голубые гиацинты

            — господин хван, боюсь, вам осталось не очень долго. может год, может два. вы сами знаете, какими могут быть последствия для вас, если объект вашей симпатии никогда не ответит вам взаимностью, — холодно заключает лечащий врач инхо, закрывая его историю болезни и складывая крючковатые пальцы на картонную обложку папки.             — да, спасибо, господин ким, — кивает инхо, нервно сжимая в пальцах полы своего шерстяного темно-синего пальто.             — не забывайте принимать свои лекарства, они на время приостановят рост цветов в легких и облегчат дыхание. это не стопроцентная панацея, но хотя бы какое-то время вы сможете жить.

***

            впервые дышать сложно стало спустя год после игр, которые инхо сам провел в роли ведущего. он физически ощутил то, как в его легких, словно на самом деле, кто-то высадил несколько луковиц. спустя полгода, после того как он в последний раз воочию видел причину этого чувства, инхо впервые увидел в своих ладонях голубые лепестки гиацинтов, слегка окровавленных и хаотично разбросанных в руке. тогда-то он и обратился к врачу.             от невзаимной любви нет лекарства. разбитое сердце так просто не склеишь. а если внутри тебя растут цветы, которые однажды убьют тебя, потому что объект твоей симпатии даже не в курсе о том, что ты в него влюблен (инхо и сам осознал это не сразу), то с этим ничего не поделать. что-то в этом сон кихуне было такое, что настолько засело внутри у инхо. может быть его желание сломать систему. а может быть его доброе сердце. или самоотверженность? кто знает, но стрелы амура поразили сердце инхо, а какой-то небесный садовник с любовью высадил гиацинты в легких хвана.             голубые гиацинты. какая ирония. верность и надежда. именно то, что источал сон кихун, продолжая искать путь к возвращению на остров.

***

            вновь встретившись с кихуном, инхо ощутил то, что цветы начали сдавливать легкие своими стеблями, обвивая их сильнее и сильнее, заставляя задыхаться из раза в раз. из последних сил он сдерживался, чтобы не снять маску и не закашляться от подступивших к горлу лепестков голубых гиацинтов. и лишь после того, как газ усыпил кихуна, инхо смог прочистить горло, вновь увидев на ладони, обтянутой в черную кожу перчатки, окровавленные голубые лепестки.             их первая беседа не задалась с самого начала. горло и легкие инхо сковывало от цветов, поэтому он всячески старался отдаляться от кихуна в общежитии, тем самым вызывая у него недоуменные взгляды. но после первой игры инхо все же осмелился поговорить с кихуном, изо всех сил скрывая свой секрет.             но каким же было его недоумение, когда кихун внезапно обмолвился:             — на самом деле, я не сильно переживаю за собственную жизнь. мне осталось совсем недолго, но мне хочется успеть помочь хотя бы этим четыремста людям, что прибыли на эти игры. знаете, ёныль, у меня в груди растут цветы. звучит дико и смешно, так оно и есть. вот только сейчас я сильнее ощущаю то, что мне сковывает легкие стеблями цветов, — откашлявшись, кихун показал инхо красноватые лепестки крокосмии. — и мне кажется, что лучше порой знать, в кого ты так безнадежно можешь быть влюблен, чем умирать в догадках…             инхо молчаливо согласился. ведь он знал, кто был источником его гиацинтов, что прорастали с каждой минутой сильнее в его теле.

***

            на удивление хвана, крестики смогли победить. с отрывом всего в пару человек, вышло так, что голосование окончилось в пользу тех, кто желал всеми силами остановить игры.             — если встретимся в сеуле, не будете против, если я угощу вас соджу, ёныль? — спросил кихун, воодушевленно подняв глаза на экран с голосами.             — нисколько, кихун.

***

            кихун продолжал искать способы разломать каменный замок, который охранял инхо, словно дракон.             иногда хван инхо дежурил неподалеку от розового мотеля, не решаясь наконец-то встретиться с кихуном после своего своеобразного проигрыша. или подключался к камерам в мотеле, чтобы просто следить за ним.             спустя еще неделю хван наконец-то решился набрать кихуну, чтобы встретиться. сначала на нейтральной территории, в кафе неподалеку от мотеля. просто обсудить эти пару дней на острове. после инхо стал чаще появляться в мотеле у кихуна. они говорили обо всем на свете: о прошлом кихуна, о прошлом инхо (кихун часто спрашивал о жене хвана, но тот все время уводил тему), об искусстве, о скачках, о музыке. чем больше инхо проводил с кихуном времени, тем сильнее в его груди цвели гиацинты, норовя вылезти наружу из его грудной клетки.             к собственному удивлению, инхо нравилось проводить время с кихуном. оказалось, у них очень много тем для разговоров. оказалось, что они во многом похожи друг с другом.             к собственному удивлению, инхо все больше влюблялся в кихуна. а его секрет становилось хранить сложнее. никакие лекарства больше не помогали, а лепестки, вылетающие при кашле, были готовы раскрыть хвана с головой.             — ёныль, ты хорошо себя чувствуешь? — участливо спросил кихун, заметив изменения в состоянии хвана. — выглядишь неважно.             — простыл наверное, — улыбаясь, инхо отчаянно пытался скрыть голубые лепестки в бумажном платке.             кихуну еще не время было знать о его чувствах.

***

            инхо знал, что нужно было это прекращать. он не сможет заставить кихуна полюбить себя насильно. тем более он сам был заложником чужих цветов. но и допустить то, что кихун узнает правду и станет винить себя за его смерть тоже было нельзя. у кихуна другие заботы, своя жизнь, свой путь. и инхо только вставит ему палки в колеса.             следующей встречи не случилось. кихун продолжал ждать его в своей комнате в мотеле, забрасывая телефон инхо пропущенными звонками и непрочитанными сообщениями. дни тянулись один за одним, а кихун, позабыв о том, что собирался вновь вернуться на остров, стал искать инхо.             прошел месяц, за ним другой, а кихун, уже порядком обессиленный, снова сидел в своей комнате, смотря в стену.             “где же ты, ёныль?” — в груди ныло и стискивало тисками легкие от продолжающих расти внутри крокосмий. в тишине раздался стук в дверь, вмиг оглушивший кихуна.             на пороге стоял инхо. осунувшийся и выглядевший еще хуже, чем в их последнюю встречу. его глаза источали ужасную тоску, а руки, подрагивающие от прогрессирующей болезни, отчаянно тянулись к кихуну.             — прости, — прошептал он осипшим голосом. — я пытался... но я не могу умереть, не увидев тебя в последний раз.             кихун втащил его в номер, усадил на кровать. в этот же миг инхо закашлялся, и на пол полетели не просто лепестки, а уже целые соцветия. голубые цветы гиацинтов приземлялись на каменный пол и колени хвана, пока он отчаянно пытался избавиться от жгучего ощущения цветов в горле.             — молчи, молчи, ёныль, — кихун судорожно прижал его к себе, гладя по спине. — я вылечу тебя. мы найдем способ.             — врач сказал, что мне осталось совсем недолго, — просипел инхо, вжавшись в кихуна. он уткнулся кихуну в шею, вдыхая его запах и стараясь его запомнить навсегда.             — это из-за меня, да? — прошептал кихун. хван лишь кивнул, не в силах выдавить и слова. как же глупо он себя выдал, откашливая цветы. — я тебя вылечу, ёныль, обещаю. если я приму твои чувства, то цветы перестанут расти, ведь так?             — не обманывай себя, кихун. я не могу заставить тебя полюбить себя, это же просто невозможно.             — откуда тебе знать, что я чувствую? думаешь, я ни о чем не догадался? думаешь, я все еще не знаю, чьи цветы растут в моей груди? — кихун разжал объятия и посмотрел хвану в глаза. — думаешь, я не знаю, почему именно крокосмия?             инхо замер. его расширенные глаза встретились с глазами кихуна. этого не могло быть. кихун болел крокосмией — цветком "никогда не сдавайся", символом его борьбы. это не могло быть...             — врёшь, — выдохнул инхо. — ты не мог... ты даже не знал, ты сам мне об этом говорил.             — я и не знал, — кихун прижал ладонь инхо к своей груди. — чувствуешь, вот тут? они всегда ныли, а я почти привык к ним. но когда ты ушел, пропал... когда я понял, что могу тебя потерять, они выросли так, что я сам еле дышу. я думал, это из-за игр. из-за стресса. никак не связывал это со своим неизвестным источником любви. но сейчас, глядя на тебя, на все эти голубые лепестки... кажется, я просто боялся признаться даже себе.             — ты говоришь это, — прошептал инхо. — ты же сейчас говоришь это из жалости? ты увидел лепестки и сделал вывод, что это из-за тебя... и теперь пытаешься спасти меня, как тех людей на острове. вот только это не лечится ложью, кихун-щи.             по щекам инхо вдруг потекли горячие слезы. непрошенные, которые ничем не скроешь. стыдливые и жалкие. кто бы мог подумать, что хван инхо, человек, продолжающий проводить игры, но отчаянно скрывающий это от человека, в которого бесконечно влюблен, будет сейчас рыдать в его объятиях.             — я так жалок. да твои цветы могут быть от кого угодно. жена, бариста в кофейне напротив мотеля. может быть кто-то из твоих первых игр? старый друг. да кто угодно, но не я…             хван задыхался: от слез, от цветов в легких, от спертого воздуха в номере мотеля. и кихуну не оставалось ничего, кроме как поцеловать его, чтобы прекратить этот поток самоуничижения.             легкий, невесомый поцелуй в губы. едва ощутимый, нежный, почти эфемерный. но такой нужный сейчас хвану.             — пожалуйста, ёныль, — прошептал кихун, отрываясь от его губ. — не решай за меня, кого мне любить, хорошо?             — но твои цветы? — хван тут же приложил к груди кихуна ладонь, вновь нащупывая пульсацию от цветов.             — дышится легче, не правда ли? — на губах кихуна расцвела улыбка. — я же сказал, что вылечу тебя.             он поцеловал инхо еще раз, все так же невесомо, а после прижал к себе, вслушиваясь в тихие слова хвана: “если бы я мог сказать тебе об этом раньше”, “я так хотел к тебе: каждый день, каждую ночь…”

но теперь и вправду дышалось свободнее.