Там, только там

Откуда в Мише было столько решимости — бог весть. Алексей Евгеньевич очень осторожно, как говорят с душевнобольными, спросил, что это за такие срочные дела могут быть сразу же после прилета и куда ему так надо. Миша только руками развел, пробормотал что-то невнятное — и кинулся на поиски Ильи, хотя голова после перелета шла кругом. За Илью еще и тревожно было: как бы он там себя после кривой короткой не сгрыз к чертовой матери. Потому что Илья показывал все признаки человека, который, несмотря на напускную самовлюбленность, мог прожрать в себе впечатляющих размеров черную дыру, засасывающую все прекрасное и светлое. Поэтому еще Миша спешил, хотя олимпийский комплекс и оказался ужасно запутанным, несмотря на достаточно подробное объяснение от Ильи, явно написанное с помощью переводчика — сам бы он такое длинное сообщение с такой ровной пунктуацией не выдал бы, наверное. Сердце у Миши колотилось — не то от бега, не то от волнения. Недавно все с ума сошли по сериалу: там главный герой (его имя вызывало у Миши какой-то нервный тик или вроде того) в самой первой серии тоже пришел в номер к своему крашу и они потрахались. Миша, конечно, ничего такого не планировал, просто вспомнил, когда бездумно и слишком много раз нажал на кнопку вызова лифта. Ужасно, нет, кошмарная параллель. Миша бы сошел с ума, если бы пришлось несколько лет трахаться без любви — он не для того столько пережил душевных мук и мук в душе, чтобы потом так страдать. Так что Миша решил наверняка: пока не поздно, пока не начались соревнования в личке, нужно с Ильей поговорить. Илья в большей степени американец, чем нет, он, если что, его нахер не пошлет. А и если пошлет, то беззлобно. В общем, Миша еще в самолете принял решение, что все Илье скажет, как оно есть, чтобы не мучиться и чтобы стало совсем легко. Он точно чувствовал, что ну вот, вот это отпустить, выговорить — и тогда мир ему станет настолько понятен, и вообще вайбы он будет чувствовать такие, что никакая Олимпиада не страшна. Ну, Олимпиада, может быть, была и не страшна, но у двери Миша, до этого такой отчаянно-смелый, как окостенел. В смысле, ну, даже постучаться было стремно — и вся та неуемная, поразительной силы энергия, которая двигала его вперед, вдруг раз — и куда-то делась. Наверное, главный герой из сериальчика так не переживал, прежде чем постучаться. Тем более, это был сериальчик о любви, а там не могло быть плохого конца. И, главное, непонятно даже, чего бояться-то? Ну, откажет, ну, в смысле, понятно, что Илья ебнутый ужасно, ужасно странный, что у них было ужасно странное общение в последнее время — в смысле, они всегда ужасно странно общались. И еще понятно, что Илья, конечно, никаких таких сложных душевных терзаний по его поводу не испытывает. Ну да. Просто смириться — и все. Выговорить… А если Илью это заденет? Миша занес кулак, чтобы постучаться – и завис. Если Илью вся эта его душевная кутерьма собьет с панталыку… интересно, знает ли Илья выражения “сбить с панталыку”? Миша даже не был уверен, что он сам его до конца понимает. Нет, это, кажется, было неправильно — вот так вываливать эту ерунду, и ерунду явно не взаимную, на Илью во время соревнований. Тем более, ему и без того, бедному, кажется было не очень хорошо. Тем более, ему завтра кататься. Тем более, Илья сам позвал его гулять и, кажется, нуждался в нем, а Миша — ну, у Миши в голове на время образовалась кристальная ясность. А вот сейчас, когда он замер, не решаясь постучаться, эта самая кристальная ясность сменилась каким-то лихорадочным бредом. Миша уже почти решился постучаться, когда дверь резко открылась. Ситуация оказалась патовой. Они стояли с Ильей друг на против друга. Выражение лица у Ильи было туповатым и ошалевшим настолько, что Миша даже ужаснулся — неужели его авейкинингом действительно стал вот этот вот человек? А потом тут же понял, что у него, наверное, тоже в глазах не кристальная ясность, а кристальное отупение и рот открыт. А еще что у Ильи глаза, может быть, и глупые, но очень добрые, красивые и грустные. И это было лучше, чем если бы они были умными. — Hi, — несколько раз моргнув, сказал Илья. — Привет, — сдавленно мяукнул Миша в ответ, — а я вот стучаться собирался. Представляешь? — Чего? — Чего — чего? — Ничего, — очень глупо ответил Илья и развел руками, — я короткую программу сегодня делал. — Ага, — уже не мяукнул даже, а просипел Миша. — Ага. А завтра будешь произвольную, да? Илья два раза кивнул. Потом, все так же молча и все так же пялясь на Мишу как баран на новые ворота, Илья отступил, пропуская его в комнату. — Это… ну, вот. — Илья развел руками. Миша остановился, огляделся — и вдруг, снова, перебравшись от одного предмета к другому и встретившись, после целого круга, глазами с Ильей, поймал себя на очень странной мысли. Он сам-то понятно, что так тупил. У Миши сердце колотилось, дыхание прерывалось, хотелось петь, танцевать и плакать — в общем, были все признаки либо острого психоза, либо острой влюбленности, что в целом, конечно, понятия близкие. А вот что происходило с Ильей и почему он был таком делюжене, было совершенно непонятно. Короткой программой его, что ли, так пришибло?... — Илья, — позвал Миша. — А? — Ты как? Илья прошелся по комнате, потом остановился, снова посмотрел на Мишу, они снова встретились глазами. У Ильи почему-то вдруг порозовели щеки — Миша, кажется, едва ли не в первый раз в жизни увидел, как человек краснеет в реальном времени — и он отвернулся, потом сел на криво, явно самим Ильей заправленную кровать. Уставился в стену. — Sorry, — криво усмехнулся, — странно. Ну… Это, мы не поздоровались, I mean, we didn't even greet each other properly. I'm really glad to see you, I just… I don't know, I feel like I'm… done. My brain is, like, not working. Миша напрягся, осмысляя, а Илья вдруг поднял на него грустные-грустные и растерявшие всю ошарашенную глупость глаза, и его стало так жаль, что все прочее отступило — Мише даже понимать сказанное было теперь не нужно. Все стало ясно как-то иначе, на чувственном уровне — так Илья на него в этот момент посмотрел. — Это окей, — Миша сделал неуверенный шаг к нему, — мой брейн тоже вообще не воркинг, если честно. Это бывает. А ты – молодец. — Me? — Ну не я же, — Миша сделал еще один шаг вперед, — ты все равно хорошо откатался. Тем более, это олимпиада, и оно такое у нас в первый раз. Я вообще до сих пор ничего не понял, у меня помешательство с того момента, как мы приземлились. Илья свел светлые брови трогательным домиком — и сердце не то, что застучало, а как-то тренькнуло, дернулось — и провалилось куда-то вниз, в область живота. Илья, Илья — Илья сидел напротив него, очень близко, смотрел на него снизу вверх, глаза у него были покрасневшие, Илья был очень настоящим — и очень, очень несчастным. Черт, черт, ну — Илья был Ильей. А еще они были в Милане. — По…what? — вдруг тихо спросил Илья. Миша, уже забывший, о чем он говорил, вздрогнул — и глупо переспросил в ответ: — Что — what? — Ты говорил, что у тебя тут вот это world, — губы у Ильи странно, непонятно закривились — как у маленьких детей, когда они собираются плакать. — Помешательство? Илья кивнул, и крепче сжал дрожащие губы. — Ну, помешательство — это как раз когда у тебя брейн донт ворк. Когда ты крейзи, стьюпид и все такое, — Миша взмахнул руками, — я вообще отупел. Вот как прилетел сюда, так сразу и отупел. Так что ты правда, ты… Илья вдруг отвернулся, закрыл лицо руками. Миша даже не поверил сначала, не понял и этого — но Илья и правда заплакал. Тоже очень по-детски, как плачут маленькие дети на тренировках у молодых, а от этого и злых тренеров, не знающих, как достучаться, если не криком. Они тоже обыкновенно закрывались и плакали молча и сдержанно, но жалко и редко, неумело дергая плечами. — Илья, — Миша шагнул еще раз — и оказался совсем близко, так рядом, что было видно, что корни волос Ильи самую малость отрасли и что там, у основания, они немного, но темнее. — Илья, ты чего? Илья помотал головой, не убирая рук. — Эй, — Миша опустился рядом, осторожно коснулся его плеча. — Ты чего? Я что-то не то сказал? — Не то, — донеслось из-за ладоней. — Все не то. Я сам не то. Я сегодня… я… Не договорил, но от руки Миши не остранился. — Ты из-за короткой так? — спросил Миша и тут же, еще до того, как увидел, как Илья быстро качает головой, понял, что нет и дело в чем-то другом, в чем-то совсем, совсем другом. Илья всхлипнул. Громко, отчаянно, и Миша не выдержал — положил руку ему на спину, начал гладить, медленно, по кругу. — Тяжело, да? Но Илья кивнул, не убирая рук от лица. Не зная, как поступить, только чувствуя острую нежность, Миша осторожно спросил: — Можно я?... Илья кивнул снова, и, почувствовав, как Миша осторожно приобнимает его за плечи, вдруг качнулся, шатнулся — и оказался в его руках, хотя был крепче и шире в плечах. Но это было ничего, это была ерунда, зато Миша вот недавно, считай, прозрел и стал обалдеть каким смелым и просветленным, в конце концов, у Миши даже все было почти хорошо — и еще Миша очень, очень за что-то успел полюбить Илью. Может быть, даже именно вот за то, что он сейчас так плакал. И поэтому Миша очень, очень хотел все свое спокойствие отдать Илье, разделить его с ним. Конечно, ни о каких признаниях и речи не шло, конечно, это все была ерунда — это у Миши, наверное, от перелета мысли так спутались. Растряслись в воздухе. Важно-то было совсем другое. — Ты поплачь, это тоже ничего, — пробормотал Миша, неловко и тоже как-то неумело поглаживая Илью по спине, — говорят так. Поплачешь — легче станет. А еще говорят, что от этого кожа лица лучше становится. На последнюю фразу Илья отреагировал невнятным бормотанием, а Миша только продолжил говорить: — Да, представляешь? Вот такая ерунда. Чего только не говорят. А ты вообще, ты смотри, ты какой умница. И завтра все хорошо будет, да? Не в произвольной, но и в произвольной тоже, а вообще. Еще знаешь как говорят? Утро вечера мудренее, ага. Представляешь? Миша говорил глупости, а еще сидеть так, как они сидели, было ужасно неудобно, но это ничего и можно было перетерпеть, потому что Илье, кажется, становилось немного, но лучше. Илья был рядом, очень близко, теплый, шмыгающий носом, до этого затупивший ужасно — Илья был удивительный, и, кажется, совсем не такой, каким его часто видели. Ну какой он был квадгад? Так, мальчишка-дурачок, котенок — вот и все. Вот и все – и от этого почему-то становилось только теплее на сердце. Осторожно-осторожно, боясь сделать что-то не то, Миша погладил Илью по голове, запустив пальцы в спутанные светлые волосы. Илья вздохнул — глубоко, шумно, и Миша понял, что тот успокаивается. Не плачет больше. — Лучше? — спросил он. — Лучше, — эхом повторил за ним Илья. — Реклама была такая, — вспомнилось почему-то, — про скиттлз, что ли. Там скиттлзтрянкой чел болел… Или про сникерс? Не помню. Пораженный, видимо, настолько внезапным вбросом (хотя Миша наговорил достаточно уже ерунды к этому моменту), Илья отстранился, поднял голову — лицо у него было нежно-заплаканное — и спросил несколько обалдело и уже в который раз за этот вечер: — Чего? — Скиттлзтрянка. Когда у тебя по всему лицу вырастает скиттлз, — пояснил Миша и для надежности потыкал пальцем в раскрасневшуюся щеку Ильи, потеряв всякий стыд, – а еще была реклама чупа-чупса. С Плющенко. Что сосут чемпионы называется, — и, видя в глазах Ильи непонимание, остатки слез и возникающее чувство ужаса, быстро и криво перевел, — реклама оф чупачупс. Итс колд вот сакс чемпионс виф Плющенко эз зе меин кэрактер. Ужас в зареванных, прекрасных глазах Ильи никуда не делся, а стал даже глубже — и Миша очень порадовался, что не решился, все же, признаваться ему сегодня в любви. Ораторское искусство сегодня ему явно не давалось. – But what… what did Plushenko suck? — наконец выдавил из себя Илья. — Чупа-чупс, — у Миши, кажется, у самого разгорелись уши, — Плющенко сосал чупа-чупс. Некоторое время они с Ильей — черт, Илья еще и был ужасно близко! — смотрели друг на друга, а после их пробило таким истерическим приступом хохота, что остановиться было почти невозможно. — Слушай, — сказал Илья, когда они отсмеялись, наконец, и он стирал уже слезы от хохота. — Я… — Что? — Я не так себе это все представлял, — повторил он то, что уже говорил раньше. — Ну, нашу встречу. И вдруг — это было неожиданно, даже слезы были не такими внезапными — и тут вдруг Илья положил руку ему на коленку. Ну, не положил, не как в романтических фильмах, скорее ткнул — и задержал зачем-то руку. У Миши сперло дыхание в зобу (зоб — это вообще где? И откуда в его голове сегодня столько странных слов?). Но, сделав вид, что все хорошо, он спросил: — А как ты представлял? Илья пожал плечами — и, видно, очень стараясь собрать в кучу все русские слова, которые только знал, принялся неожиданно подробно объяснять: — Ну… нормально. Ты приходишь, мы гулять. Я тебе показываю Милан. Ну, не Милан, а то, что я нашел. Кофе пьем, говорим. А тут… — он обвел рукой комнату, — я плачу, ты меня успокаиваешь. И это. Ну. Что сосет Плющенко. Извини. — Это я извиняться должен, — Миша улыбнулся, и все же дернул немного коленом, потому что от прикосновения этого у него брейн опять переставал ворк, — это же я сказал про Плющенко. Илья посмотрел на него. Долго, внимательно. Будто Миша не про минет от олимпийского чемпиона сейчас мем вкинул. — Нет-нет, — еще и руку не убрал, и заговорил как-то так тихо, что у Миши снова начался романтический мандраж, — it’s just… You know, I was thinking a lot, like, how we would meet. I even thought about it more than… more than the Olympics. Dumb, right? И толкнул его в ту же коленку — своей. Мишу же, кажется, подводило теперь не только искусство ораторское, но и искусство лингвистическое. Потому что все слова, которые сказал Илья, он понял по отдельности, а вместе — как-то смысл не складывался. Точнее складывался, но какой-то не тот. Преодолевая ощущение тотальной дискоммуникации, Миша наугад, пальцем в небо, спросил, тоже почему-то перейдя на шепот и, повинуясь абсурду происходящего, накрыв ладонь Ильи своей: — Это не я же тебе все испортил своей болтовней? Илья замотал головой, затряс светлыми вьющимися волосами и заговорил еще быстрее: — No, no, no, you're, like, you're amazing, I'm really glad to see you, you're the best, you're very beautiful, you know, I'm really… I'm embarrassed in front of you, because Alysa said I should ask you to hang out, because I can't, like, decide that on my own, but I still like you, even though we haven't talked that much, and then there's this Olympics, and in my head, like my dad says, it's "херня" — you know? — тут он приблизился и до Миши, не понимающего в полной мере смысла его слов, вдруг начало что-то доходить — ровно в тот момент, когда Илья снова толкнул его коленкой. — And you understand me, you really understand me. Maybe not right now, probably, so I'm saying it, but… I have so much feelings, you know. And for a long time, I think. But especially now. Я непоянтно говорю, да?.. Но когда Илья переспросил это, Миша понял все, хотя не уловил и половины сказанного, Миша понял все — но, совершенно лишившись дара речи, не смог ничего сказать. А потому сделал единственное, что ему показалось верным. Он подался вперед и неловко и неумело поцеловал Илью.