Свидетельница

      Ночной Зверополис обычно был прекрасен.       С высоты небоскребов района Саванна-Централ, где стекло и сталь переплетались с зеленью висячих садов, он сиял, как рассыпанное на черном бархате ожерелье. Огни реклам переливались всеми цветами радуги, неон клубов пульсировал в такт музыке, которую не слышно за герметичными стеклами, а фары бесчисленных машин сплетались в причудливый танец на многоуровневых магистралях. Красиво. Если смотреть на него из окна уютной квартиры с видом на фонтан или с обзорной площадки Музея естественной истории.       Совсем другое дело — смотреть на него из окна патрульной машины, медленно ползущей по закоулкам, куда даже таксисты отказываются соваться без предоплаты.       — И кому это в голову пришло назвать этот район «Райской поляной»? — проворчал офицер Волкас. Он вел машину с ленцой опытного водителя, которому давно уже всё равно, что там за окном. Левая лапа лениво лежала на руле, правая — на рычаге переключения передач. Форменная рубашка была расстегнута на верхнюю пуговицу, галстук болтался где-то под сиденьем.       — Наверное, тому риелтору, который продал здесь последний участок лет двадцать назад, — отозвался Гиппинс, бегемот на пассажирском сиденье. Он поправил ремень безопасности, который натирал грудь, и громко выдохнул. Они катаются уже больше двух часов и ни разу не нашли хулиганов, на которых была подана жалоба. Им не впервой ездить так вместе — последний раз, когда они работали вместе, им было поручено дело в Тундратауне найти пропавших животных. Дело, конечно, было раскрыто, бывшего «мэра» тогда посадили, но преступности от этого меньше не стало.       Стекла патрульной машины были опущены — кондиционер сломался еще в прошлую пятницу, и теперь в салоне висел тяжелый дух двух уставших зверей и дешевого кофе из круглосуточной заправки.       «Райская поляна» была ошибкой градостроителей. Или их злой шуткой. Когда-то, лет тридцать назад, здесь планировали разбить парк с искусственными водоемами и построить доступное жилье для молодых семей. Но денег хватило только на фундаменты, а потом подрядчик обанкротился, и район застроили кем попало и как попало. Дома здесь стояли плотно, словно пытались согреться друг об друга, но вместо тепла создавали лишь сырость и вечные сквозняки, гуляющие между облупленных стен. Фонари горели через один, а те, что работали, отбрасывали не столько свет, сколько длинные, искаженные тени, в которых могло притаиться что угодно.       Машина свернула с центральной дороги, и Гиппинс невольно поежился, хотя в салоне было душно. Асфальт здесь сменился потрескавшимся бетоном, в котором застоялись лужи после недавнего дождя. В свете фар было видно, как на поверхности воды расходятся круги — то ли капало с крыши, то ли сквозняк так сделал. В воздухе висел тяжелый коктейль из запахов: прелая листва, дешевый фастфуд с ларька на углу, моча и еще что-то кислое, металлическое, что царапало ноздри и заставляло внутри сжиматься нехорошее предчувствие. Запах бедности. Он был везде: въелся в стены, в асфальт, в шерсть местных жителей.       — Красота, — хмыкнул Волкас, кивая на гору мусорных пакетов возле мусорки, которая давно уже не вмещала отходы местного муравейника. Контейнеры были переполнены настолько, что черные пластиковые мешки громоздились вокруг, как сугробы.       — А мы тут за порядком следим, — продолжил волк. — Чтобы никто не шумел. Чтобы эти милые создания могли спокойно «ужинать».       — Вызов был конкретный: «Сильное словесное возмущение спокойствия», — процитировал Гиппинс диспетчера, пытаясь придать голосу официальность. Он заглянул в планшет — экран тускло светился в темноте салона. — Кто-то очень громко ругается. Жители не могут спать.       — Жители, — фыркнул волк так, что его ноздри раздулись. — Тут спят с одним открытым глазом и ухом, прижатым к подушке. Каждый шорох — и ты уже не спишь, а прислушиваешься, не ломают ли дверь. Но нет, кому-то помешали маты. Видимо, орали так, что даже сквозь стены слышно. Но не понимаю тех, кто тут живет. Тут же сплошная антисанитария!       Они проехали мимо обшарпанного бара с вывеской «Копыто и рог», которая горела только наполовину — буквы «о» и «г» давно перегорели, и теперь заведение называлось «Кпыто и р». Из дверей как раз вывалила компания молодых волков. Спортивные штаны, толстовки с капюшонами, натянутыми на самые глаза — классический набор местной шпаны. Один, самый крупный, держал в лапе бутылку, замотанную в бумажный пакет. Они проводили патрульную машину долгими, изучающими взглядами. В этих глазах не было страха — только ленивое любопытство и, пожалуй, легкое разочарование. Полиция. Скучно. Не те, кого они ждали.       Волкас инстинктивно нажал на газ чуть сильнее, и мотор рыкнул, эхом отразившись от стен узкой улочки. Компания осталась позади, растворившись в темноте вместе с тусклым светом полумертвой вывески.       — Сворачивай на Теневую, так короче до этих… как их… дом 23 по Сытому переулку, — Гиппинс ткнул в навигатор, где маршрут извивался красной линией по серой сетке карты.       Машина нырнула в узкий проезд. Здесь фонарей не было вовсе. Вообще. Свет давали только редкие окна в домах, занавешенные старыми шторами, да фары их собственного патруля, которые выхватывали из темноты куски реальности: облупленную стену с остатками старой рекламы мыла, ржавый брошенный автомобиль без колес, припаркованный у стены так, что перегораживал полдороги. Стены домов по бокам были покрыты граффити — не яркими рисунками, которые украшают стены в центре, где художники получают гранты, а мрачными, корявыми тегами, похожими на шрамы. Черные, синие, бордовые буквы переплетались, перекрывали друг друга, кричали о чьей-то боли или принадлежности.       Тишина в переулке была особенной. Она не была мирной. Она была настороженной, давящей. Даже двигатель машины работал приглушенно, словно боялся потревожить этот хрупкий покой. Слышно было, как шуршат шины по мокрому асфальту, как где-то далеко, в глубине квартала капает вода с кондиционера на подоконнике третьего этажа. Кап. Кап. Кап. Этот звук, казалось, отсчитывал секунды до чего-то неизбежного.       — Жуть, — одними губами прошептал Гиппинс.       Он смотрел вперед, в темноту, которую разрезали фары. Но боковым зрением он постоянно цеплялся за детали: разбитое окно в подвале, затянутое рваной пленкой, чей-то брошенный велосипед без колес, груду картонных коробок, в которой, возможно, кто-то спал. В одной из таких коробок что-то шевельнулось, когда свет фар скользнул по ней, но Гиппинс предпочел не всматриваться.       И тут его взгляд зацепился за что-то у стены справа.       Там, между кирпичной стеной и огромным, переполненным мусорным баком, было что-то неестественное. Фары уже почти проскочили это место, но мозг Гиппинса, обработав картинку с запозданием, заставил его резко дернуться и обернуться. Что-то было не так. Что-то выбивалось из общей картины хаоса и разрухи .       — Стой! — крикнул он так громко, что Волкас рефлекторно вдавил педаль тормоза в пол.       — Ты что, с дуба рухнул?! — взревел волк. — Зачем так орать? Не ты же за рулем!       Но бегемот уже не слушал. Он всматривался в темноту позади них, туда, где свет стоп-сигналов заливал переулок зловещим красным светом. Красный смешивался с тенями, создавая сюрреалистичную картину.       — Там… — голос Гиппинса сел, в горле пересохло. — Там, у баков. Я видел…       Волкас, ворча и чертыхаясь сквозь зубы, включил фары дальнего света. Мощный луч пробил темноту переулка, высветив мокрые стены, ржавый бак и горы мусора вокруг него. Пластиковые бутылки, рваные пакеты, обломки ящиков, старая покрышка — всё это было залито светом, и казалось, что куча дышит, шевелится.       — Ничего там нет, Гиппинс. Тебе показалось. Тени играют. Успокойся.       — Нет, — упрямо сказал бегемот, уже открывая дверцу. — Я видел ко…       Он не договорил. Свет фар, отразившись от мокрого асфальта, на секунду дрогнул из-за порыва ветра, и в этот момент Гиппинс снова увидел это. За баками. Что-то серо-коричневое, с более светлыми пятнами. Что-то, что не могло быть частью мусора.       Копыто.       Из-под кучи рваных газет и гнилых овощей торчало копыто. Оно было безжизненно вывернуто и грязно, но главное — оно было большим, с характерным раздвоением, покрытым короткой жесткой шерстью. Такие копыта бывают у копытных среднего размера, не у грызунов и не у хищников. Такое копыто не могло принадлежать зебре или собаке.       — Волкас, — выдохнул Гиппинс, выходя из машины. Ноги слушались плохо, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. —Там копыто. Настоящее. Чье-то.       Офицер выключил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как где-то капает вода с крыши, и как стучит собственное сердце. Он вышел следом, обошел капот и встал рядом с напарником, тоже вглядываясь в кучу мусора. Его профессиональная усталость мгновенно испарилась, сменившись холодной настороженностью.       — Черт, — тихо выругался волк.       Свет фар и их собственные тени делали картину еще более жуткой. Длинные, искаженные силуэты двух полицейских тянулись по асфальту, накрывая мусорный бак и то, что лежало за ним. Они медленно, шаг за шагом, приблизились к бакам. Запах здесь был невыносимым — сладковатая гниль смешалась с запахом сырой земли. Но никакого металлического привкуса крови не было. Только гниль и сырость.       Гиппинс ногами осторожно отодвинул мокрый картонный лист, который хлюпнул под нажимом.       И увидел лицо.       Это была антилопа. Молодая самка, судя по изящным очертаниям морды и небольшим прямым рожкам. Шерсть её была гладкой, чистой, если не считать прилипших травинок и грязи от мусора. Никакой крови. Никаких ран. Но лицо… Лицо застыло в такой гримасе ужаса, что у Гиппинса внутри всё оборвалось. Глаза антилопы были широко открыты, расширены до предела, зрачки смотрели в никуда. Рот приоткрыт, будто она хотела закричать, но крик так и не вырвался. В этом лице было что-то неправильное, неестественное — не просто смерть, а смерть от чего-то настолько чудовищного, что разум отказался это принимать. Она словно увидела само воплощение кошмара, и сердце не выдержало.       — Боже… — выдохнул Волкас, застыв в паре шагов.       — Не трогаем, — машинально сказал Гиппинс, хотя волк и не думал приближаться. Они стояли и смотрели. Вокруг не было ни капли крови. Ни на асфальте, ни на шерсти, ни на мусоре. Шерсть антилопы была слегка влажной от ночного тумана. Ни ран, ни следов борьбы. Одежда — простая куртка и джинсы — была на месте, не порвана, не запачкана ничем, кроме обычной уличной грязи.       — Как она умерла? — прошептал Гиппинс, скорее сам себе.       Волкас покачал головой. Он тоже не понимал.       Взгляд Гиппинса скользнул по телу, выискивая хоть что-то, хоть какую-то зацепку. И тут он заметил — прямо на груди антилопы, там, где куртка чуть распахнулась, лежало что-то маленькое и тёмное, похожее на обрывок ткани или смятый кусочек чего-то чёрного. Достаточно выделялось на фоне светлой шерсти, словно его положили специально.       — Смотри, — указал он. — Там, на груди.       Волкас прищурился, пытаясь разглядеть. Небольшой тёмный фрагмент, размером с фалангу пальца, действительно лежал на теле, не прилипая, не смешиваясь с грязью. Выглядело слишком аккуратно.       — Мусор? — предположил волк неуверенно, но в голосе не было убеждённости.       — Не знаю. Но это не похоже на то, что валяется вокруг. Слишком… чисто лежит. Будто оставили.       Волкас выпрямился и схватил рацию, находящуюся сбоку справа рядом с кобурой пистолета. Поднеся рацию ко рту, он удержал кнопку вызова.       — Центр, это патруль 3-7-Х. Приём.       В динамике затрещало, потом раздался спокойный голос диспетчера — судя по интонации, Когтяузер спал, потому что голос был достаточно сонный.              — 3-7-Х, слушаю.       — Мы находимся по адресу… — Волкас глянул на планшет, который Гиппинс бросил на сиденье. — Теневая улица, пересечение с Сытым переулком. У нас обнаружен труп. Повторяю, труп.       На том конце повисла пауза ровно на секунду. Потом диспетчер заговорил быстро, без эмоций:       — Принято, 3-7-Х. Кто-то пострадал из гражданских? Есть угроза?       — Нет, — ответил Волкас, бросив взгляд на тёмный переулок. — Тело находится в стороне от проезжей части, за мусорными баками. Район пустой. Мы одни.       — Хорошо. Опишите тело.       Волкас сглотнул.       — Антилопа. Самка. Молодая. Без видимых ран. Но лицо… — он запнулся, подбирая слова. — Я бы сказал, что это выражение ужаса. И на груди какой-то предмет, маленький. Похож больше на обрывок какой-то бумаги. Мы его не трогали.       — Понял. Ожидайте, вызываю детективов и криминалистов. Оцепите периметр и никого не подпускайте.              — Принято.       Волкас убрал рацию и повернулся к напарнику.       — Скоро будут.       Гиппинс кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на тело, на чёрный фрагмент, на застывшее лицо молодой антилопы.       — Волкас, — сказал он. — Какой смысл убивать молодую антилопу и оставлять ее в таком месте?       Офицер подошёл ближе, встав плечом к плечу.              — Не знаю, Гиппинс. Хуже то, что к утро по новостям репортеры начнут рассказывать про это дело.