Но не переполнялось. И это ощущалось правильно.