Бредни влюбленного.

             Возможно, Балетка была права — мне не стоило лезть туда.       Я не должен был задерживаться. Хотя бы потому, что у людей просто так не задерживаются. Хотя бы потому, что люди не выдерживают долгого присутствия. Они ломаются или умирают. Иногда и то, и другое.        Он не сломался.       Я проверял. Стучал по стенам, дышал в щели. Стоял под окнами часами, иногда с частями тела — но не получал мольбы о пощаде. Он боялся неправильно. Он злился больше, чем боялся. Кричал, но не от ужаса или той же злости — скорее угрожал «меж глаз всадить» из-за растоптанных клумб. Жаль только, что они и без меня были выжжены.       Он стоял в нелепых тапках — в руке ружье. Твёрдо, даже слишком твёрдо для того, кто стреляет строго мимо.       Это всё жгло изнутри — раздражало.       Он часто мог расщедриться на пулю. Глупо в условиях апокалипсиса — еще глупее в условиях дефицита. Но никогда не целился. Всегда предупредительный, будто испугаюсь и убегу, как всякая животинка. Будто жалел меня, даже несмотря на кровавую инсталляцию под его окнами. — Я пальну! Только посмей подойти ближе… — но разряженное ружье уже стояло у комода. Приставленное к торцу.       Мне не стоило так часто ошиваться у дома на отшибе. Лезть в страсти людей, в частности — в его дом.       Мне не надо было вслушиваться в жизнь дома без надобности. Не стоило начинать здороваться и говорить о чём-то стороннем, не задавать вопросы, помимо одного-положенного.        Что это был за вопрос? Помню только ворчание Птички о капризах куска рыжей шерсти. Уже не припомнить, да и не важно оно — куда интереснее стучать по стенам в глубокую ночь. Чтобы услышать гневный возглас. Чтобы снова совершить ошибки, о которых потом не буду жалеть.       Да, возможно этого всего не стоило совершать. И тем более — околачиваться вокруг без дела. Искать его в очертаниях окон.       Это была самая большая ошибка — увидеть его. Отшельника, владельца дома, что уже не скрипел — кричал, моля о капремонте. Того, кто каждую ночь бесстыже курил и курит, высунув свой птичий нос в окошко. Слишком острый и резкий для человека, что так часто вздыхает.        Я долго считал его лицо угловатым. Слишком острым.       У людей это часто означает жесткость. Хищность. Его профиль напоминает мне птицу — хищную и крупную. С изогнутым клювом и гордым размахом крыльев. Та птица, что всегда готова напасть и разодрать.       Он — нет.       Я заметил это не сразу. Только тогда, когда он не выгнал того Мёрзлого — протянул пожелтевший плед. Когда не вскинул ружье и на Тревожную. Глупость. Совсем не касающаяся меня глупость. Но отчего-то мне показалось важным поговорить об этом с Балеткой.        Она не сказала ничего дельного — просто смотрела на клумбу и заспанно кивала, больше слушая шелест жёлтой травы.  — Он глуп, — она тогда поддакнула. Дура.       Сама недалеко ушла. Тоже лезет, куда не стоит.   — Люди это называют добротой, — зачем-то добавила она.       Лучше бы не добавляла. И не хлопала окнами — Домовладелец проснется. И обматерит. Я о ней забочусь.       Но она была права — хоть и признавать мне это сложно, невмоготу. Лезть в людские чувства было неправильно. Необратимо. И, как выяснилось — заразно. И думать о том, что в голове у еды — тоже опасно. Потому что тогда еда перестает быть едой. У людей это, по словам той же Балетки, называют вегетарианством.       Но я не отказался от человечины. Я отказался от соблазна сделать всё, чтобы он остался один.        Я всё ещё хочу его съесть.       Но это не простой голод. Голод понятнее, проще и привычнее. От него есть лекарство — человечина.  От тесноты в груди ничего не помогает. И пальцы не перестают дрожать, когда снова вижу кончик носа в окне, сколько не впихивай в себя еды. И улыбка непривычно кривится, стоит  снова получить табачным дымом в лицо.        Раздражает — жжется же.       Сам же морщится от дыма, что даже веснушки прячутся в складках кожи. Три под глазом, ещё две на правом крыле носа, одна почти на переносице — исчезает, когда он хмурится. Остальные девять невпопад. Несимметрично.       Системы нет.       Мне нравится, что нет.       Не знаю точно почему. Просто нравится и всё. Как нравится смотреть на него, когда он спит. Во время сна его лицо выглядит моложе: вечно нахмуренные брови наконец расслабляются, рот приоткрыт — часто храпит. Балетка говорила раздражает. Мерзляк говорил, что проблемы со здоровьем. Мне же это не мешает. Иногда я даже считаю его вдохи и забываюсь.        Приходится напоминать себе, что людям не нравится, когда на них «так пялятся». И не нравится, когда их трогают во сне. Но иногда я не могу не провести рукой над плечом — воздух бывает теплее обычного.       Позже спрошу у Балетки. Или у Мерзляка.