В плену Арахабаки

      Порча. По мнению Осаму, от этого слова исходил едкий душок чего-то гнилого, испорченного. Как будто Чуе подсадили в лаборатории не бога, а мерзкого червяка. Может быть, сам Чуя и придерживался такого мнения, но Осаму считал, что Порча — это невероятно красиво. Первозданная мощь божества, со смехом уничтожающего всё на своём пути, не знающего ни жалости, ни любви, завораживала. Когда Осаму впервые увидел узоры, алой паутиной оплетающие тело Чуи, и чёрные дыры на узких ладонях, его накрыла волна восхищения. Осаму было шестнадцать, он возглавлял карательный отряд, одевался в чёрное и слыл демоническим вундеркиндом, но после победы Чуи над Верленом трепетно держал его голову на своих коленях и гладил по слипшимся в крови рыжим локонам.       Став свидетелем мощи Арахабаки однажды, Осаму желал видеть это чудо снова и снова, поэтому планировал миссии «Двойного чёрного» таким образом, чтобы у Чуи не оставалось иного выбора, кроме как позволить богу огня бушевать. В первую очередь для того, чтобы насладиться зрелищем, и во вторую — чтобы ощутить приятную тяжесть головы напарника на своих коленях.       В семнадцать Осаму украл у Чуи первый поцелуй. Измученный Порчей, тот лежал, как всегда, головой на острых коленях напарника, закрыв глаза, и, казалось, то ли провалился в забытье, то ли крепко уснул. Осаму гладил его лоб и скулы, рисовал алой кровью по белой, как лист бумаги, коже. Влажно блестящие губы приоткрылись, настойчиво притягивая к себе взгляд Осаму. Он задержал дыхание, посмотрел на глаза Чуи — надёжно закрытые, потом снова на губы и непроизвольно облизнул свои. Подумаешь, поцелует разок, он даже не узнает. Наклонившись, Осаму на секунду прильнул к манившим губам и снова выпрямился. Чуя открыл глаза, и сердце заколотилось с такой силой, словно стремилось разорвать грудную клетку. Несколько секунд голубые глаза внимательно вглядывались в карие, а потом устало закрылись.       Они никогда не говорили об этом, но с тех пор каждый раз после Порчи Чуя делал вид, что спит, а Осаму целовал его, понемногу расширяя границы дозволенного. Первой ступенькой вниз стал подбородок, потом шея, позже — выглядывающая из выреза рубашки ключица. На губах Осаму задерживался всё дольше, а руками гладил по груди, ощущая сквозь ткань рубашки вовсе не сонно колотящееся сердце. И однажды почувствовал, как ослабленная Порчей рука ложится на затылок и мягко прижимает к лицу.       Они по-прежнему не говорили об этом, но однажды Осаму пришёл к Чуе домой. Один пронзительный взгляд, а в следующий миг долгожданный поцелуй. Задрав футболку Чуи, Осаму водил ладонями по твёрдым кубикам пресса, обводил кончиками пальцев соски, а потом спускался ниже, к светлой дорожке волос внизу живота. Положив большие пальцы на ремень брюк, Осаму нашёл в себе силы остановиться и посмотреть Чуе в глаза — можно ли, тот отрывисто кивнул.       Они никогда не говорили ни о том, как Осаму стоял перед Чуей на коленях, ни о том, как прижимал его к кровати, ни о стонах, сладко оседающих на припухших от поцелуев губах. Молчали о пальцах, обхватывающих обнажённые бёдра, и об имени, выдохнутом на пике.       Они не говорили ни о чём подобном ни в этот раз, ни в последующие. Они просто были друг у друга, как была и Порча, и Портовая мафия. Плечом к плечу, рука в руке, одно дыхание на двоих.       А потом умер Одасаку. В ту ночь Осаму пришёл к Чуе в последний раз. Наверное, стоило что-то сказать — Прости? Прощай? Люблю? — Осаму не сказал ничего. Эту ночь до краёв наполнила горькая сладость расставания и невысказанных слов. Осаму не оставил даже записки.       Тихо одеваясь, он смотрел на спящего Чую и умолял про себя: «Проснись, попроси меня остаться». Чуя крепко спал и не почувствовал ни безмолвного призыва, ни прикосновения мокрой щеки к своей ладони.       Осаму закрыл за собой дверь привычной жизни и растворился в толпе чужих лиц, которые, как он надеялся, подарят смысл, о котором говорил Одасаку. И, возможно, за четыре года ему удалось стать счастливым.       — Я сделаю вид, что поверил в это твоё новое счастье, — негромко сказал ему Чуя в подвале Портовой мафии, когда они встретились вновь, уже находясь по разные стороны границы, разделяющей Тьму и Свет Йокогамы. Он уже приготовился уйти, чтобы позволить Осаму найти документы об Ацуши, поставил ногу на ступеньку, но потом остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Так же, как делал вид, что сплю.       Эта фраза ножом рассекла броню Осаму, разрезала грудь и выбросила сердце к ногам бывшего напарника. И всё же он позволил Чуе уйти.       Новость о работе в паре с Чуей против членов Гильдии собрала из разбитой на осколки Портовой памяти мозаику поцелуев после Порчи. Как наяву Осаму ощутил тяжесть чужой головы на коленях.       Впервые на миссии «Двойного чёрного» он нервничал так, что колени дрожали, а шутки выходили неловкими. Чуя глядел странно: и настороженно, и вместе с тем устало, словно примирился с судьбой.       После битвы с Лавкрафтом, уже предвкушая знакомый исход, Осаму прикоснулся к запястью беснующегося в Порче Чуи, и тот затих, замолчал, но узоры на теле не исчезли. Нахмурившись, Осаму отпустил Чую. Чёрная дыра не замедлила появиться в полуметре от Осаму.       — Так не пойдёт, — громко сказал он и снова схватил бывшего напарника за руку.       В Чуе словно выключился какой-то механизм. Ноги подкосились, и он плашмя упал на землю, увлекая за собой держащего его Осаму. Узоры продолжали змеиться по телу, кровь капала изо рта, стекала по вискам. Чуя не приходил в сознание, но и не засыпал. Порча не отключалась до конца.       — Отпусти его! — приказал Осаму Арахабаки так, словно это могло помочь.       То, что всегда казалось восхитительно красивым, теперь пугало до дрожи. Осаму гладил бывшего напарника по щекам и шее, целовал, звал по имени — всё без толку. Чуя попал в плен Арахабаки. Каким-то образом богу огня удалось захватить сознание человека, в теле которого он помещался столько лет.       Осознав это, Осаму ощутил небывалую ярость и желание убивать. Эти тёмные чувства вновь облачили его в плащ капитана Портовой мафии. Тень прошлого легла на правую половину лица, глаза сделались холодными, интонации — безжалостными. Вызванный по телефону Акутагава ни на секунду не усомнился в правомерности приказов бывшего руководителя. Его люди доставили Кью в штаб мафии, а Осаму с Чуей — в ВДА.       Увидев, что Осаму несёт члена вражеской организации в кабинет Йосано, Куникида попытался остановить его. Он схватил напарника за плечо, развернул к себе и уже открыл рот, чтобы разразиться гневной тирадой, но осёкся, взглянув в лицо Осаму. Так ничего и не сказав, Куникида отступил с поднятыми в защитном жесте ладонями и вернулся к своим делам.       Йосано оказалась бессильна перед божественной мощью. Едва Осаму отпускал руку Чуи, чтобы дать возможность способности Йосано работать, как Чуя, даже привязанный к операционному столу, начинал разносить кабинет, хрипло смеяться и выплёвывать сгустки крови.       — Я не видела такого даже на войне, — вздохнула она после третьей попытки вернуть Чую в прежнее состояние. — Прости, Дазай, но я ничем не смогу помочь.       Стоило ли удивляться, что единственный выход из ситуации предложил гениальный детектив? Именно он придумал использовать способность Эдгара По, пусть и врага, но восхищающегося Рампо с тем же энтузиазмом, с каким Акутагава восхищался Осаму.       По написал роман, выбравшись со страниц которого, Чуя должен был вернуть себе сознание. Никто не знал, как на самом деле выглядит Арахабаки, поэтому на страницах романа он описывался маленьким забавным созданием с головой в форме мяча для американского футбола. Именно в таком виде Арахабаки изображался на амулетах и иллюстрациях, такие статуи стояли в храмах.       Когда книга была готова, Осаму лёг на операционный стол, взял роман По в левую руку, а правой сжал ладонь Чуи. Йосано подкатила стойку с капельницей, поднесла иглу к локтевому сгибу Осаму и, замешкавшись, переспросила:       — Ты уверен, что это единственный выход?       — Ты и сама знаешь, что по-другому мою способность не отключить, а одного Чую я туда не отпущу. Кома так кома, посмотрим, что из этого выйдет, — весело произнёс Осаму и подмигнул Йосано.       Та вздохнула, но продолжила манипуляции. Игла кольнула кожу и вошла в вену. Осаму посмотрел на Чую, крепче сжал его руку, а после вновь вчитался в выученное уже наизусть начало романа По. Через несколько минут он почувствовал слабость, глаза закрылись сами собой. Лекарства погружали его в искусственную кому.       Когда Осаму открыл глаза, то увидел, что операционная и Йосано исчезли. Романа По тоже не было видно. Осаму позволил себе самодовольно ухмыльнуться: его план сработал. Не то чтобы обычно он терпел поражение, но на этот раз в противниках ходил самый настоящий бог огня.       Вероятно, именно поэтому здесь было очень жарко. Они с Чуей лежали, крепко держась за руки, на чём-то, что не походило ни на операционный стол, ни на пол, ни на диван. Тело испытывало от соприкосновения с этой субстанцией абсолютно новые ощущения, и мозгу потребовалось время, чтобы подобрать подходящие слова. Пожалуй, больше других этой поверхности подошло бы определение «ничто». Она не была твёрдой, как стоило бы ожидать от пола или операционного стола, но не была и мягкой, как матрас или песок.       Осаму осторожно провёл по ней пальцами. Чёрное облачко взметнулось вверх и невесомо омыло кисть. Стоило ему надавить посильнее, как пальцы погрузились внутрь этого «ничто». Ощущение походило на то, как болото засасывает зазевавшегося путника. Он поскорее отдёрнул руку и, сев, осмотрелся по сторонам. Вокруг было черным-черно, но, тем не менее, полной темноты не было. На потолке — или небе, или чем бы ни являлся верх этого места — то тут, то там вспыхивали знакомым узором алые разводы. По бокам и сзади ровным пламенем горели костры, и именно от них исходил жар. Осаму отёр вспотевший лоб рукавом рубашки и посмотрел на своего спутника.       Чуя выглядел так же, как и все последние сутки. Лежал без движения, бледный, как труп, дыхание еле слышное; белки глаз, казалось, светились, в полумраке. Алые разводы на теле повторяли роспись на «потолке» того места, где они сейчас находились. Когда красные вспышки освещали лицо Чуи, казалось, что он измазан кровью. Осаму без особой надежды на успех позвал его, потряс за плечо, но никакой реакции не добился.       — Ладно, попробуем найти твоего упрямого божка, — пробормотал он.       Оставлять бездыханное тело Чуи без присмотра было опасно: неизвестно, что предпримет Арахабаки, если получит к нему доступ. Поэтому Осаму встал, кряхтя, взвалил тело Чуи на плечи и медленно двинулся в единственном направлении, не огороженном кострами. При каждом шаге нога проваливалась в зловещее тёмное «ничто», которое мозг по привычке всё равно именовал полом. Вокруг ботинок клубился чёрный туман. Жар становился всё более невыносимым. Бинты и рубашка взмокли, волосы прилипли к лицу.       Осаму останавливался через каждые несколько метров и тяжело дышал. Вес тела Чуи давил на плечи всё сильнее, пот заливал глаза.       Тишину неожиданно разорвал взрыв зловещего смеха. Осаму внимательно посмотрел по сторонам, но не увидел ни бога, ни человека. Кто-то невидимый снова рассмеялся, пламя костров заколыхалось. Изнутри «ничего» выползла струйка дыма, обвилась вокруг ботинка Осаму и затвердела, не давая ему сдвинуться с места. Смех не прекращался, и теперь казалось, что он раздаётся со всех сторон. Словно над жалкими попытками Осаму найти божество смеялась сама ткань этого пространства. Ничего подобного По в своём романе не писал. По-видимому, это шутил сам бог огня.       — Арахабаки! — позвал Осаму. — Давай встретимся лицом к лицу.       По правде говоря, в этом заключался основной план. Книга По заканчивалась встречей с Арахабаки. Осаму прикасался к нему, обнулял и возвращался вместе с очнувшимся Чуей назад, в кабинет Йосано. В ответ на его зов всё вокруг заходило ходуном, кто-то словно пнул его под колени, и Осаму с Чуей повалились на пол, мгновенно увязая во мгле. Осаму попытался встать, дёрнул ногой, чтобы освободиться от призрачных пут, его повело влево, и неожиданно сам для себя он опёрся рукой о стену. Стену, которой минуту назад здесь не было.       Осаму обернулся и обнаружил, что они с Чуей оказались в тупике: с трёх сторон их окружали стены, сотканные из того же вязкого чёрного «ничто». Впереди было темно, но благодаря красным всполохам просматривался уходящий влево коридор.       — Лабиринтом меня не остановишь, — мрачно проговорил Осаму.       В ответ снова раздался смех, и нога Осаму, до сих пор намертво приклеенная к «полу», освободилась. Арахабаки предлагал поиграть.       Осаму уже понял, что бог огня может менять сюжет книги, в которой они находятся, но сколько ещё препятствий придётся преодолеть, чтобы дойти до самого Арахабаки и дотронуться до него? Мозг заработал со скоростью процессора, перечисляя возможные пути выхода из лабиринта: идти по коридору, перелезть через стену, попробовать пройти насквозь. Наиболее эффективным казался последний вариант.       Прежде всего требовалось как-то отметить место, в котором они находятся — изначальную точку. В нормальных условиях помогли бы мел или краска, но ничего подобного под рукой не было. Подумав, Осаму оторвал от жилета Чуи нижнюю пуговицу и положил на «пол». Чуя, конечно, разозлится, когда придёт в себя, но ничего: у мафиози, в отличие от нищих детективов, в квартире имеется отдельная гардеробная комната и десятки подобных жилетов.       Крякнув от натуги, он взвалил тело Чуи на плечи и осторожно надавил коленом на стену лабиринта. Как и ожидалось, стена не была твёрдой; колено погрузилось в неё, как в толщу воды. Осаму глубоко вдохнул, задержал дыхание и шагнул вперёд. Ощущение было такое, словно он проходил сквозь горячий водопад.       Они вынырнули в новом коридоре. Осаму поглядел по сторонам и уверенно устремился вперёд, сквозь следующую стену.       Так он, стена за стеной, шёл некоторое время. От жара вокруг, горячих стен и веса тела Чуи одежда Осаму насквозь промокла. Солёный пот заливал глаза и мешал видеть. Становилось всё жарче, словно он приближался к огромному костру, что, несомненно, являлось хорошим знаком. Тяжело дыша ртом, как выброшенная на берег рыба — скумбрия, — ехидно уточнил в голове голос Чуи, Осаму остановился и решил передохнуть. Он спустил напарника на «пол», прислонил к стене и уселся рядом, утирая со лба пот, бегущий без всяких преувеличений в три ручья.       — Чуя такой крошечный и такой тяжелый... — укоризненно начал Осаму, как вдруг его взгляд упал на маленький чёрный предмет на «полу».       Это была пуговица от жилета Чуи. Преодолев столько препятствий, они снова вернулись туда, откуда начали.       — Да ты издеваешься... — протянул Осаму. Ответом ему послужил смех Арахабаки, который теперь эхом отражался от стен и звенел в ушах.       Осаму устало прикрыл глаза. Плечи, спина и руки болели от непрерывного ношения ста шестидесяти сантиметров мафиозной вредности. Хотя, сам Чуя сказал бы «красоты».       «Это ты бы сказал: "красоты", придурок забинтованный», — не согласился голос Чуи в голове.       Верно, Осаму так бы и сказал. Только не вслух, конечно. Он взглянул на бывшего напарника из-под ресниц и вздохнул: всё такой же красивый, с возрастом стал лишь притягательнее. Осаму приподнял лицо Чуи за подбородок и нежно поцеловал. Теперь, после побега Осаму из мафии, Чуя не стал бы притворяться, что ничего не происходит. Находись он в сознании, выбил бы бывшему напарнику — и парню — зубы за такие фокусы. Но сознание Чуи находилось далеко, и Осаму воспользовался этим, исследуя пьяняще податливые губы. Внутри что-то сжималось не то от страха быть пойманным, не то от желания того же.       Чуя не Белоснежка — от поцелуя не пробудился, но зато стены лабиринта угрожающе закачались.       — Если тебе скучно, Арахабаки, покажись, — с улыбкой сказал Осаму. Он напоследок провёл тыльной стороной ладони по скуле Чуи и сел прямо, слегка опираясь затылком о стену.       Лабиринт раздражённо завибрировал, вместо смеха в ушах зазвенело что-то вроде стариковского брюзжания. А потом стены вдруг исчезли, растаяли в воздухе словно по щелчку пальцев. Осаму рухнул на «пол», неожиданно очень больно ударившись затылком. Когда перед глазами прояснилось, далеко наверху из темноты выступили очертания храма, к которому вела длинная каменная лестница. Судя по всему, Арахабаки наконец-то соизволил пригласить гостя в дом.       Чисто из вредности бог огня построил невероятно длинную и неудобную лестницу. Местами каменные ступени становились скользкими, где-то зияли дыры, в которые норовила провалиться нога, а кое-где лестница становилась обжигающе горячей, и подошвы ботинок плавились от соприкосновения с ней. Помимо прочего, Осаму приходилось тащить на плечах Чую, тело которого с каждым метром становилось всё тяжелее. Когда Осаму уже был готов сесть на ступени и снова сыграть на скуке Арахабаки, над ухом вдруг раздался до боли знакомый голос.                    — Ну наконец-то ты припёрся!       Осаму невольно поднял взгляд на Чую, которого нёс на плече, но тот по-прежнему изображал из себя труп.       — Да здесь я, с другой стороны! — воскликнул голос.       Осаму повернулся и увидел парящее над лестницей полупрозрачное рыжеволосое приведение. На его коже не было алых узоров, глаза выглядели нормально, по-человечески. Следов крови тоже не наблюдалось. Сложив руки на груди, он хмурил брови и возмущённо сопел. Словом, Чуя выглядел прекрасно, если не принимать во внимание то обстоятельство, что сквозь него виднелись ступени лестницы.       — Что-то ты не очень торопился! — буркнул он.       — Чуя мог бы и поблагодарить за усилия, которые принимаются во имя спасения его заблудшей души.       — С чего ради?! Ты уговорил меня использовать Порчу, вот и разгребай последствия. Это по твоей милости мы тут оказались!       Чуя от переполняющего его возмущения даже топнул прозрачной ногой по лестнице. Нога немедленно ушла внутрь по самую лодыжку. Он опасливо вытащил её и взмыл повыше. Уже намного спокойнее он спросил:        — Кстати, а где мы оказались?       Осаму протянул руку, коснулся призрака, но обнуления не произошло. Его рука прошла сквозь Чую, как сквозь дым. Они посмотрели друг другу в глаза, и Осаму увидел на лице призрака разочарование.       — Там в храме какой-то хрен на троне сидит, — тихо сказал Чуя. — Называет себя Арахабаки.       — Это он и есть, — ответил Осаму и покивал в подтверждение своих слов, когда Чуя недоверчиво уставился на него. — Каким-то образом во время активации Порчи Арахабаки захватил твоё сознание.       — Душу, смертный. Я захватил душу сосуда, в который меня поместили глупые тщеславные людишки.       Осаму поморщился: голос говорившего неприятно отдавался внутри черепной коробки. Он был высоким, звонким и словно металлическим. Такой голос мог бы принадлежать роботу из старых фильмов, но совершенно точно не человеку. Осаму перехватил поудобнее тело Чуи и двинулся дальше. Призрак молча последовал за ним.       Преодолев ещё по меньшей мере сотню ступеней, Осаму взошёл на открытую площадку перед храмом. Боком протиснувшись через узкую дверь, он оказался в неправдоподобно огромном помещении. Призрак, немного подумав, пролетел сквозь стену. В храме тоже повсюду горели костры и змеились по потолку и стенам алые разводы. Вдалеке что-то блестело, и Осаму, уже с трудом переставляя ноги, двинулся туда. Чем ближе он подходил, тем отчётливее в сумраке храма проступали очертания золотого трона, на котором сидел Арахабаки. Призрак Чуи летел рядом.       — Ты можешь избавиться от моего вместилища. Положи его на пол, — предложило божество.       — Благодарю, но я откажусь, — прохрипел Осаму под недовольное бормотание «Сам ты вместилище!».       Только дойдя до трона, по бокам которого в золочёных чашах пылал огонь, он опустил бессознательное тело на пол, продолжая, однако, удерживать его рукой за запястье. Призрак Чуи облетел своё тело и завис между Осаму и Арахабаки.       Облик бога огня совпадал с тем, как его описал По. Одетый в древние металлические доспехи, с маленьким пухлым тельцем, он болтал коротенькими ручками и ножками, не доставая до пола. Венчала тельце огромная голова, по форме напоминающая мяч для американского футбола. Веки круглых, на выкате, глаз были практически смежены. Лишь по узкой оранжевой щёлочке между веками можно было заключить, что божество бодрствует.       Осаму быстро протянул руку и коснулся головы Арахабаки, ожидая, что он исчезнет, и они вернутся обратно. Однако ничего не произошло. Арахабаки залился визгливым смехом. Доспехи на нём зазвенели с таким звуком, как будто кто-то уронил на пол груду железных ложек.       — Неужели ты правда рассчитывал, что твои штучки подействуют на меня? — воскликнул он, повизгивая от смеха. — Я ведь бог! Я нахожусь здесь, внутри романа твоего друга-писателя только потому что мне скучно, и я хочу посмотреть, что из этого выйдет. Если бы я не позволил, ты никогда бы не нашёл своего приятеля.       — Что за друг-писатель? — немедленно спросил Чуя-призрак.       Осаму вздохнул. Единственный человек, которого можно было бы так назвать, давным-давно умер.       — По, из Гильдии. Он помог мне по просьбе Рампо. Это его способность затянула нас троих сюда.       — Но почему она не обнулилась? — не понял Чуя.       — Потому что для этого меня ввели в искусственную кому.       Скрывать что-либо уже не требовалось, поскольку Арахабаки и так, очевидно, всё знал и, судя по довольной улыбке, наслаждался происходящим.       — Значит, есть какие-то условия, на которых ты отпустишь Чую? — спросил Осаму у бога огня. — Мы можем договориться?       — Разумеется! Но было бы гораздо интереснее, если бы ты прошёл мой лабиринт. Я вложил в него опыт тысячелетий, а ты даже не попытался пройти его. А ведь там надо было применить логику и сообразительность, а вовсе не грубую силу. Я столько наблюдал за тобой из глаз моего вместилища, Осаму Дазай, но на этот раз ты меня разочаровал.       — Приношу глубочайшие извинения, — ответил Осаму.       — В смысле, блин, «наблюдал из глаз моего вместилища»?! Ты что, видишь всё, что вижу я?! — ужаснулся Чуя.       — И вижу, и слышу. В большинстве своём твоя жизнь не представляет для меня интереса, — произнёс Арахабаки, слегка повернув к нему голову. — Людишки мнят себя особенными, а на деле копошатся, как муравьи, в своих никчёмных скоротечных жизнях.       — Предлагаю вернуться к вопросу возвращения Чуи, — проговорил Осаму. Богу огня и призраку хорошо, они не чувствуют удушающего жара и ломоты в конечностях. А ему хотелось как можно скорее покинуть это место и оказаться в уютной постели.       Арахабаки вновь посмотрел на него и медленно кивнул.       — Из своих наблюдений за тобой я заключил, что ты крайне редко говоришь правду. А сейчас я хочу услышать именно её. Я задам тебе всего один вопрос, Осаму Дазай. И сразу увижу, если ты соврёшь. Советую этого не делать. Скажешь правду, я отпущу вас обоих. Условия тебе ясны?       — Вполне.       — Мой вопрос таков: почему ты хочешь спасти Чую?       — Потому что иначе он разрушит Йокогаму, — пожал плечами Осаму.       Пламя в чашах по бокам от трона Арахабаки взвилось столбом.       — Ложь. Вторая попытка.       — Это правда! — возмутился Осаму. — Если Порчу не остановить, то она сметёт всё на своём пути.       — Да. Но ты здесь не поэтому. А вот почему, я слушаю.       — Потому что мы с Чуей напарники, — попробовал Осаму.       Пламя, словно в насмешку, взвилось ещё выше, чем в первый раз. Арахабаки скорбно покачал головой.       — Даю тебе последнюю возможность сказать правду. Если ты солжёшь, то я перемещусь вместе с Чуей туда, где ты никогда нас не найдёшь. Тебе ведь известно, что я владею способностью перемещаться во времени и пространстве?       Дух Чуи, парящий у трона Арахабаки, в упор смотрел на Осаму так пронзительно, как будто хотел заглянуть в самую душу. В те глубины его подсознания, куда и сам Осаму не заглядывал из опасения, что бездна всмотрится в него в ответ.       Почему в действительности Осаму организовал всю эту спасательную операцию? Почему поднял на ноги Агентство, мафию и даже враждебную Гильдию? Он и сам не знал. Может быть, он тоже мается от скуки, как это древнее божество, а тут судьба подсунула ему под нос удивительное приключение, и он решил развлечься? Осаму прислушался к себе в попытке понять, правдива ли эта версия. Нет. Что-то глубоко внутри него сопротивлялось: дело не в скуке.       Тогда, возможно, он хотел чего-то от Чуи в будущем? Здесь внутренний голос замер, а потом робко шепнул, что он движется в правильном направлении. Осаму снова посмотрел на Чую: сначала на тело, покрытое багровыми узорами, потом на дух, который, увидев, что на него смотрят, постучал указательным пальцем по своему виску, мол, думай, Дазай. Осаму думал и думал.       Восторг от Порчи. Красота первозданного разрушения. Мощь Чуи, с виду миниатюрного, а на деле, вероятно, самого сильного одарённого на планете.       Поцелуи. Чувства, о которых не говорят вслух. Голова на коленях, ладони на бёдрах, дыхание на коже.       Партнёрство, прошлое и нынешнее. Сильнейший дуэт, разбившийся на два неравных осколка.       Сожаление. Тоска. Любовь.       Осаму скучал. Но не так, как скучают бессмертные боги в своих роскошных храмах. Он скучал по теплу ладони, когда Чуя, лёжа в лазарете, во сне брал за руку Осаму, сидящего на краю койки. Скучал по картошке фри, которой они объедались в пятнадцать, и по диким танцам, которые они отплясывали в ночном клубе в семнадцать, и по совместным миссиям под прикрытием в восемнадцать. Все четыре года разлуки Осаму чувствовал ноющую тяжесть в сердце, и только после того, как снова увидел Чую, ощутил, что ему стало легче дышать. Снова захотелось вставать по утрам, придумывать дурацкие поводы для встречи, злить, чтобы вызывать эмоции и направленный на себя острый взгляд.       — Я пришёл за Чуей, потому что не могу жить без него, — тихо сказал Осаму, глядя в глаза Арахабаки.       Пламя в чашах спокойно горело. Призрак Чуи, который Осаму видел периферическим зрением, застыл у трона и немо таращился на него. Арахабаки довольно хлопнул по подлокотникам кресла, широко улыбнулся и произнёс:       — Не так уж и сложно, правда?       Храм покачнулся, огромное пространство заволокло чёрным дымом. Последнее, что услышал Осаму перед тем, как потерять сознание — это затихающий смех бога огня.       Когда он очнулся, было уже достаточно светло. Первые мгновения после пробуждения он не мог сообразить, где находится: ни Арахабаки с его кострами, ни Йосано поблизости не было. Зато поперёк талии лежала рука Чуи.       Сам он спал рядом, передняя прядь рыжих волос колыхалась от его дыхания. Алые узоры исчезли. Осаму улыбнулся, представив, как Чуя, очнувшись на операционном столе в ВДА, закинул себе на плечо тело находящегося в искусственной коме напарника и поволок в свою пещеру, как древний человек — тело мамонта.       Они несомненно лежали сейчас у Чуи дома, в его кровати. Даже запах здесь был особенный, не такой, как в других местах. Осаму не был здесь четыре года, и теперь воспоминания лавиной покатились по горе его памяти.       Холодящие разгоряченное тело шёлковые простыни. Скрип кровати. Лунный свет, нежно омывающий красивое обнажённое тело. Последняя горько-сладкая ночь, в которую Осаму прощался, чтобы быть счастливым, а Чуя ему так и не поверил. И оказался совершенно прав, потому что не может быть у Осаму никакого счастья без Чуи.       Осаму завёл рыжий локон за ухо и провёл кончиками пальцев по скуле и подбородку. Чуя что-то невнятно пробормотал, а потом открыл глаза. Посмотрел непонимающе, нахмурился, ещё крепче притянул к себе Осаму и рыкнул:       — Не пущу больше никуда!       Осаму усмехнулся и прижался к его тёплым губам своими. Если Арахабаки добивался именно этого, то он может торжествовать: Осаму останется с ними, с богом огня и его прекрасным сосудом.