Королева болот

Она раскроет объятья

Над холодным туманом

Над черною, мёртвой водой,

Над окровавленным мхом.

В омут тёмный тебя уведёт

Королева болот.

Vyazkiy Mokh – Королева болот

             Она ждала всегда. Это было единственное, что ей оставалось.       Была она девкой румяной, с косой до пояса, со смехом, от которого мужики слепли и кидались свататься. Но перед самой свадьбой, повелась на голос из леса, пошла в тёмное, к болоту и не вернулась. Нашли только венок, что на кувшинках качался, да туфельку на самой тропе, где уже топь начиналась. Леший её взял. А может, сама сгинула, от страха или от тоски, теперь уж не разобрать.       Только тело её болото не отдало, а душу и подавно….       И теперь она ждала…       Вечер наливался синевой, тяжелой, как болотная жижа. Над гатью, где гнилые доски едва держались на сваях, пополз туман. Сперва лёгкой дымкой над осокой, потом гуще, молочней, пока всё вокруг не поплыло в белой мути. Сыростью потянуло, гнилью и чем-то ещё, сладковатым так пахнет, когда цветы уже отцвели, а сгнить до конца не успели.       По гати шёл мужик. Он был с того края, где ещё люди жили по-людски, коров держали, детей рожали. Возвращался с торга, в мошне звенело несколько медяков, за пазухой краюха хлеба, да узелок с солью. Шёл быстро, хоть и устал: по гати ночью ходить себе дороже. Говорили, нечисто здесь, что-то людей в топь заманивает.       Он сплюнул через левое плечо, перекрестился на всякий случай, мать учила, хоть и не богомольный был. Шаг ускорил, сапоги чавкали по гнилым доскам. Туман сгущался так, что через десяток шагов уже не видно ни зги. Только белая стена и хлюп воды под ногами.       И тут он услышал плач.       Тонкий, жалобный, бабий. Доносился откуда-то справа, из самой трясины, где даже днём никто не ходил,там топь бездонная, засосёт враз.       Сердце ёкнуло, забилось где-то в горле. Не ходи, сказал он себе. Не твоё дело. Крестись и иди дальше, пока гать не кончилась.       Но плач повторился. Горько так, надрывно, будто душа из тела рвётся. И голос молодой, девчоночий. Не выла, не причитала по-покойницки, а именно плакала, как живая плачет, когда сил нет терпеть.       Кузьма сглотнул. Ноги сами, против воли, ступили с гати. Сперва по щиколотку в воду, потом по колено. Сапоги засасывало, но он шёл. Сердце-то не камень. А ну как вправду девка заблудшая? А ну как живая ещё, на кочку выбралась, кричит, помощи ждёт?       Туман расступился.       Она сидела на коряге, голая по пояс. Белая, как берёста, даже в темноте видно. Руками лицо закрыла, плечи вздрагивают, плачет, видать, утихомириться не может. Волосы длинные, русые, по воде разметались, кувшинками перевиты. Хороша, видать, была при жизни. Да и сейчас хороша груди молодые, крутые, в лунном свете светятся, кожа гладкая, ни единого изъяна.       - Ты чего тут, девка? — голос у мужика сел, сиплым стал. — Заблуда? Пошто голая?       Она перестала вздрагивать. Помедлила мгновение, и подняла голову.       Мужик шагнул назад, да поздно - ноги увязли по колено, не выдернуть. Рот открыл крикнуть и звук застрял в глотке.       Глаз у ней не было. Ни зрачков, ни белков, ничего. Только две чёрные ямы, глубокие, как само болото, и из них по щекам текло. Не слёзы просто вода, чёрная, торфяная, с мелкими соринками гнилой травы. На зубах тина зелёная, мох болотный. Улыбнулась она, и челюсть хрустнула, выворачиваясь шире, чем может живой человек.       - Не заблуда, - сказала она голосом той самой, что утопилась перед свадьбой. Голос был звонкий, девичий, совсем не страшный, если б не эти дыры вместо глаз. - Заждалась я, милый. Долго ждала.       - Гос-споди, — выдохнул и рванулся назад, всем телом, изо всех сил. Нога вылезла из сапога, он шагнул, упал в жижу лицом, вскочил на четвереньки и замер.       Из трясины поднимались руки. Много рук, белых, длинных, с ногтями, похожими на рыбьи кости. Они лезли из воды, из-под коряг, из-под гнилых корней. Тянулись к нему, хватали за ноги, за пояс, за рубаху. Холодные, мокрые, скользкие и сильные, как корни вековых деревьев.       - Куда ж ты, милый? - спросила она ласково, склоняя голову набок. Чёрные дыры смотрели прямо в душу. - У нас тут тепло. Мягко. Никто не обидит.       Руки потащили. Медленно, без спешки. Сперва по колено, потом по пояс. Он орал, захлёбываясь туманом и собственным криком, но звук тонул в трясине, не долетая даже до гати. Он царапал жижу ногтями, хватался за осоку, но осока рвалась, корни оставались в руках.       Она сидела на коряге, не двигаясь. Смотрела.       Когда жижа дошла до подбородка, она вдруг наклонилась вперёд, почти свесилась с коряги, и заглянула ему в глаза. Совсем близко. Так близко, что он увидел что там, в чёрных дырах, что-то есть. Не зрачки, нет. Просто другая глубина. Там, внутри неё, тонули другие. Много других.       - Ничего, - шепнула она. - Я тоже боялась. А теперь ничего.       Жижа сомкнулась над макушкой. Несколько пузырей лопнуло на поверхности - и стихло.       Она посидела ещё немного, глядя в то место, где только что был человек. Потом вздохнула, поправила волосы, перевитые кувшинками. Легла обратно на корягу, обняла её, прижалась щекой к гнилому, скользкому дереву. Закрыла дыры век, веки тоже были белые, без кровинки.       Ждать следующего.       А туман всё полз над болотом, густой, молочный, тёплый. И тихо было, только вода под корягами вздыхала, да где-то далеко, на гати, скрипела гнилая доска под чужими шагами. P.s. Одиночество, раз поселившись в сердце, будет множить себя вечно, засасывая в трясину каждого, кто пожалеет и протянет руку.