Наш дом

      Лора стоит на пороге и не дышит, её пальцы до побелевших костяшек сжимают ручку двери, губы подрагивают.       Он стоит напротив и неловко переминается с ноги на ногу. Не виделись больше года, не понимают, как себя вести. — Привет, — Лора поправляет вязаный бордовый свитер и осторожно делает шаг вперёд.       Крашеные вишнёвые волосы ниспадают на спину, в карих глазах прячется испуганный интерес. Саймон дёргается, когда её ступня касается порога, и Лора тут же отступает.       Не доверяет и боится; война закалила чувства до предела. — Привет, — искажённые кривым шрамом губы с трудом растягиваются в подобие улыбки. — Ты очень красивая.       Он говорит резко, хоть и пытается звучать мягче, слова слишком чёткие, острые, каждый звук отдельно от другого.       Снова молчат. Секунды тикают мучительно громко, часы в гостиной бьют двенадцать дня. Лора боится подойти, Саймон боится её.       К вечеру всё изменится. — Зайдёшь?       Они были женаты три года, на последний год долг Родине разделил любящую пару и изменил обоих. Руки пахнут порохом и кровью, металл скрежещет, бьётся по коже армейских берцев со следами грязи чужой страны.       В квартире пахнет благовониями и апельсиновым соком, смерть искажает запахи, заполняет каждый угол предначертанным концом.       Саймон входит внутрь, сапоги непривычно гулко стучат по полу, когда он скидывает куртку и мнётся в дверях. Лора стоит совсем рядом и в то же время будто в нескольких милях от него. — Ты очень красивая, — повторяет; взгляд скользит по фигуре в поисках хоть малейших изменений. — Я поправилась. И покрасила волосы, — татуировки кажутся темнее на бледной коже предплечий. — Извини, что не убралась. Не знала, что ты вернёшься сегодня. — Я тоже не знал, — шепчет Саймон и осторожно касается рукой её пальцев, оглаживает подушечками золотое кольцо на безымянном. — Я могу тебя обнять?       Он — непробиваемая сталь, лейтенант с наградами и дробовиком, приросшим к телу как дополнительная конечность. Он боится свою жену, словно больше не умеет взаимодействовать с людьми.       Хрупкая и маленькая по сравнению с его массой, ладони в два раза меньше его собственных. Если сжать чуть сильнее, можно случайно сломать кости.       На войне он привык ломать кости.       Лора обнимает первая. Осторожно, неспешно, скользит по шее и прижимается к груди. Она изучает нового Саймона, прислушивается к дыханию, резким движениям и биению сердца.       За шкурой солдата скрывается муж или уже нет? Кто, если не муж? — Я скучал по тебе. Ты всё ещё пахнешь своим шампунем и этими дурацкими дешёвыми духами, — Саймон дышит ей в волосы и усмехается, ласково целует в висок.       Он узнаёт Лору и немного расслабляется, стена внутри рушится, контроль ослабевает. Объятия становятся нежнее, губы прижимаются крепче и чётче. — Тебе они раньше нравились, — Лора хихикает, касается носом места, где на шее бьётся пульсирующая голубая венка. — И сейчас нравятся. Господи, малышка, я так скучал, — Саймон скользит руками на её поясницу, нежно оглаживает спину, плечи. — Моя маленькая девочка, я так скучал.       Лора всхлипывает и зарывается в слегка потную футболку, вдыхает слабые запахи одеколона и жара. Полгода она почти не получала от него писем, полгода балансировала на краю пропасти, боясь получить треугольник вместо привычного конверта. — Красивая, ты такая красивая. Ты была прекрасна, когда я тебя покинул, а без меня только расцвела, — Саймон фыркает и обхватывает её мокрое лицо ладонями, ласково целует в щёки и губы, сцеловывает каждую слезинку. — Я забыл, как ты пахнешь, а теперь снова вспомнил. Моя девочка. — Тебя так давно не было, я уже и забыла, каково это — жить вдвоём, — она льнёт к его груди, чувствует себя защищённой в его непривычно тесных объятиях.       Он бормочет бессвязные комплименты и глупые прозвища, обнимает крепче и не может надышаться. Воздух Афганистана перемешивается с воздухом, который вдыхает его жена, но не исчезает. — У меня такой бардак, и еды нет. Извини, я сейчас закажу. Ты, наверное, очень голодный, — постель не застелена, вчерашние кружки стоят на рабочем столе. — Ничего страшного, ты никогда не была особенной чистюлей, — Саймон смеётся и тепло касается губами лба. — Давай закажем. Что-то вкусное и до ужаса калорийное. Моя жена тоже должна хорошо есть!       Лора смеётся сквозь слёзы, трётся щекой о его грубые мозолистые ладони и кивает: — Очень калорийное. Иди в душ, я всё закажу.       Мощная фигура на фоне нежной спальни выглядит непривычно, свет утреннего солнца проглядывает сквозь незашторенные окна и отражается в чёрных стёклах очков, висящих на широкой шее.       У Саймона голубые глаза, светлые пряди и неровный загар на коже. Он кажется громадным в маленьком проёме двери в ванную. — Я люблю тебя, малышка. Не стесняйся и закажи всё, что хочешь! — резкий смех нарушает тишину привычно молчаливого дома, пальцы с короткими ногтями цепляются за пластиковый косяк вместо курка винтовки. — Я люблю тебя.       Пока он скрывается в ванной, Лора заказывает еду. Когда включается душ, она звонит сестре.       Подруг нет, родители давно умерли, единственная, с кем можно поделиться счастьем долгого ожидания, снимает трубку после второго гудка. — Нормальные люди спят в такое время, Ло, что надо? — сонно бубнят из динамиков, шорохи одеяла перекрывают звук. — Китти, Саймон вернулся! — Лора быстро вытирает слёзы, стоя спиной к двери, и почти прыгает от возбуждённой радости. — Приехал сегодня сюрпризом, представляешь? Я… я в таком восторге! Господи, я… извини, я так хотела тебе позвонить, я… — Поздравляю, Ло! — Китти смеётся. — Когда встретимся? Приеду поздравлю вас с воссоединением! А ты волновалась. — Я спрошу у него. Ему надо отдохнуть, поесть, привыкнуть немного. Боже мой, Китти, ты представляешь? Он снова дома! У меня голову сносит! Снова дома, снова со мной, снова…       Вода в душе резко выключается, дверь с грохотом открывается. — С кем ты говоришь? — Саймон стоит на пороге ванной в одних боксерах, вода быстрыми ручейками стекает по телу и капает на пол. — С Китти! Я так хотела под… — С какой Китти? — грубый голос опасно понижается.       Лора убирает телефон от уха и застывает на долю секунды, смотрит чуть расширенными глазами. Неприятное тревожное чувство скручивается спазмом в животе и медленно ползёт выше.       Ещё ничего не случилось, но она уже всё понимает. — С сестрой. Моя сестра из Калифорнии, помнишь? — радость тает с каждым мгновением. — С Китти, значит, — Саймон медленно кивает и прищуривается.       Вместо любящего мужа на Лору смотрит солдат вооружённых сил, голубые глаза темнеют, кулаки неосознанно напрягаются. — Да, я хотела рассказать ей, что ты приехал. — Разве ты не должна уделять внимание мне? Я приехал с войны, а ты общаешься с кем-то другим, — хрипотца — предвестник гнева, широкая грудь тяжело вздымается. — Но я… — Завершай звонок, — отдаёт приказ Саймон.       Лейтенант не привык к отказам, Лора шепчет в трубку извинения и сбрасывает Китти. Больше она ей не позвонит. — Извини, — радость умирает в муках; когда босые ноги делают широкие шаги вперёд, по коже неосознанно бежит холодный страх. — Убери телефон. У тебя муж вернулся, а ты отвлекаешься на ерунду, — Саймон сжимает её подбородок и резко дёргает вверх, чтобы их взгляды встретились. — Когда говоришь со мной, смотри в глаза.       Вместо любви — пустота, война стирает тепло и оставляет лишь одинокий бесчувственный холод.       Он больше не улыбается и не боится касаться, завтра на бледной коже расцветут первые синяки. Если завтра наступит.       Большой и маленькая, металлический и фарфоровая. Она сильная внутри и хрупкая по сравнению с ним, жёсткие пальцы крепче цепляются за узкую челюсть. — Когда приедет доставка? — Ч-через пятнадцать минут, — голод вытекает через разбитое сердце. — Отлично, — Саймон хмыкает и смотрит на Лору, на угольный зрачок, что в панике захлёстывает радужку. — Моя жена должна уделять мне внимание, это же понятно, правда?       Вопрос не требует ответа, она вздрагивает и быстро кивает. Муж умер, но похоронное письмо никто не прислал. — Хорошо, дорогая, улыбнись. Или ты не рада? — Я рада, — у фарфоровой куклы идеальная фарфоровая улыбка, печаль становится частью карих глаз. — Я соскучился по тебе, я хочу тебя полностью, а не кусками. Мне не нравится, что моя девочка отвлекается на кого-то другого, — шепчет Саймон ей в губы и собственнически грубо целует, больше не спрашивая разрешения.       Горячий язык толкается в зубы, пробивает себе дорогу, как несокрушимый танк давит выросшие на его пути цветы. Бордовая капля окрашивает слюну, кровь — символ обладания.       Когда приходит заказ, они едят на кухне в молчании. Лора сидит в своей квартире, в своей кухне, на своём стуле и больше не чувствует себя дома.       Она отделена от своей оболочки, она в ужасе, пока та, другая, фарфоровая Лора, впихивает в себя картошку и откусывает бургер с натянутым счастьем.       Два дня назад она рисовала картины на айпаде на заказ, болтала с сестрой, лёжа на диване, и танцевала в трусах под Гарри Стайлза, пока жарила яичницу с тостами. Два дня назад с войны никто не возвращался, страх ещё не поселился в голове и не тряс кончики пальцев с чёрным лаком на ногтях.       Душная паника медленно наполняет каждый метр, жар кабульского воздуха согревает кухню и прикипает к коже. Войны не было в их городе, однако Саймон принёс её с собой и занёс внутрь без спроса.       У еды нет вкуса, от солдата, убившего её мужа, стоит запах хищника; он победил афганских женщин и вернулся победить свою.       Кто сильнее, в руках того власть. В мире миллионы солдат, чьи железные пальцы сжимаются на фарфоровых горлах слишком сильно. — Ты выглядишь нерадостной. Что такое? Ты была такой активной, когда я вернулся, — Саймон жуёт и не отводит от Лоры пристального взгляда. — Тебе невкусно? — Вкусно. Всё отлично, — шёпот чуть громче дыхания, сердце тяжело бухает в груди. — Ты врёшь. Тебе что-то не нравится? — стол шатается, когда Саймон наваливается на него всем весом, ножки скрипят. — Мне вот не нравится, что ты молчишь. Ты боишься меня? — Нет, — Лора врёт, выдавливает ровный голос и смотрит ему в глаза, чтобы не нарушать правило.       Он наклоняется к её лицу почти вплотную, тяжело дышит, как загнанное животное; с челюсти бешеного пса летят брызги слюны. — Ложь! — от удара ладони по столу дребезжат тарелки. — Ты боишься. Прекрати так себя вести! — Прости, прости, ты прав, — она кивает, улыбка становится шире, болезненно тянет уголки рта. — Извини меня.       Извинения растворяются в воздухе незримой мольбой, потолок над их головами трескается от напряжения.       Чем громче становится он, тем тише Лора. Страх ползёт по коже, татуировка змеи на запястье сворачивается и растворяется, колени непроизвольно дрожат от каждого резкого движения. — Чёрт возьми, Лора! Что с тобой? — его злит, что она трясётся, злит, что испуганно улыбается, злит, что смотрит в глаза и не видит его. — Твою мать, почему ты просто не можешь быть нормальной?! Я вернулся к жене, а не к ебучему молчаливому призраку! Лора! — Прости меня, всё в порядке, всё в порядке, — повторение зацикливается, ускоряется, пол уже тоже трещит. — Я хочу свою нормальную жену, а не подобие! Не смей меня бояться! — Я не боюсь, честно, не боюсь, всё в порядке. — Ничего не в порядке! Ты опять лжёшь! — из военной базы допросы переходят на кухню; когда солдаты злятся, они начинают пытать заключённого.       Он кричит и вылетает из-за стола в спальню, громко хлопает дверью, пока ищет в походном рюкзаке фляжку с виски. — Блять, блять, блять!       Чувствует, что внушает страх, но от этого злится лишь больше; по фарфоровой коже бегут быстрые разломы.       Лора не дышит. Она смотрит на обои в цветочек, на свои бледные пальцы, испачканные в соли с картошки, и слышит, как в спальне Саймон бьёт кулаком стену.       Через несколько минут он залпом опорожнит фляжку и вернётся. Через несколько минут вектор их жизни навсегда изменится. Наутро на подбородке покажутся лиловые следы от пальцев, и дом рухнет.