Клеймо

      Пальцы Вики впиваются в собственный скальп, оттягивая корни волос до тупой, отдалённой боли. Дыхание — рваные, неглубокие всхлипы, которые никак не могут прорвать спазм, сдавивший гортань. Кислород клубком замер где-то в районе ключиц, отказываясь опускаться в лёгкие, которые жгло огнём чужой, выплеснутой в мир энергии. Алые небеса, вечные спутники этого кошмара, натянулись над головой кровавым шатром, вставая перед глазами сплошной пеленой. Вики моргнула. Раз. Другой. И медленно, с трудом заставляя себя это сделать, опустила взгляд вниз. На свои руки. То, что она увидела, не укладывалось в голове, скользило по краю сознания, отказываясь становиться реальностью. Кожа на ладонях была сожжена до черноты, из-под лопнувших волдырей сочилась сукровица, смешанная с горячей, пульсирующей кровью, что стекала по рукам тяжёлыми, медленными дорожками. Она чувствовала их вес, эту липкую теплоту, но не свою боль. Никакой боли. Только гул в висках, оставшийся после взрывной волны энергии Матери Жизни, и тошнотворный привкус металла во рту. Она не кричала. Не плакала. Только смотрела.       Но сквозь этот спасительный, но хрупкий барьер отрицания, сквозь пелену шока и нарастающей паники, пробивались мазки воспоминаний. Обрывки только что закончившейся битвы: лица, крики, вспышки, запах озона и палёной плоти. И одно лицо, всплывающее в этом хаосе снова и снова.       Мальбонте.       Мысль ударила острой, холодной иглой. Мальбонте снова это сделал. Они неизбежно возвращались к одному и тому же год за годом. Сколько бы она ни доверяла ему, пытаясь разглядеть за слоями вековой тьмы лучшее? Сколько бы ни прощала его прошлое, ни пыталась понять его мотивы, оправдать его жестокость его же болью? Это не имело значения. Потому что он никогда — никогда! — не сделает того же для неё. Для единственного существа во всем мире, что готово было принимать его таким. Со всей его тьмой, со всей его разрушительной сущностью, с этой чёрной дырой вместо души.       Вики знала. Где-то очень глубоко, в тех недоступных никому тайниках его существа, которые он сам называл «бездной», тлело что-то похожее на принадлежность и благодарность. На робкую, ещё не осознанную попытку привязаться к чему-то… хорошему. Светлому. К ней. Но этого было недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. Потому что тьмы в нём было больше. Всегда было, есть и будет. И сегодня, глядя на свои обугленные руки, на кровь, заливающую всё вокруг, на алый, ненавистный небосвод, она почувствовала это каждой клеткой своего израненного тела.       Она сморгнула. Тяжёлые и тёплые капли крови упали с ресниц на щёки, оставляя на них влажные, красные дорожки. И тут же, сзади по затылку, запульсировала острая боль. Приложилась? Видимо, да. Когда падала? Или её отбросило взрывной волной? Она медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственных мышц, потянула руку. Пальцы, дрожащие, непослушные, коснулись мокрых волос, нащупали неровный край раны — и провалились внутрь. Череп был разбит там на щепки. Мягкие, податливые осколки кости под пальцами вместо твёрдой защиты. Боли не было совсем. Но страх — липкий, холодный, всепоглощающий — ворвался в грудь вместе с первым полноценным вдохом.       Вики подняла глаза. Медленно, с усилием. И встретилась с ним взглядом.       Шепфамалум. Вновь здесь. Стоит на фоне алого неба, огромный, незыблемый, как и положено Тёмному Богу. И смотрит на неё.       Вики вскочила на кровати, будто невидимая сила выдернула её из бездны сна за шкирку. Резко, судорожно, с тихим, сдавленным всхлипом, что застрял где-то в горле, не успев сорваться с губ. По телу, от висков до кончиков пальцев ног, струился холодный, липкий пот. Он покрывал кожу влажной плёнкой, заставляя ночную сорочку противно прилипать к спине и груди. Каждый миллиметр её тела был усыпан мелкими мурашками, будто тысячи иголок впивались в разгорячённую кошмаром кожу, напоминая, что это был только сон.       Девушка, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего, медленно, почти неосознанно, коснулась ладонью груди. Там, где под рёбрами, в клетке из костей и страха, бешено колотилось сердце. Она не просто чувствовала его — она ощущала каждый удар, каждый бешеный толчок, пульсирующий во всём теле. Этот ритм был единственным доказательством того, что она ещё здесь. Что кошмар не забрал её с собой. Дыхание вырывалось из груди рваными, сиплыми хрипами, лёгкие никак не могли надышаться, будто она провела вечность под водой, а теперь, вынырнув, жадно, судорожно глотала воздух, но этого всё равно казалось недостаточно.       И в этом полумраке, в этом хаосе пульсаций из собственной крови и паники, её взгляд наткнулся на свет. Тёплый, золотистый. Лампа, которую они с Мими каждую ночь оставляли гореть, чтобы разгонять тьму вокруг их постели. Маленький огонёк в огромном, враждебном мире. Но для Вики сейчас он был маяком. Единственным ориентиром в той липкой, тягучей тьме, что всё ещё цеплялась за края её сознания, пытаясь утянуть обратно в кошмар. Она смотрела на него, не моргая, боясь потерять из виду даже на секунду, словно мотылёк в желании не потеряться в ночи.       — Милая?       Голос прозвучал откуда-то издалека. Словно сквозь толщу воды, забившую уши, через гул собственной крови, что всё ещё шумела в голове отголосками сна. Он был тихим, обеспокоенным, но для Вики сейчас — едва различимым шёпотом в урагане.       Потому что внутри неё бушевало.       Череда образов, лиц, имён — беспорядочная, бешеная карусель, от которой мутило и сжималось сердце. Мальбонте с его вечной, раздирающей противоречивостью. Шепфамалум — чёрная глыба на фоне алого неба, воплощение конца. Орден, потерявший столь многое. Прошлое, которое никогда не отпустит. Будущее, которого может и не быть. Отец, чья любовь всегда была с привкусом жертвенности, и мать, бросившая её задолго до «смерти». Она сама — та, кем стала. Кем пришлось стать.       И Мими, которую она уже теряла однажды.       Эта мысль полоснула острее любой другой. Тот ужас, когда демоницу забрали у неё на глазах… Когда её место пустовало, когда поиски не давали результата, когда надежда таяла с каждым днём, а тьма в груди Вики разрасталась, но не заполняла пустоту, оставленную её отсутствием. Дни, когда она не знала, жива ли та, дышит ли, чувствует ли боль там, в плену. Часы, проведённые в бессильной ярости и молитвах чистой Вселенной, уже не богам. И она вернула её. Каким-то чудом Мими была снова здесь — тёплая, живая, с её вечным кисло-сладким шлейфом малины и дерзкими искрами в серых глазах. Но шрам остался. Он не заживал до конца, ныл в такие ночи, как эта, напоминая: всё может повториться. В любой момент. В следующей битве. В следующем дне. И сейчас, в этом полубреду между сном и явью, Вики снова теряла её. Не физически, а вот так, в этих мыслях, в этом вечном бегстве от реальности в кошмары и обратно. Между ними вырастала стена, сложенная из её собственных страхов и невысказанных слов.       — Вики, дыши. Пожалуйста, слушай меня.       Голос стал ближе. Настойчивее. В нём прорезались нотки паники, тщательно скрываемой за маской спокойствия. Демоница одним резким движением оказалась перед ней. Её тонкие пальцы сомкнулись на щеках Вики, удерживая и заставляя смотреть на неё. Мими пыталась поймать чужой взгляд, направить его на себя, но та не видела. И не слышала. Её глаза, широко распахнутые, смотрели сквозь. Сквозь Мими, сквозь стены комнаты, сквозь реальность — туда, где всё ещё горело алое небо.       Она снова была в том моменте. Запах озона и палёной плоти ударил в ноздри, хотя вокруг пахло только их с Мими духами и живыми цветами. Крики, которых здесь не было, разрывали тишину в её голове. Она видела их — сотни, тысячи бессмертных, падающих один за другим. Ангелы с обожжёнными крыльями. Демоны, чья тьма не спасла их от смерти. Они умирали за светлое будущее, за своих детей, за любимых, которых, может быть, уже не увидят. За самих себя — тех, кем они были до этой войны. А потом всё пошло в адское пекло. Тот момент, лишь секунда, когда надежда, такая хрупкая, такая долгожданная, рассыпалась в прах. Когда Тёмный Бог разбил всякую радость от казавшейся до этого невозможной победы. Одним своим появлением.       Мими всё держала её лицо в своих ладонях, и её губы беззвучно, кажется, уже в который раз, шептали: «Пожалуйста… вернись ко мне.»       Мими не отступала. Склера медленно, неумолимо заливалась алым. Густой, яркий красный затопил белки, поглотил радужку и, наконец, добрался до зрачка, превратив глаза демоницы в два тлеющих угля, горящих ровным, пугающим светом. Она потянулась к Вики в желании спасти, впитать чужую боль, не спрашивая разрешения. Но Вики, пройдя путь бойца, выжившей, той, кто научился защищаться, даже когда разум отключён, среагировала раньше, чем осознала, кто перед ней. Инстинкт, выкованный в сотне битв. Друг? Враг? Нет, она видела угрозу — и включала защиту. Всё её тело сжалось в тугой, болезненный комок. Каждая мышца, каждая клетка напряглась до предела, готовясь к удару. А затем — выдох. Освобождение.       Боль, копившаяся годами, все те тени, что она носила под сердцем, весь ужас потерь и страха — всё это выплеснулось наружу одним неконтролируемым импульсом. Волна чистой, концентрированной энергии ударила от неё во все стороны, не разбирая пути. Она не хотела. Она не знала, что так будет. Но её тело защищалось. Импульс прорвал стены комнаты, прошёл сквозь камень и сталь, рванул дальше — за пределы их убежища, за границы этажа, за горизонт. Он блокировал каждого бессмертного, что оказался в радиусе нескольких километров. А может, и целого плавучего острова. Вики не могла контролировать этот выброс, ведь, как ей казалось, от этого зависело её выживание.       Мими оказалась в эпицентре. Удар пришёлся на неё первой. Самый сильный, почти сокрушительный. Она даже не успела вскрикнуть. Просто ощутила, как из неё вышибает всё. Всё, что делало её бессмертной: силу, тьму, вечность. На секунду — всего на одну бесконечную секунду — она стала просто девушкой. Уязвимой. Пустой. Будто смертной. Её глаза, только что горевшие алым, погасли. Красный схлынул, оставив лишь обычный серый цвет — растерянный, испуганный. Она покачнулась, но не упала. Только смотрела на Вики так, будто видела её впервые. И в этом взгляде не было упрёка. Только волнение.       Тишина, повисшая после взрыва, длилась мгновение. А затем пространство комнаты дрогнуло. Эрагон и Дино появились почти одновременно. Кто из них среагировал быстрее — неважно. Важно, что оба уже были здесь. Оба видели, что произошло. Оба понимали, что времени на расспросы нет. Ладонь Дино легла ей на голову, пальцы мягко коснулись висков. Эрагон оказался рядом с другой стороны. Его рука прижалась к её груди, туда, где под рёбрами бешено, загнанно билось сердце. Он чувствовал этот ритм — сбитый, панический, несущийся без тормозов. Они переглянулись. Одного взгляда хватило, чтобы понять друг друга без слов. И надавили. Спокойствием. Своей уверенностью, своей непоколебимостью, готовностью взять этот груз на себя. Они сошлись в одной точке, чтобы погасить пламя, которое грозило сжечь всё вокруг. Волна принуждённого, но такого необходимого покоя хлынула в Вики с двух сторон одновременно. Мягко, но неумолимо, как прилив, заливающий берег. Она не успела воспротивиться — да и не смогла бы. Её веки дрогнули. Ресницы опустились. Дыхание, ещё секунду назад рваное и хриплое, начало выравниваться, замедляться.       Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в темноту — тепло. А потом — ничего. Сон. Глубокий и пустой, без сновидений. Без алых небес, без криков, без Тёмного Бога. Только чёрная, абсолютная, исцеляющая тишина.       — Ты уверена?       Голос Ади прозвучал тихо, на редкость тревожно. Настолько, что Вики, привыкшая к его вечной дерзкой самоуверенности, на мгновение замерла. Она не обернулась. Сидела на стуле, прямая, как натянутая струна, спиной к нему и тому, что лежало на столе. К неизбежному. В руке — стакан с глифтом. Пальцы машинально крутили его, гоняя небесную жидкость по кругу. А перед глазами на повторе крутились ужасы войны. Уже не так ярко. Более приглушённо, как эхо, отдающееся где-то в глубине груди. Но эхо, которое никогда не затихало до конца. Кадры сменяли друг друга, как старая, потрёпанная кинолента: вспышки, крики, вездесущий алый цвет. Но острее всего, больнее всего отзывалось одно. То, что пронзало её даже сейчас, когда, казалось бы, всё уже позади.       Плен Мими.       Это воспоминание не было эхом. Оно осталось живым. Боль, которую Вики чувствовала в ней, даже находясь за стенами темницы. Слёзы, которые Мими, вероятно, прятала ото всех, но не от собственного отчаяния. Разлука, что растянулась на месяцы, превратившиеся в вечность. И главное — бессилие. Своё собственное бессилие что-то изменить, пробиться, достать, спасти.       Она моргнула, прогоняя видение. Сделала глоток глифта, чувствуя, как тепло разливается по груди, притупляя чувства, но не заглушая окончательно. За её спиной Ади молчал. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, разрывающийся между желанием помочь и неуверенностью от того, с чем именно придётся помогать. На столе между ними лежало то, ради чего они здесь.       Титановая игла. Тонкая, длинная, холодно поблёскивающая даже в тёплом свете лампы. И рядом — увесистые серебряные кольца, отлитые на заказ. Массивные, чужеродные, они лежали на тёмном дереве, как живые, готовые сомкнуться на чём-то очень важном. Она помнила тот момент, когда впервые взяла эти кольца в руки. Их физическая тяжесть легла на ладони, оттягивая запястья. Но следом пришёл другой груз — магический. Зачарованные заклинанием Фидеро, он накрыл её, как волна и… всё стихло. Внутренние мысли, вечно жужжащий рой тревог, образы прошлого, цепляющиеся за края сознания, — всё перекрыло. На миг в голове образовалась пустота. Чистая. Тихая. В тот момент это казалось ей освобождением. Но Вики никогда не обманывала себя. Она знала цену этому покою.       Она смотрела в стену перед собой и видела в её гладкой поверхности отражение всего, что могло произойти. Ведь когда-нибудь крылья могут оторвать — насильно, без права выбора. Когда-нибудь она сама решит снова избавиться от них — если почувствует, что её сил недостаточно. Когда-нибудь Шепфамалум сломает её защиту — потому что он ломал и не такое, и его тьма не знает пощады. Всё это было не ново для неё. Вики Уокер прошла через слишком многое, чтобы не понимать: любой дар — это ещё и проклятие. Любая защита — это ещё и клетка.       Но на какое-то время эта мнимая свобода станет ей другом.       Выдох — долгий, шумный, выпуская воздух вместе с остатками сомнений. И тогда, наконец, заговорила. Всё ещё не оборачиваясь. Глядя прямо перед собой.       — Делай, Ади.       Голос не дрогнул. В нём не было ни просьбы, ни мольбы. Только одно — принятие. Того, что это нужно. Что иначе нельзя. Того, что она готова заплатить эту цену, чтобы хоть ненадолго перестать слышать эхо войны внутри собственной головы.       За спиной послышалось движение. Металл звякнул — Ади взял инструменты. Медленные шаги, нехотя приближающиеся. Она лишь закрыла глаза и залпом выпила остаток глифта. Обжигающая жидкость прочертила огненную дорожку по горлу, но не смогла заглушить главное. Ту боль, что пришла следом за первым проколом. Острая, режущая. Игла вошла в крыло — Вики чувствовала это каждым нервом, клеткой, мембраной, что ещё секунду назад были целыми. Крылья — не просто часть тела. Это продолжение души каждого ангела, демона и метиса.       Рука сжала бокал инстинктивно. Хруст. Трещины разбежались по стеклу паутиной, и осколки впились в ладонь, прорезая кожу, смешиваясь с кровью, которая уже текла по пальцам. Вики сдавленно шипела сквозь стиснутые зубы, но не позволяла себе закричать. Только продолжала сжимать кулаки с новой острой болью, которая хоть как-то отвлекала. За спиной шелест крыльев. Они протестовали, дёргались, пытаясь вырваться из чужих рук, но Вики заставляла себя не двигаться. Терпеть. На веках собирались слёзы. Она чувствовала их солёную тяжесть, готовую сорваться в любой момент. И резко, зло смахнула их пальцами, размазывая по щеке вместе с кровью с порезанной ладони. Она не будет плакать.       — Резче, Ади! — голос сорвался на хрип, но приказ оставался приказом.       — Пытаюсь, твою мать! — рявкнул он в ответ, и в его голосе — злость на всю эту ситуацию. На то, что ему приходится это делать. — Знаешь ли, не так просто пробить крыло, тц!       Она чувствовала, как его пальцы, испачканные в её крови, нащупывают следующую точку. Как он замер на секунду, собираясь с духом. И как игла вошла снова. Крылья кровоточили. Тёмно-алая, почти чёрная в тусклом свете, жидкость стекала по перьям тяжёлыми, медленными ручейками. Он не останавливался. Игнорировал её боль, своё отвращение к происходящему, сосредотачиваясь только на одном: проколы должны быть точными. Кольца должны защёлкнуться. Всё должно кончиться как можно быстрее.       Первое кольцо вошло в плоть. Зафиксировалось и сомкнулось.       И странное дело — она почувствовала почти облегчение. Что-то внутри, какая-то туго натянутая струна, вдруг ослабла.       Щелчок. Второе кольцо. Кровь всё текла, боль всё пульсировала в висках, но чувства, разрывавшие её изнутри, начинали расползаться, терять остроту. Ей становилось легче дышать. Несмотря на физическую боль. Несмотря на то, что крылья теперь отяжеляются железом. Несмотря на то, что это насилие над собственным телом. Ком в горле, давивший её последние месяцы, ослабевал. Кровь, наконец, начинала течь по сосудам быстрее. Свободнее. Она снова была способна дышать — по-настоящему, глубоко, без этого вечного спазма в груди.       И как только прозвучал щелчок третьего кольца, финальный, окончательный… Вики выдохнула. Весь воздух, что она сдерживала последние минуты (часы? дни? вечность?), вырвался наружу долгим, шумным, почти рыдающим выдохом. Мышцы, закаменевшие от напряжения, начали расслабляться. Кулаки, сжимавшие осколки стекла, разжиматься. Она сидела, пошатываясь, вся в крови, с трёмя кольцами, продетыми сквозь крылья, с кровоточащей ладонью, с мокрым от слёз и пота лицом.       И впервые за долгое время — дышала.       А потом… почувствовала её. На языке, сквозь привкус металла и глифта, проступила кисло-сладкая малина. Такой знакомый, такой родной вкус, что сердце пропустило удар, а потом начало биться в два раза быстрее. Дверь распахнулась, впуская в комнату тёплый, малиновый вихрь, но Вики всё ещё не оборачивалась. Только улыбалась — криво, слабо, закусанными до крови губами.       — Идиотка!       Её голос разрезал тишину полуразрушенного дома. С порога, не глядя, почти смела Ади с пути, отшвыривая его в сторону одним движением плеча.       — Воу! — Ади едва удержал равновесие, выставляя вперёд окровавленные ладони. — Спокойно, подруга!       — Идиот! Что ты—!       Она оборвала себя на полуслове. Потому что увидела его руки. Красные. Залитые кровью, которая тонкими ручейками стекала к локтям. Чужая кровь. Та, которую она узнала бы из тысячи. Та, что текла по её собственным рукам в моменты, когда держала Вики после боёв. Её кровь. И следом взгляд Мими упал на девушку впереди.       Подрагивающая спина. Ещё напряжённая линия позвоночника, выпирающие лопатки, мышцы. Вики сидела к ней спиной, не оборачиваясь, не двигаясь, только дыша. Тяжело, глубоко, с хрипами.       И кровь. Везде.       На ней тёмные пятна, впитавшиеся в одежду. На полу лужица, в которую капало с кончиков крыльев. На перьях багровые разводы, смешанные с серебром колец, что теперь продеты сквозь живую плоть.       Мими замерла. Воздух застрял в горле, не желая идти дальше.       Железный запах ударил в ноздри с новой силой, заполняя лёгкие, пропитывая каждую клетку. Она поморщилась. Но не от отвращения — к такому виду и запаху Мими давно привыкла за годы войны. Она поморщилась от другого. Она знала, насколько это больно. Крылья для бессмертных это самая чувствительная часть. Самая уязвимая. Самая живая. Мими сама получала ранения крыльев. Она помнила эту боль — острую, пронзающую, лишающую дыхания. Помнила, как после первого раза боялась даже прикасаться к ним, не то что расправлять. И она не могла даже представить, как можно осознанно, добровольно, без принуждения — согласиться пробивать их насквозь.       Но Вики… Вики не была в порядке.       Кошмары, от которых она просыпалась. Тяготы войны, что оставили шрамы не только на теле. Все смерти, что она видела. Все, кого не смогла спасти. Её собственные травмы — те, что заживали, и те, что продолжали кровоточить изнутри. И то бесчисленное количество раз, когда Вики лишалась своих крыльев. Снова и снова. Насильно. Чужими руками. Своими. В боях, в моменты, когда её ломали. Она вновь сама выбирала эту боль, потому что другая боль — внутри — оказалась невыносимее.       Мими сглотнула. Горло сжимал спазм. Было бы странно, если бы Вики осталась в порядке после всего пережитого. Да. Конечно. Она хорошо это скрывала. Улыбалась, когда надо. Держалась, когда надо. Воевала, когда надо. Но Мими всегда видела. Всегда чувствовала эту тонкую трещину, что росла где-то в глубине. Просто не знала, что трещина стала пропастью.       Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Остановилась прямо за её спиной. Посмотрела на эти проклятые кольца, на кровь, на перья, что дрожали при каждом вздохе, на шрамы, что уже никогда не затянутся. И её голос прозвучал тихо.       — Вики…       Ади за её спиной сделал шаг назад. Он смотрел на них обеих — на Вики, всю в крови, на Мими, что двигалась к ней с такой бережностью. Встретился взглядом с демоницей на секунду, и в этом взгляде — понимание. И тихое: «я посторожу снаружи». Он покинул помещение, оставаясь у выхода, тенью на пороге. Чтобы никто не вошёл, не увидел. Чтобы этот момент остался только их.       Вики так и не обернулась. Только глубоко дышала. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох — с хрипом, который резал тишину. Мими видела её спину. Напряжённую, подрагивающую, с выпирающими позвонками, которые так и хотелось погладить. И на этой спине — шрамы. Мелкие, тонкие, они испещрили кожу, как старая карта, на которой отмечены все битвы, все падения, все моменты, когда Вики была слишком слаба, чтобы защитить себя. Со времён заточения Чумой. Когда она настолько ослабла, что не могла регенерировать. И уже никогда не сможет. Эти отметины останутся с ней навсегда — напоминание о том, что даже бессмертие имеет пределы.       У ног Вики бутылка с остатками глифта. Рядом — осколки разбитого бокала. Стекло блестело в тусклом свете, смешиваясь с каплями крови на полу. Мими сделала глубокий вдох. Задержала дыхание на секунду. Затем коротко выдохнула, выпуская весь гнев, всю боль, все вопросы, что крутились в голове. И подошла.       Её руки обвили плечи Вики — мягко, но надёжно. Не сдавливая, не причиняя боли, только укрывая. А следом — её крылья. Бурые, тёплые, живые — они раскрылись за спиной и медленно, осторожно опустились, накрывая обнажённое тело Вики, как одеяло. Пряча её от внешнего мира. От всего, что снаружи. Оставляя только здесь, в этом коконе, созданном любимой из тепла и нежности. Мими склонилась к её щеке. Коснулась горячими губами почти невесомо, но так, чтобы Вики почувствовала это. И тихо шепнула:       — Я люблю тебя.       Вики вздрогнула. Слова проникли внутрь, минуя все барьеры. Медленно она подняла руку и погладила предплечье девушки кончиками пальцев — робко, будто проверяя, настоящая ли она. Её голос в ответ прозвучал хрипло, но твёрдо:       — Я тоже… люблю тебя, — пауза. Она сглотнула, собирая остатки сил. И продолжила. — Я больше… н и к о г д а… не потеряю тебя, Мими. Обещаю.       Они почувствовали через связанные навечно сердца, как это обещание остаётся клеймом на них.       Мими поцеловала свою жену. Медленно. Глубоко. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не сказать словами: и гнев, который уже прошёл, и боль за неё, и гордость, и ту бесконечную, всепоглощающую нежность, от которой перехватывало дыхание каждый день. Она оторвалась от губ Вики, положила лоб на её плечо, прижалась щекой к её коже, вдыхая запах крови, пота, глифта — и улыбнулась.       — Дурочка.