можно(?)

Об этом впервые говорит именно Юджи, без вечно скрытых между строк подколов, как это обычно делает Сатору. Без ехидного яда Нобары, которая в основном язвит выстраивая оборону словами, в основном констатирует факты. Юджи. В лоб. По большей части выстрелом. Мегуми буквально видит осколки черепной коробки на мостовой и кусочки желе-мозга поблизости. — Он тебе луну с неба достанет, если ты попросишь, — не нужно уточнять кто этот «он». — Я серьезно, мужик. Он — злобное инфернальное шипение, руки по локоть в крови, пакт, держащийся на Итадори и сэнсэе. На Юджи, в основном. Годжо… что ж, все, что знает Мегуми о встречах Сильнейшего и Двуликого звучит в духе несмешного анекдота, где жаба ест гадюку в попытке подружиться с последней. Кто кого пытается сожрать с костями, правда, не ясно. — И поэтому на каждую сделку и каждую вылазку совместно с ним зовут меня? — бред и абсурд. Сукуна режет его нервную систему ножом и запивает ошметки смузи из гнева и вечной борьбы. С Сатору они собачатся, почти весело. Мегуми же… полигон экспериментов. Как далеко Сукуна сможет зайти, прежде чем терпение шамана лопнет? — Он слушает тебя, — Итадори подпрыгивает на месте, облачко пара вырывается из его рта, а в глазах мерцают обломки звезд и разрушенных комет. — Са… Годжо-сан с ним только спорит. Оговорка по Фрейду. Все знают. Никто ничего не говорит. Юджи знает, что Мегуми знает о них с сэнсэем, но Мегуми скорее проглотит собственный же палец, чем поднимет эту неловкую тему первым. Чужое счастье любит тишину, а его система мира и координат приняла подобные отношения еще год тому назад. Где-то в промежутке между «а этично ли?» и «они два взрослых человека, как-нибудь разберутся без постороннего вмешательства». Годжо с ним только спорит. Умора. Мегуми давит-давит-давит пальцами на сомкнутые веки до всполохов цветного салюта во тьме. Мир не меняется. Планета идет по своей орбите. — Бро. Попробуй как-нибудь попросить у него что-то вне заданий, — еще чего. — И сразу поймешь о чем я. // Просить сложно. Страшно. Не из-за отказа. Из-за того, что он голыми ребрами наружу демонстрирует слабость и нужду. Это как в детстве. Нельзя просить сладости в магазине, потому что денег хватает только на оплату номера в мотеле. Нельзя говорить Годжо-сану, что у них просрочка за электричество. Нельзя брать больше денег, чем требуется для них с Цумики. Нельзя просить о помощи. Он же не слабак и может справиться сам. Поэтому и сама мысль о том, чтобы даже пробовать проверить теорию Юджи, кажется настолько нелогичной и тупой, что Мегуми прячет ее в дальний ящик вплоть до совместного задания с Королем проклятий. — Я за кофе, — лучше с двойной порцией какого-нибудь ликера, желательно, чтобы произошел удар в тяжелую голову, и его отрубило от этого напитка до утра. В идеале. По факту, ноги выруливают в сторону любимой пафосной кофейни сэнсэя. Миллион сладких сиропов, большие объемы, специфичные десерты. — А ты… Дверь перед его носом почти любезно придерживают: — Ты хотел зайти сюда, шаман. Так проходи, — холод лижет косточки стопы, опрометчиво выставленные напоказ из-под коротких джинс. — Передумал? Да. Нет. В конечном счете, это просто дверь. Знак вежливости или чего-то подобного. Получается убедить себя в этом аж до кассы, когда поперек его карты ложится другая, а Сукуна Рёмен с непроницаемым лицом продолжает молча рыться в телефоне. Будто так и надо… Будто Мегуми пассия, за которую платят на первом свидании… // Гораздо позже он составляет грустную статистику таких «кофе» и приходит в священный ужас, выкидывая из собственного лексикона слово «хочу» как данность. Не то чтобы это хоть как-то работает. // — Нет, просто Мегуми злится на тот факт, что у него завелся sugar daddy, — иногда он смотрит в трещину в потолке достаточно долго, чтобы начать задаваться вопросом, почему он все еще дружит с Нобарой. Трещина с потолке играет в молчанку, а ответы оказываются разбросанными по карманам. Но от этого не легче. — Мы правда только что отнесли тысячилетнее проклятье в рязряд «папика»? — Юджи ответы на вопросы социализации и мироздания не ищет. Присматривает только Годжо-сану какой-то подарок от Тиффани, кажется, там цепочка из белого золота. Мегуми отводит взгляд и считает на пальцах сколько там до чужой годовщины. Нет, он не хочет быть интегрированным в лор этих отношений, он просто, ну, знает. — Нет, правда, Сукуна не… — Сукуна ‐ да, — Кугисаки перекидывает ногу на ногу, при этом юбка собирается гармошкой и задирается до середины бедра, демонстрируя подвязку, что крепится на телесные чулки. — Кофе, оплата номеров, новый телефон… — У меня разбился старый, он просто… Не то чтобы ему дают договорить. Мановение ладони, и забитые в крышку гроба нервной системы, слова: — Да-да, он просто купил тебе новый, чтобы ты не терял связь с миром, и отказался брать деньги, когда ты попытался их ему всучить, — иронично приподнятая бровь, рыжая челка лезет в единственный целый глаз. Гостинная пахнет ментоловыми сигаретами и имбирный элем, который не действует как надо. — Задумайся о том, что ты sugar baby для хтони. Нет, правда… Почему они дружат? Уши Итадори пылают сигнальными огнями, а от телефона он демонстративно не отлипает. Вот кто из них чертова sugar baby! Почему Кугисаки не проходится ядом по Юджи? Или игнорирует все свидания сэнсэя с… Да ладно! Это же блять очевидно! Сукуна делает для него что-то, чтобы Мегуми потом оказался в неоплатном долгу! Это не попытка в ухаживания! Скорее хитрый план или что-то в этом роде. Потому что однажды Двуликий явится по его душу и припомнит все, начиная от дурацкого телефона, заканчивая тем, что он неоднократно помогал шаманскому миру по просьбам Фушигуро. Мегуми… просто готов будет отдать какую-нибудь почку взамен или кусок собственного тела, если это потребуется. Не так страшно. Мирный пакт с Королем проклятий требует жертв. — У тебя такое трагичное лицо, будто кто-то умер. Да. Его честь и достоинство на краю вырытой свежей могилы. — Сукуна не играет в папика, а я не сладкая детка, — господь, они не должны были вообще оказываться в этой точке разговора. Мегуми тяжело вздыхает и прячет лицо в ладонях, потирая щеки до красноты, будто это спасет от возникшего в голове образа, который врезается пулеметной очередью в грудину. Он открывает рот, собираясь сказать что-то еще, возможно, чтобы сделать два шага назад от чертовой ямы самоуничтожения. — «Сладкая детка» звучит довольно подходяще для тебя, шаман, — низкий довольный рокот, спасибо что не на ухо. Мегуми успевает увернуться от прикосновения к плечу только чудом, проскальзывая песком сквозь пальцы Сукуны. И да, его тут быть не должно, какого?.. — Правда глаза колет, Мегуми Фушигуро? — тон этот еще. Издевательски довольный и прямо по нервам, Нобара присвистывает. — Послушай Рыжую хоть раз в жизни, она толковые вещи говорит. Юджи из своего угла издает задушенный звук, только отдаленно напоминающий просьбу заткнуться всех находящихся сейчас в помещении людей. И нелюдей тоже. // Если сводить все в плоскость товарно-обменных отношений, то у него имеется выход. Увы, не в окно, Нобара пригрозила, что снимет ручки с каждого в ближайшем радиусе, если Мегуми еще раз пошутит про самоубийство. // — И что же ты делаешь, шаман? Очевидно, расплачивается за все, что успел получить. Где-то там со смеху, романтического клише кино двухтысячных, умирает Кугисаки. Но она бы оценила. И одну кровать в номере на двоих, и нелепость жеста Мегуми в одном полотенце на бедрах. Он? Он взрослый мальчик, знает, как все устроено, а тем более, как работает логика в вопросах, когда кто-то вертится рядом с тобой слишком долго, задаривая подарками и сверкая белозубой улыбкой, скалится в губы и намекает-намекает-намекает. Одно проброшенное невзначай: я хочу тебя, — и вот Сукуна уже не тысячелетнее проклятье и самый страшный из духов, а всего лишь очередной мужик, мечтающий сложить в кого-то свой хрен. Объективно, он мог бы найти кого-то похожего на Мегуми, а не играть в заботу и закидывание подарками. Мог бы найти кого-то славного, тонкого, звонкого, сговорчивого. Возможно, Рёмену просто нравилась перспектива нагнуть шаманское сообщество через него. Он простая цель. Нобара бы послала его быстрее всех. Юджи? Ни за что на свете. Сэнсэй? Были бы шансы, не будь его сердце так прочно занято одним конкретным «тигром». Вот и получается… — А на что похоже? — Мегуми склоняет голову на бок, сокращая расстояние до минимума, почти касаясь губами губ напротив, чувствует теплый выдох по коже и обнимает ладонями голову Двуликого. Перебирает сквозь пальцы отросшие розовые пряди. Быстрый перепих, ничего серьезного, тем более, он сам себя растянул в душе, должно быть сносно. Просто закроет эту тему раз и навсе… — На то, что ты ведешь себя, как глупый мальчишка, — Сукуна легко делает шаг назад и игриво вскидывает бровь. — Что за цирк, Мегуми Фушигуро? В трусы залезть хотят ему, а цирк устраивает он… конечно. — Даю тебе то, что ты хочешь, — раздражение облизывает грудную клетку огнем, а недовольство поднимается откуда-то из прогнившего дна сундука, где хранятся ненужные эмоции-вспышки. — Я благодарен за подарки. Считай, что добился своего. Хочешь трахнуть меня — вот подходящий момент. На лице Рёмена в момент проскальзывают как минимум две нечитаемые эмоции. Мегуми ловит взглядом сжатую челюсть и сомкнутые в одну линию губы, прежде, чем Король проклятий рассыпается в задорном смехе. Почти искреннем, будто ему и правда смешно до слез. О да. Спасибо. Хуже ситуация разыграться не могла, но вот они здесь. — Думаешь, мне нужно так много действий чтобы привести кого-то в собственное ложе? — момент, и вот они опять стоят нос к носу. Сукуна запредельно близко и делает шаг вперед, вынуждая Мегуми сделать два назад. Горячие ладони сжимают неплотно обернутое вокруг бедер полотенце. — Шаман, ты правда уверен в том, что я не нашел бы путь короче к твоей плоти? Мегуми… если бы мне просто хотелось залезть к тебе в штанишки, мы бы переспали еще год, а может и полтора тому назад. Мозолистые подушечки пальцев собирают капли влаги вдоль косых мышц: — Я хочу тебя всего, — не отводя взгляда, продолжает Двуликий. — Хочу осесть в твоих легких, под кожей, в голове. А не просто кончить в твое тело. Дальше бежать некуда, колени упираются в матрас широкой двухспальной кровати. — Не думаю, что это когда-нибудь будет возможным, — голос срывается на хрип, а кожа покрывается мурашками. Сукуна даже усилий не прилагает, толкая его ладонью в грудь, опрокидывая на кровать. — Посмотрим, шаман. У меня много времени. Но его не так много у самого Мегуми… // В рот прилетает кусок эктоплазмы, а на груди подсыхает яркое, разбитое, как от пейнтбольного мячика пятно неоново-зеленой кляксы. Привкус помойки, и пахнет тут приблизительно так же. Под ногами обнаруживаются ошметки грязных стухших резинок, наполненных чьим-то биоматериалом, два сгнивших тела в углу. Люди… или то, что ими было, застыли в не самых приглядных позах друг напротив друга. Копошащиеся в мясе опарыши, торчащие наголо желтые кости ребер. Луч фонаря выхватывает еще пару подробностей и разбросанные по комнате вещи. Джинсы, засаленные и промокшие черт знает в чем, футболка, нижнее белье, бюстгальтер и набухший в луже… мочи, судя по всему, тампон. Второй уровень, а столько проблем. Мегуми бесшумно переступает через нечто напоминающее резиновый дилдо не лучшего качества и проходит вглубь старого дома. Слышно, как на первом этаже с зачисткой заканчивает Итадори. — Я хочу знать, что за пиздец тут творился? — Нобара водит лучом фонаря по неровно исписанным корявым почерком стенам. То ли маркер, то ли ручка, то ли и вовсе подводка. Вон валяется трижды сломанная. — Не уверен, — собственный голос растворяется в душной зловонной темноте второй спальни. — Напишешь Иджичи-сану, что тут четыре тела? Вторая парочка обнаруживается в позе «шестьдесят девять» на пожелтевшем от времени матрасе. // — Ты точно в порядке, бро? Похоже на приближающийся приступ мигрени. Слишком яркий свет, слишком громкие звуки, одежда давит… а еще жар. Он тлеет в груди, распускается на манер вывернутых в неестественной позе лепестков французских роз. Мегуми прижимает холодный стакан ко рту, делая жадный глоток, осушая содержимое наполовину. — Да, просто голова раскалывается, — относительная ложь. Он может залечь в старой комнате до завтра, потом добраться до Сёко-сан и ненавязчиво уточнить, это побочный эффект от столкновения с проклятьем или это усталость. — Вы с Нобарой, давайте, по домам, я займусь отчетом. — Уверен, мужик? — ладонь Юджи чуть теплая. Он осторожно касается лба Мегуми, зачесывая черные пряди назад и негромко смеется, стоит откликнуться на эту скупую ласку. — Тебе бы отдохнуть. Да. Это… хорошая мысль, на самом деле. Он мог бы отоспаться где-то до середины завтрашнего дня. Годжо на каком-то задании в горах выискивает особый уровень (или кошмарит местные три с половиной кондитерских лавки на наличие любимых мотти). Никто не будет задавать лишних вопросов. Если, конечно же, не вернется раньше времени. Мегуми слепо тянется вслед за ускользающим прикосновением и почти физически готов заскулить от разочарования потери контакта. — Иди уже, — выходит почти лениво пнуть Итадори коленкой под столом. И даже этот микрожест, столкновение сквозь ткань одежды, чудится таким необходимым и желанным. Если бы можно было прижаться, вплести пальцы в розовые пряди Юджи, он бы… Мегуми испуганно отшвыривает эту мысль в дальний ящик стола и открывает глаза. На кухне кроме него никого нет. Вот и славно. // До комнаты он доползает почти без приключений. Почти, потому что насмешливое присвистывание вслед довольно трудно игнорировать. — Выглядишь так, будто планируешь умереть в одиночестве к утру, шаман. Как мило. Мегуми слепо отмахивается, продолжая свой путь до старой общажной комнаты. Он просто рассыпется по прохладным простыням и только подумает в направлении душа. Если у него хватит сил, то получится сегодня помыться. Если нет — то можно побыть грязнулей до утра, это явно никого не убьет. Шаг. И еще шаг. И еще… Его ловят за плащ и едва ли в полную силу тащат назад, впечатывая в стенку. Сукуна его не касается, лишь нависает, как будто бы сверху, пристально разглядывает что-то на лице Мегуми, взвешивает какие-то вещи в голове, но не озвучивает. — В моих словах было что-то непонятное? — Да отстань ты, — я не… хочу дышать тобой и пускать под кожу. Частичка «не» плавает в волнах мутного желания. В груди уже не просто букет из горячих роз, скорее целый куст. Желание стекает вниз, оседает где-то в районе паха. Близость будоражит. — Я хочу побыть один. — Интересное желание для того, кто может сгореть к утру от любовной горячки, — только одежда скомканная в пальцах и опасная близость. Двуликий тянет воздух рядом с виском Мегуми и раздраженно выплевывает неизвестное ругательство. — Хочешь бесплатный совет, пацан? Нет. И видеть Сукуну он тоже не хочет. Остатки сил приходится вложить в самое сложное по своей сути действие. Он упирается ладонями в грудь Короля проклятий и отталкивает, насколько хватает концентрации на этот маневр. Правда, тут же жалеет об этом, хватая губами воздух, будто выброшенная на берег рыба. Руки зудят, гудят, кожу будто чем-то ошпарили и вместе с тем, что-то зовет, плачет и умоляет Мегуми подойти к Сукуне вновь. Нет. — Я хочу побыть один, — ложь-ложь-ложь-ложь. — Найди к кому пристать и забраться под кожу помимо меня. // Не уходи. Не уходи. Не… — Вообще-то, я впечатлен, — Мегуми с третьей попытки открывает дверь и буквально вваливается в комнату. Привычная общажная теснота, койка, на которой придется немного поджимать ноги под себя, чтобы стопы не свисали с края. В полумраке поблескивает шторка из бус, такие когда-то давно плела Цумики и он… он глупый и сентиментальный идиот повесил ее в комнате миллион лет назад. Черт. Сукуна следует тенью, заходит, бесшумно закрывая за собой дверь, все так же оставаясь на достаточном расстоянии. — Очень мало кто в горячке вообще способен отталкивать от себя людей, шаман, — задумчивая река рассуждений, пока Мегуми бесславно падает носом в подушки. — Думаешь, что если продолжишь игнорировать свое состояние, оно пройдет? Да. Это его самый универсальный способ решения проблем. Закрой глаза и сделай вид, что этого нет. Почему-то на Сукуне система дала сбой. Шорох бус, стеклянный оглушительно громкий перезвон, словно кто-то провел ладонью вдоль шторки, собрав часть тяжелых грузных нитей, увешанных блестящей бижутерией. — Через час начнешь скрестись в дверь, умоляя прийти хоть кого-нибудь, а потом попытаешься удовлетворить себя сам, — все так же спокойно продолжает рассуждать вслух Двуликий. — А к утру, если ты не подпустишь к себе хотя бы кого-то и не разделишь проклятье, твое сердце не выдержит. Довольно печальный конец для обладателя твоей техники. Да. Спасибо. Он уже понял, само не пройдет, хорошо. Мегуми ломается в звездное крошево, когда рядом с изголовьем кровати нависает тень. — Хочешь совет, Мегуми Фушигуро? — Нет, — навряд ли Сукуна не озвучит свои слова, но попытаться стоит. Его рука замирает в считанных миллиметрах от лба Мегуми, прикосновение, которое не случается. — Найди себе девочку или мальчика на ночь, — Рёмен отстраняется, поднимаясь во весь не малый рост, и смотрит на Мегуми со смесью эмоций, которые лишь отдаленно считываются, как жалость и усталость. — Не рой себе могилу. Ого. — Даже собственную кандидатуру не предложишь? — жар развязывает язык, а пальцы оттягивают ворот рубашки до состояния, когда пуговицы отлетают в стенку. — Ты не попросишь меня остаться, — смешок тает льдинкой на языке. — Да и спать с тем, кто этого не хочет по-настоящему, как-то… унизительно. Под кожей вспыхивает новая волна обжигающего желания, такого яркого, что пальцы на ногах поджимаются. Мегуми душит стон в зародыше и едва ли приподнимает голову в попытке угнаться за рукой, которой над его головой и нет. Пожалуйста. Он… Блять. Прикосновение к щеке служит мимолетной панацеей. — Найди кого… — Останься ты, — лед на реке трещит, где-то сходит лавина. — Прошу. Взгляд Сукуны разбивает остатки гордости. — Ну если уж ты просишь, шаман. // Под щекой мокро, а плащ скомконным мешком валяется в ногах. По внутренним ощущениям, кости из него вытащили еще сутки тому назад, а во рту… будто дворовый кот нассал. Мегуми бессмысленно пялится в пространство, по итогу зацикливая внимание на будильнике. Тот предательски молчит, а зеленый неон цифр неспешно сменяется один за другим. Десять тридцать пять, он проспал утреннее кардио в зале. Вязкая слюна комом оседает в желудке. Он… черт. Сукуна же здесь был? Обрывки вчерашнего вечера, скорее клочки сгоревших в огне фотографий. Он помнит, что гнал Рёмена? Там было что-то самоуверенно грубое и прохладная рука на… О чем они вообще говорили? Кровать жалобно скрипит. Смена положения в пространстве, как сквозь толщу воды, на плечи бесконечно давит свинцовая тяжесть, а глаза снова хочется закрыть и больше не открывать их никогда. Шею ужасно ломит. «Прошу»… Мысль вспыхивает и утопает в сонном подспространстве, бессвязностью букв. О чем он просит? Чего он так жаждал? Ладонь обхватывает разорванную на груди рубашку. Двух пуговиц сверху не наблюдается. Чего он так хотел? Пощады? Помощи? Мегуми прячет лицо в ладони, скрываясь от яркости солнечного света, пробивающегося сквозь окна. Дерьмо, что же там такого было? Разговор, он оттолкнул Рёмена в коридоре, что-то про проклятье, сердце и... пустота. Будто кто-то выключил внутри бестолковой головы систему оповещения и заодно камеры наблюдения. Провал, глубиной в Марианскую впадину. «Я останусь. Ненадолго, шаман». Слова с плеском тонут под водой рефлексии. // На нем нет меток, нет следов, нет даже вчерашних ссадин, будто его подлечили. Мегуми бестолково щупает кожу вокруг шеи, проминает ноющий участок пальцами в ожидании когда спазм отпустит. Горячие струи воды помогают немного прийти в себя, но ясности не прибавляется. Контуры разговора про проклятье, которое его убивает, свернувшееся комом внизу живота возбуждение. Он помнит, что это физически ощущалось болью. Он помнит… И больше ничего. Будь Сукуна с ним… он бы оставил напоминание о себе? Но если он не был с Мегуми, а следов проклятья нет? Есть два логических варианта. Либо кто-то вчера соврал о том, что его сердце не выдержит и разорвется без контакта человека с человеком. Либо… нечто было, и Сукуна что-то с ним… Нет. Как тот, кто жарко отрицал саму возможность переспать без чувств воспользовался бы его состоянием? А может, Двуликий ошибся насчет любовной горячки? /но ошибается ли тот, кому прилично за тысячу, вот в чем вопрос/ Или… Ладонь нащупывает выключатель. Мегуми ловит тьму мыслей за хвост и те просачиваются сквозь пальцы без единого ответа. Коридор. Ладони, что упираются в широкую грудь. Скрип кровати и шепот во тьме. Глухая пустая стена неизвестности в ответ. Мегуми выводит узоры поверх мокрых разводов на согретой керамике плитки. Хоть что-то, хоть кроха ясного ответа? С волос крупными каплями стекает вода. // Приторная сладость ванили, сахарная пудра и примесь дорогих духов. Сэнсэя скорее чуешь за километр, а потом уже видишь перед собой. Чересчур довольный, выспавшийся и, очевидно, вернувший с задания в горах еще вчера вечером, наведавшегося в семейное гнездышко, а не на ковер к старейшинам. Хотя… были ли случаи, когда было наоборот?       — О, Ю-чан рассказал, что ты вчера от усталости отключался на ходу, — пышная пенка взбитых сливок плавает одиноким островом в огромной чашке с какао. — Как все прошло?              Юджи уже рассказал… Мегуми открывает крышку ноута, лениво пробегаясь взглядом по началу отчета, который начал еще за завтраком. — Нормально, — скупость привычного ответа, попрятанные по широким рукавам домашнего кимоно неозвученные вопросы. Лучше спросить, чем гадать на кофейной гуще останков нервной системы. — Вы не знаете… Какого уровня было вчерашнее проклятье с нашего задания? Годжо оттягивает повязку кончиком пальцев, стреляя взглядом в разложенный на коленях Мегуми ноутбук, прежде, чем вынести свой вердикт: — Ты не это хотел узнать, Мегуми-тян, — он перекидывает ногу на ногу и на пару пуговиц расстегивает учительский гакуран, обнажая бледную шею. Иногда, можно заметить отпечатки проведенных вместе с Юджи ночей, хотя они все знают, что последний достаточно нежен и осторожен. Иногда, давая себе малейшую секунду потрогать эти воды кончиком пальцев, Мегуми думает, что они с сэнсэем поэтому и сошлись. Разделять груз отвественности на двоих, быть опорой, смотреть на этот мир под схожими углами. Юджи не единственный, кто разглядел, что Сатору Годжо нужно крепкое плечо рядом, просто он первый, кто молчаливо устроился рядом, под шумок забрав у него часть этой непомерной ответственности за мир. Ладно… — Что это было за проклятье? — он живет достаточно давно, чтобы понимать концепцию, по которой работает эта голова. — Я так рад, что ты спросил! — о господи. Его ждет лекция, как давно такого не было. Мегуми глотает режущий уголки губ смешок и поворачивается вполоборота к сэнсэю, как это сделал бы любой прилежный ученик. К несчастью… прилежным Мегуми можно назвать с огромной натяжкой. — Предпервый уровень, — загибая длинные пальцы, задумчиво тянет гласные Годжо. — Дух, образовавшийся в результате человечкой… физической неудовлетворенности. Похоти. И разврата. Отсюда довольно нескромные позы жертв. Если попадаешь под воздействие проклятого духа, то… — Необходимо с кем-то переспать или умрешь? Сатору катает неопределенность звуком во рту, будто силится подобрать нужное слово. Ого. Значит, все не так… как говорила ему память словами Сукуны. — Да, но нет, Мегуми-тя-я-ян, — щелчок по носу скорее ожидаемый, чем что-то из ряда вон. Мегуми перерос момент подросткового бунта, когда на подобные вещи оставалось закатывать глаза и негромко ворчать о том, что у сэнсэя в кое-где слишком уж разыгралось детство. — Переспать необходимо, иначе твое тело, вернее сказать, тело попавшего под проклятие, сойдет с ума, а внутренние органы не выдержат. Но! Тело партнера должно быть достаточно сильным, чтобы перенять и разделить данную ношу. Ну или уж если кто-то, теоретически довольно выносливый, и обладает нескромным уровнем проклятой энергии, он может забрать проклятие на себя. «Прошу». О. Так вот оно что. Шею все еще немного ломит после сна в неудобной позе, курсор в наполовину напечатанном вордовском файле с отчетом печально мигает, намекая, что было бы неплохо разыскать кое-кого, теоретически необделенного проклятой энергией. — Вы знаете, да? — Знаю «что»? — невинно потягиваясь, как огромный кот, мурлычет сэнсэй. — Я как-то раз, по юности, попал под подобного рода воздействие. Было… проблематично. Вот и решил рассказать принцип действия. Был ли у Годжо Сатору тот, кто спас его тогда, разделив желание проклятья на двоих? И Мегуми… Мегуми правда не хочет знать некоторые подробности жизни Сатору. Да и вопросы личного характера лучше оставлять без ответа. Как и комментарии касательно следа от укуса на тазовой кости, остается только отвести взгляд и слепо поправить задравшийся учительский гакуран, под звонкий смех Годжо. — Тебя что-то смутило, Мегуми-тян?! // — Кофе? Сукуна прислоняется к дверному косяку и задумчиво рассматривает подношение на столешнице. Сонный и теплый, будто секунду назад встал с кровати. Хотя всем и каждому точно известно, что кому-то вроде Короля проклятий не так уж необходим отдых. Фактически, это незаконное проникновение на частную собственность. Квартира у Сукуны — аскетичность, помноженная на холодный безжизненный космос. Слишком много свободного пространства… везде, кроме кухни. Блендеры, планетарные миксеры, наборы ножей и топоров для разделки и вечные доски для всего на свете. Никакого пустого холодильника, сковороды и… бог знает что еще. Мегуми не будет врать, что знает, чем отличается кастрюля от сотейника. Подношение — лишь предлог пройтись по теням, скользнув ужом в чужую квартиру. Если его отсюда выкинут за шкирку — будет вполне оправдано. Он не рассчитывает на многое. Кофе из кофейни на отшибе, еще теплые десерты завернутые в шуршащий крафтовый пакет. — Не могу понять, шаман, — неспешные плавные движения огромного хищника. Двуликому в человеческом теле тесно. — Тебе по голове вчера прилетело или не хватило нашей ночи любви? Это сработало бы… не знай Мегуми с кем имеет дело. Свободные хакама, темно-красное косодэ. Рёмен становится вплотную, не отрывая взгляд, тянется за пластиковым стаканом с кислой Руандой (извращение, которое никто кроме самого Мегуми и Сукуны не пьет). — Не хватило, — слова рассыпаются жемчугом по дубовой столешнице. — При учете того, что кое-кто вчера ушел. В кармине алого плещется море, шумное и яркое, такое облизывает голые — выставленные напоказ ребра и омывает солью свежие раны. У Мегуми свежих не имеется. — Я просто зашел сказать спасибо. — Ты уже сказал, — щедрый глоток из пластикового убожества, Двуликий наблюдает за ним из-под полуприкрытых ресниц. Мол, удиви меня. — Что-то еще, Мегуми Фушигуро? Да. Нет. Он… — Что насчет свидания? — опозориться больше, чем в тот раз после душа, у него вряд ли выйдет. — Не как… акт компенсации и благодарности, а как попытка узнать тебя лучше? Сукуна ведет плечами и проводит ладонью по лицу, скрадывая намек на улыбку меж пальцев. — И что же ты будешь делать, если я откажу? Будто испытывает, насколько далеко Мегуми может зайти. Будто раздумывает, а серьезно ли он. Будто… — Попрошу еще раз, — если верить Итадори и собственным наблюдениям, Рёмена и вправду стоит только попросить. — Пожалуйста. Сходишь со мной на свидание?