Твой силуэт, которого нет

♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧

      Длинные когтистые лапы холодом скользят по телу, смыкаются на шее мёртвой хваткой и давят, словно пытаясь не просто задушить, а раздавить напрочь. Нехватка воздуха в лёгких слишком ясно ощущается, кровь приливает к голове, в то время как сердце безумно стучит о грудную клетку. Изо всех сил юноша впивается в чёрные руки, сжимающие его всё сильнее, царапается и отчаянно пытается скинуть их с себя. Безрезультатно.       Тело бьётся в агонии, в горле застывает хриплый крик, и кажется, со случайно задетой тумбочки куда-то на кафельный пол падает стеклянный бутылёк с новым лекарством, разбиваясь вдребезги. Сознание практически покидает тело паникующего пациента, а издевающийся над ним монстр заливается хохотом, обнажая острые клыки и скалясь, давая понять, что он сильнее и главнее. По красному от удушья лицу скатывается слеза, а парень лишь крепче сжимает дрожащие пальцы поверх чужих ледяных лап.       Всё заканчивается так же быстро, как и началось. Стоит раздражённому врачу и шуршащей длинной, практически в пол, юбкой медсестре влететь в палату, наглая и ехидная фигура испаряется в тени, подальше от полоски света, попавшей внутрь из коридора, благодаря открытой нараспашку двери. Воздух резко заполняет лёгкие, вынуждая закашляться и перекатиться на бок, чтобы не захлебнуться скопившейся слюной. Пока персонал осматривает больного, собирает осколки с пола и зовёт кого-то ещё, прося принести средства для обработки ран, юноша постепенно приходит в себя.       Он с трудом находит силы, чтобы обернуться к окну и посмотреть на собственное мутное отражение, которое ничуть не скрывает его безобразный вид. Некогда блондинистые волосы, вынужденно перекрашенные в родной каштановый и не мытые уже несколько дней, больше походят на гнездо, опухшие глаза с залёгшими под ними тёмными синяками едва держатся открытыми, высохшие и потрескавшиеся губы такие же бледные, как и забывшая, что такое солнце, кожа. А на шее красуются многочисленные неглубокие царапины, на которых уже выступают капли крови.       — Повернись, — довольно грубо произносит врач, и как только пациент слушается, прижимает смоченную спиртом вату к ссадинам. Жжение невыносимой болью разносится по всему телу, отчего парень начинает трястись ещё сильнее, едва сдерживая шипение и слёзы. — Терпи, нечего было так горло драть.       — Будто я специально, — как обычно огрызается юноша, несмотря на то, что голоса толком нет.

«Ян Чонвон, двадцать лет.

Параноидная шизофрения эпизодического типа с нарастающим дефектом».

      Именно так написано в его новой медицинской карточке, и именно это вмиг поставило крест на всей дальнейшей жизни. Он бегал от правды слишком долго, скрывал ото всех своё состояние и боролся с назойливыми галлюцинациями один на один, списывая всё на проблемы со сном, что является нормой для студента. Только вот давно ставшая хронической бессонница – не единственная причина болезни и даже далеко не главная. Зато семья – да.       Живя всю жизнь с людьми, которые только и могут, что кричать и швыряться первыми попавшимися под руку вещами, Чонвон смирился с постоянной угрозой, с детства привык бояться и выживать вопреки чужим желаниям и стараниям. Наверное, вовсе неудивительно, что после того, как он уехал от родителей и начал жить в общежитии при университете, собственный мозг начал самостоятельно толкать его на край лезвия, где стоит лишь раз оступиться, как мгла из дальнего угла комнаты набросится и вопьётся когтями в полуживое тело студента.       А ведь Ян даже не способен контролировать свои же шаги.       Поэтому он и оказался здесь, в сером холодном здании, состоящем только из бетона и металла, в окружении белых халатов, запаха медикаментов и чужих невменяемых воплей днями и ночами. Хотелось бы вернуться в прошлое на пару недель назад, успеть скрыться с глаз посторонних, привычно огрызнуться на любопытных и продолжить жить как прежде. Но от самого себя не убежать, юноша в глубине сознания знал это с самого начала, а потому вынужден свыкнуться с новой реальностью, жёсткой койкой и тихо рычащим в углу монстром из головы, который с попаданием в больницу распоясался вконец, почуяв свободу.       Врач с медсестрой, переговариваясь между собой о чём-то только им понятном, уходят и вновь запирают покоцанную дверь, оставляют Чонвона в кромешной темноте. Луну за решётчатым окном не видно из-за густых облаков, заполонивших небо ещё со вчерашнего утра, а свет от фонарей около дорожки попросту не дотягивается до этажа.       Шаги персонала эхом разносятся по длинному пустому коридору, где-то вдали кто-то из пациентов смеётся и кричит, заставляя невольно поёжиться, а сосед за стенкой вновь начинает скрестись и проситься наружу. Каждый раз, когда они пересекаются, студент ужасается стёртым практически до костей пальцам, словно под собственными ногтями нет запёкшейся крови.       Сделав глубокий вдох, парень падает разболевшейся головой на потёртую подушку, сжимает в руках край тонкого одеяла и заворачивается в него с головой в попытках скрыться от окружающих его тьмы и посторонних звуков. Снова мерещится хохот монстра, его когти будто бы скребутся совсем рядом, а фантомное дыхание морозом проходится по коже вдоль позвоночника. Приходится до боли прикусить губу, чтобы не заскулить от нового приступа паники и не поддаться ему, когда только что он едва выбрался из подобного состояния.       На улице всё так же завывает осенний ветер, колышет сухие ветки голых деревьев и проникает в щели на окнах, отчего температура в палате неизменно продолжает падать ниже нормы. Сколько бы Чонвон ни жаловался и ни ругался, никто навстречу не идёт. Тут либо переводить на другой этаж, в другое отделение, куда, по словам врачей, ему ещё рановато, либо затыкать дырки поролоном, а этого нельзя допустить, ведь вдруг его мозг решит использовать материал для чего-то запрещённого. Больнице уж точно не захочется отчитываться за очередные глупости невменяемого пациента.       Всего через несколько часов противной трелью по всей больнице зазвенят колокольчики, означающие подъём и начало нового дня мучений и издевательств под названием лечение. Была бы его воля, Ян бы игнорировал всеобщий кипишь и спал бы до полудня, но буквально в первые пару дней ему ясно дали понять, что такие фокусы здесь не пройдут. Судя по довольным лицам, которые юноша заметил в первую неделю, работников искренне забавляет за шкирку оттаскивать дерущихся за еду больных и насильно пихать им в рот лекарства.       Сам же парень считает всё это варварством, а местные блюда отменными помоями, которые так и хочется сразу же выплюнуть в унитаз. Но приходится пережёвывать, глотать и сдерживать рвотные позывы, когда среди противного месива внезапно что-нибудь хрустит. И бывшему студенту явно не хочется знать, что. Ещё хуже дело обстоит с прописанными ему таблетками, которые настолько огромные, что не проходят в горло и каждый раз застревают.       Потом начинаются обследования. Всевозможные бессмысленные тесты, от которых голова кругом идёт и «правильные» ответы на которые Чонвон попросту выучил уже. Меняются только врачи, записывающие результаты в медицинскую карту; медсёстры, активно кивающие на заумные слова вышестоящих коллег, и пациенты в соседних кабинетах. То это старик, уверенный, что он самый настоящий Наполеон, и с важным видом рассказывающий всем подряд свои планы по захвату империй, то это девчонка с депрессией и вечно пропитанными кровью бинтами на запястьях.       Зато затем, после долгих часов неприятной рутины, его ждёт лучик света во всей этой серости. Ян никогда не был человеком веры, он является ярким приверженцем науки, однако это не мешает ему с нетерпением ждать общих молитв в общем коридоре. Легче от них не становится, чувство принадлежности к чему-то сокровенному не наполняет его душу, как постоянно говорит кто-то из верующих, стоящих рядом. Зато одного вида молодого священника оказывается достаточно, чтобы Чонвон до сих пор боролся.       От мыслей о приближающемся дне юноша напрягается, сердце заходится в волнительном трепете, как будто пинком прогоняя чёрную скалящуюся морду подальше от себя. И всё же засыпает он лишь на рассвете, убаюканный низким голосом в голове, который наконец-то смог заглушить угрожающее рычание ждущего следующей возможности поиграться со смертью монстра.

♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧

      Длинный мрачный коридор постепенно заполняется людьми в мятых серых рубахах, они, не сговариваясь, выстраиваются ровными рядами вдоль потрескавшихся стен, сметают ногами в тапочках обсыпавшуюся с потолка штукатурку, чтобы создать видимость того, что они расчищают себе место. Никто не толкается и не буянит, как это обычно происходит во все остальные часы, наоборот, сейчас больные затихают и успокаиваются, настраиваются на совсем скорую службу. Впрочем, особо агрессивных и вспыльчивых на подобные мероприятия и не выпускают, они обычно отлёживаются в палатах под действием успокоительных, с дозами которых очевидно перебарщивают специально.       Среди таких же разморенных лекарствами и бестолковыми разговорами с врачами находится и Чонвон. Однако у него имеются свои причины, чтобы из раза в раз примыкать к немногочисленной толпе верующих или же отчаянно желающих уверовать. Не так уж и сложно выучить пару молитв, повторяемых каждую службу, чтобы шептать их вместе с молодым священником, не трудно притвориться мечтающим познать тайны религии и на себе ощутить её целебную силу, лишь бы иметь возможность внимать чужому низкому голосу, который успокаивает протестующего зверя внутри получше всяких пилюль.       Сегодня не становится исключением, Ян занимает своё место с краю, недалеко от собственной палаты, натянуто улыбается стоящей рядом излишне тощей женщине, чьи зубы давно сгнили, а глаза вечно смотрят уж больно осоловело. Он отворачивается от неё и делает глубокий вдох от предвкушения, усмехается трусости монстра, что прячет свои когтистые лапы и забивается в угол сознания, выжидая своего часа. Пальцы подрагивают, приходится сжать ими чересчур длинные рукава больничной рубахи, а заодно и подтянуть наверх штаны, которые в последнее время всё чаще норовят сползти с костлявых бёдер и оголить впалый живот.       Облачённый в длинную чёрную сутану юноша шагает тихо, но сразу же собирает взгляды всех пациентов, которые едва не перегибаются друг через друга, чтобы получше взглянуть на столь светлое создание в стенах этого жуткого места. Его появление становится лучиком света в пропитавшей стены и воздух больницы непроглядной тьме отчаяния и потерянных надежд людей без будущего, зачастую насильно лишённых права на нормальное существование. Молодой священник слегка улыбается каждому, нежно гладит по голове измученную вечными бессонницами девчушку, интересуется у мужчины с измазанной в еде бородой, как его дети, навещающие отца пару раз в месяц.       До Чонвона, к сожалению, служитель Бога не добирается, останавливается в начале коридора и ещё раз окидывает скудную толпу ласковым взглядом родителя, будто он не младше практически каждого из собравшихся. Сердце Яна вновь заходится трепетом, он вытягивается по струнке, складывает ладони вместе и прижимается к ним лбом, прикрывая глаза.       Вместе с остальными шепчет первую попавшуюся молитву, которая, вроде как, должна просить о здоровье, а сам же думает исключительно о светлых волосах, обрамляющих нетронутое возрастом лицо с мягкими чертами и россыпью родинок. Перед глазами картинки всё меняются, сюжеты становятся всё менее невинными и трогательными, но губы неизменно проговаривают священный текст, мечтая ощутить на себе тепло и сладость чужих.       Коридор наполняется чётким громким голосом священника, тихим бормотанием пациентов и ударяющимся о холодные стены эхом, а лампы, словно почувствовав святость момента, прекращают мигать, светят ровным белым светом. Откуда-то издалека доносится короткий задушевный крик, но никто не отвлекается, не обращает на него внимания, хотя в любое другое время у одних он бы вызвал приступ ярости, а у других – паники. Чонвонов монстр внутри наверняка бы принял это за знак, чтобы вновь накинуться на уставшее от жизни тело.       Однако сейчас всё спокойно и мирно, будто одно присутствие светловолосого юноши с крестом на груди способно вконец подавить гнетущую атмосферу психиатрической больницы. Это лишь иллюзия, Ян прекрасно знает, но не может не цепляться ослабевшим сознанием за эти крупицы мнимой безопасности, которые испарятся, как только богослужитель скроется из виду, покинет затерявшуюся в лесных дебрях больницу и по единственной узкой пыльной дороге вернётся в свою церквушку на окраине ближайшего города.       В одночасье всё стихает, размеренные звуки молитв сменяются хаотичным шарканьем множества тапочек, тихими скрипом и хлопанием дверей палат и смешавшимися в единый гул благодарностями и прощаниями людей с юношей. Чонвон не следует их примеру, он, практически незаметно улизнув обратно к себе, присаживается на несчастно пискнувшую койку, поджимает к себе ноги и ждёт. Знает, что к нему придут, всегда приходят и проводят хоть немного времени за импровизированной неискренней исповедью. Вероятно, священник прекрасно видит фальшь в чужих словах, но никогда ничего не говорит на этот счёт, внимательно выслушивает и уверяет, что Бог всё простит, пускай ещё ни разу Ян не заикнулся про свои искренние переживания, настоящие грехи.       Осенний сквозняк холодит кожу, скрытую под одеждой, вынуждает покрыться колючими мурашками и поёжиться. Непослушные пальцы со слегка отросшими, ещё не переломавшимися ногтями от волнения тянутся покрытым кровавыми корками фалангам и костяшкам, машинально сковыривают старые следы, терзают ранки, делая их только больше. Только спустя время боль доходит до витающего в облаках мозга, и пациент щипит, отдёргивая руки друг от друга и глядя на стекающую по бледному мизинцу кровь.       Так не вовремя отвлёкшийся на новое увечье, бессознательно нанесённое самому себе, Ян пропускает мимо ушей предупреждающий рык и язвительный хохот довольного его одиночеством зверя, не замечает проскользнувшую из угла клыкастую тень. Зато чересчур ясно чувствует сомкнувшиеся вокруг горла ледяные лапы и такое же дыхание, морозящее спину. Запоздало он цепляется за них собственными ладонями, пытается отодрать и смахнуть, но лишь царапает шею сильнее, начиная закашливаться от нехватки воздуха.       Парень злится, в первую очередь на самого себя, брыкается в попытках отвязаться от игры собственного больного воображения и хрипит, безуспешно стараясь позвать хоть кого-нибудь. Только не успевают слезящиеся глаза закатиться в последний раз, как дверь тихонько скрипит, приоткрываясь, и пропускает внутрь до боли знакомую и долгожданную фигуру. Стоит священнику появиться на пороге, страшная галлюцинация тут же отскакивает в сторону, поражённо скулит и сбегает в свой угол, поджав несуществующий хвост, как дворовая псина при виде человека с ружьём. Только вот у вошедшего нет с собой ничего, кроме искренней и святой веры.       — Ты как? — обеспокоенно спрашивает богослужитель, когда замечает согнувшегося пополам Чонвона, едва дышащего после очередного нападения своего искажённого разума.       — Всё в порядке, — сквозь кашель отмахивается он, чувствуя, как жар постепенно отливает от покрасневшего лица.       Пока бывший студент приходит в себя, юноша неспешно присаживается рядом с ним на кровать, дотрагивается тёплой ладонью до растрёпанной макушки, и от этого действия внутри Яна что-то надрывается. Он словно испуганно замирает, задерживает дыхание в нервном ожидании того, что может последовать дальше. Но ничего не происходит, священник лишь улыбается, пригладив тёмные волосы, и возвращает руку на собственные колени, по-прежнему с нежностью глядя на рассеянного и застанного врасплох больного.       — Рики, — несмело произносит Чонвон, наблюдая за тем, как названный чуть наклоняет голову вбок и поджимает такие манящие губы. Тот давно знает, что бесполезно поправлять бывшего студента, а потому спускает с рук такое вольное обращение. Да и не в его привычках перечить старшим, даже если разница в возрасте не столь велика, и двух лет нет.       — Твоей душе есть, в чём покаяться, сегодня? — как обычно спрашивает Рики, когда молчание затягивается.       — Да, — смущённо опустив лицо к помятому одеялу, признаётся Ян и уже тянется вновь сковырнуть одну из ранок на руках, но всё та же тёплая ладонь с длинными изящными пальцами останавливает, накрывая собой его дрогнувшую. — Во время лечения я сорвался на одну из медсестёр и накричал на неё. Мне очень жаль. В последнее время моё терпение становится слабже, я просто не знаю, как с этим бороться. Это пугает.       Чонвон рассказывает практически всё, но приукрашивает своё раскаяние, умалчивает о том, как полегчало внутри после того, как он прикрикнул на женщину, которая всего лишь выполняла свою работу. Строит невинный вид, кусает давно потрескавшиеся губы, осторожно поднимает свои блестящие глаза, встречаясь с чужими внимательными, и даже носом шмыгает разок для пущей убедительности, снова пряча взгляд.       Парень не врёт только в одном – ему действительно страшно.       Пугает то, каким он становится с каждым новым днём, проведённым в сумасшедших стенах, как действуют на него всевозможные разноцветные таблетки, отдающие мерзкой горечью в горле. По-настоящему жутко от осознания, что всё больше он начинает походить на того, кем так не хотел быть, от образа кого так упорно убегал, притворяясь нормальным в обществе. Ян вовсе не мальчик-отличник, примерный во всём, скромный и стеснительный, которым его знали в школе и университете. Он взбалмошный, язвительный и грубый, раздражительный и психованный, особенно когда рычание в ушах больше невозможно заглушить, а острые когти дразнят нежную кожу на шее.       Ему никогда не вернуться в обычный мир, где все двери свободы открыты, где прогресс не останавливается ни на минуту, где листва зеленеет, а птицы поют высоко в небе. Теперь Чонвон заперт в тесной клетке на развлечение так называемым врачам, доживая свои годы среди таких же ненормальных. У него нет и шанса, чтобы подобраться к Рики поближе, узнать его получше и получить от того взаимные чувства, что тлеют в груди, согревая теплом, но вместе с этим мучительно медленно убивая.       Он больной на голову. И это крест на всём его будущем, что ещё не так давно казалось безмерно привлекательным. От этого ненависть к самому себе только растёт.       — Не переживай об этом, — священник слегка сжимает чужую прохладную ладонь, не известно в какой момент оказавшуюся зажатой между его. — Бог всё простит, ты только не забывай молиться.       В ответ на это пациент кивает и дарит осторожную улыбку, которая так и не доходит до измученных, уставших глаз. Они с Рики неловко прощаются, до последнего не хочется отпускать младшего, и как только дверь в палату тихо закрывается, парень падает спиной на матрас. На теле всё ещё ощущаются чужие прикосновения, перед плотно закрытыми веками мелькает искренний взгляд. Чонвону хочется застонать в подушку от отчаяния, безысходности и непроглядного отвращения к собственному беспомощному существу, только и способному, что бороться с забавляющимся со смертью внутренним монстром.       В погружённой в вечерний полумрак палате свернувшийся калачиком силуэт Яна едва различим, крупная дрожь бьёт его заметно похудевшее тело, а горячие молчаливые слёзы мочат поеденную клопами подушку. Даже притаившееся в тени чудовище из болезненных фантазий не решается приблизиться и напасть, предпочитая отсиживаться в полюбившемся углу в ожидании более подходящего момента, чтобы вгрызться в хрупкое горло и в один день всё же переломить его.

♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧

      Совсем ещё юный священник, Нишимура Рики, и подумать не мог, что когда-нибудь встретит того, кто заставит сердце биться чаще в нетерпеливом предвкушении новой встречи, с кем будет как никогда спокойно просто молчать и находиться рядом. Ещё полгода назад он бы лишь коротко усмехнулся и помотал головой от одной только мысли, что каждый раз во время молитв будет искать одни единственные тёмные глаза, что позволит себе думать и мечтать об одном парнишке, что без сомнений возьмёт на душу грех. Однако, как он сам считает, удержаться при виде старшего было невозможно.       Маленький Рики, поневоле попавший в католическую школу при сиротском доме, точно бы не гордился повзрослевшей версией, которая так легко отказалась от всего, чему учили, что взращивали годами и упорным трудом. На примере родителей юноша знает, что случается с теми, кто идёт против нынешних законов и власти, на опыте бывших друзей понимает, чем грозит непослушание общепринятым нормам. И вот-вот на собственной шкуре прочувствует каково же это, самостоятельно, не по велению прислужников Дьявола, отречься от части заповедей, променять всеобъемлющую веру на нечто более человечное, приземлённое. На любовь и влечение.       Сложно сказать, чем именно Чонвон смог покорить его, зацепить внимание в толпе таких же поникших и безжизненных людей, за мирную смерть которых только и остаётся молиться, наивно прося о здоровье и шансе на исправление и прощение. Возможно, всё дело в излишне осознанном взгляде Яна, скользящем по всем с долей презрения, но резко меняющемся, стоит Рики появиться в поле зрения, а вероятно, вина лежит на том, с какой простотой парень говорит о своей жизни в больнице, словно это не тюрьма для душевнобольных, а обычное общежитие, прямо как в университете, который тот так и не окончил.       Священник может долго размышлять о причинах, но вместо этого проводит часы перед сном за воспоминаниями о прошедшем дне, за несбыточными мечтами о будущем, которого у одного из них попросту нет. Светлая голова напрочь забита чужой улыбкой, но не той усталой, а яркой и искренней, которую Рики никогда не видел, но очень хочет хоть раз застать. Интересно, какой у старшего смех? Наверняка такой же звонкий и нежный, как его голос, застревающий, словно поломанная кассета, теплом и надеждой на лучшее прямо в сердце.       Несмотря на возраст и праведную невинность, он далеко не глуп и не слеп, не заметить ответных долгих взглядов, едва заметно покрасневших кончиков ушей и меняющегося поведения старшего буквально невозможно. Благодаря им, юноша всё меньше боится собственных чувств, с уверенно поднятой головой признаётся в грехах, но не просит у Всевышнего прощения, не стыдится того, какие желания испытывает. Нишимура достаточно смел, чтобы не бежать от самого себя.       Есть ли у них шанс? Рики искренне не знает, но готов до последнего верить и молиться, хоть в глубине сознания и догадывается об истинном ответе. Не том, который греет и лелеет столь внезапно зародившуюся влюблённость, а том, который ножом режет по сердцу, разбивает мечты стёклами внутрь, грозясь оставить неизлечимые уродливые шрамы в хрупкой, нетронутой интригами и терзаниями душе. Естественно, хочется совместного будущего, жизни под одной крышей, чтобы делить и радость, и горе. Но священник прекрасно понимает, хоть и откладывает эти мысли в самый дальний ящик, что им ничего не светит, сколько молитв ни прочти, сколько раз ни сотри колени в кровь, сидя перед иконами.       Наконец-то вырвавшись из оков задумчивости, сидящий на краю железной койки Рики глубоко вздыхает и переводит взгляд на лежащего рядом Чонвона. Его ресницы беспокойно трепещут, грудь вздымается рывками, но он, к счастью, всё ещё спит, измотанный часами медосмотров и очередным приступом галлюцинаций. Младший застал его крайне вовремя, успев поймать практически упавшего с кровати парня и оторвать его дрожащие руки от шеи, свежие полосы на которой начинали наливаться кровью. Уложить его было непросто, но юноша справился, поэтому неизвестно сколько караулит чужой покой, пока за окном ещё светло и тот может без страха перед тьмой вздремнуть.       И он искренне рад. Рад, что может быть так близко, что ему доверяют настолько, чтобы погрузиться в сон, убаюканным тихой детской колыбельной и ласковыми поглаживаниями по сухим волосам. В конце концов, он по-человечески счастлив бесцельно разглядывать бледное расслабленное лицо Яна, слушать, как тот иногда бормочет нечто бессвязное. Это может показаться странным и даже неправильным, но Рики приносит удовольствие молча находиться в одной палате со старшим, не нарушая покой и не давая чужому помутнённому болезнью разуму вновь вонзить свои когти в исцарапанное горло.       Наверняка потом Чонвон будет много извиняться, прятать взгляд в шахматной кафельной плитке и снова просить прощение, как обычно, стыдясь своего недуга. Но священнику ничего не стоит словно невзначай коснуться его руки, улыбнуться и убедить, что ничего такого не случилось, что ему не от чего смущаться и всё в порядке. Ведь это действительно так, и он приложит все силы, чтобы и старший поверил в это.

♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧

      Иногда Чонвону начинает казаться, что он на повторе проживает один и тот же день вот уже на протяжении практически месяца. Чувство дежавю преследует его и в кабинетах врачей, и в длинных коридорах с мигающими лампами, и в собственной палате, в которой всегда поджидает затаившийся монстр, готовый накинуться при первой же возможности. Всевозможные таблетки и уколы, которыми пичкают парня ежедневно, вроде как должны помогать и ослаблять галлюцинации, только на самом деле происходит всё в точности до наоборот. Чёрные когти становятся всё острее, хватка – крепче. Да и визиты нежданной бесформенной тени, живущей в собственной голове, происходят всё чаще и чаще.       Рутина затягивает, тянет на дно сумасшествия словно привязанный к телу камень, сливаясь в единые бесконечные сутки. Если раньше Ян не придавал особого значения тому, что он отличается от других нормальных людей, то теперь, будучи среди таких же больных, не понимает, как мог так долго скрываться от возомнивших себя всесильными товарищей в белых халатах. А возможно, именно существование взаперти, изолированно от общества и ухудшает положение дел, в купе с неизвестной химией, что, кажется, пропитала каждую клетку организма.       У Чонвона постепенно создаётся впечатление, что единственное, что ещё хоть как-то напоминает о другой, прежней жизни и цивилизации, это изредка звонящий в кабинете заведующего телефон, которым тот обычно пользуется только для того, чтобы бесцельно крутить между пальцев длинный провод, и стук клавиш печатной машинки, на которой кто-то из медсестёр нарочито медленно и осторожно пишет заключения о пациентах. Ну и, конечно же, едва слышно играющее радио, которое кухарка, несмотря на запреты, всё равно включает в столовой.       После молитв, исповедей, отвлечённых разговоров с Рики и вновь бессонного тихого часа наступает время новых осмотров и процедур. Сегодня обходится без контрастных ванн, чему Чонвон не может не радоваться, ведь прошлый раз едва не закончился воспалением лёгких, но вместо этого он оказывается вынужден сидеть перед носом у пожилого врача, которого бывший студент считает не менее невменяемым, и чиркать галочки карандашом в тестах.       От тикания часов дёргается глаз, звон телефона из соседнего помещения заставляет вздрогнуть, а кипа бумаг по-прежнему кажется нескончаемой. Ко всему прочему, за окном уже слишком темно, чтобы пациент мог адекватно мыслить, и в ушах отдаётся клокочущий хохот собственного чудовища. Ян не удивится, если в одних и тех же вопросах, вписанных специально для проверки внимательности и честности, отмечает разные варианты ответов, потому что плевать он хотел на то, что скажут потом. Он по любому застрял здесь до конца жизни, так к чему эти показательные попытки разобраться, что к чему, и помочь неизлечимому?       — Всё, — устало заявляет парень, наконец-то отодвигая от себя высокую стопку, и поднимается с неудобной табуретки. Он собирается уйти, как делает это всегда, но его останавливают.       — Подожди, — старик поправляет очки, вытирает испачканные чернилами руки о свой белый халат и тянется за чем-то в ящик около стола. Чонвону удаётся разглядеть только одну из десятков таких же стеклянных бутылочек, заполненных таблетками. — Выпей вот это, тебе станет полегче.       — Вы так говорите каждый раз, — закатывает глаза больной, но лекарство принимает, морщится, старательно проглатывая, и сразу после того, как видит удовлетворительный кивок врача, скрывается за дверью, не прощаясь.       Стоит оказаться в мрачном пустом, безлюдном коридоре, от которого мурашки бегут по спине, Ян натыкается на пронизывающий до костей взгляд одной из пациенток, кто стоит, прижавшись в стене, хитро улыбается и, как только парень проходит мимо, клацает зубами, вынуждая вздрогнуть и отойти на шаг. Высокий громкий смех ударяется о стены, разносясь по этажу, после чего женщина убегает в сторону лестницы. Когда она скрывается за поворотом, Чонвон недовольно фыркает и выплёвывает из-за щеки горькую таблетку, выкидывает её в ближайший цветочный горшок. Вера в то, что ему действительно станет лучше, умерла в далёкий первый день в больнице, а живот мутит ещё от вчерашних экспериментов, так что обойдётся без новых. Думать о том, что желудок выворачивает от прошлого специфического ужина в столовой, не хочется.       Лампы над головой по-прежнему еле светят, а одна привычно мигает, грозясь вот-вот погаснуть, все старые, обветшалые двери без ручек плотно закрыты. Резиновые тапки с противным скрипом волочатся по кафельному полу, потому что сил, чтобы нормально поднимать ноги, не остаётся никаких. В конце пугающе длинного однообразного коридора виднеется всего одна палата, которую ещё не успели закрыть на ключ перед отбоем, и пациент прекрасно знает, что именно туда ему и надо, но идти не хочется.       В небольшое помещение, заставленное пустыми койками, он заходит с тяжёлым, долгим вздохом, словно вся усталость этого мира обрушивается лишь на него, не способного справится даже с собственной. Среди серости и полумрака, ничуть не разрушаемые фонарями с улицы, свет от которых едва пробирается так высоко, парень замечает совершенно очевидный инородный предмет на своей кровати.       Подойдя ближе, в бледно-жёлтом пятне он узнаёт небольшую тканевую утку, так заботливо уложенную на подушку и накрытую тонким одеялом. Ян ничего не понимает, глупо моргает, глядя на игрушку, и продолжает стоять как вкопанный. Внезапный приглушённый стенами крик где-то далеко в коридоре, после которого по совпадению выключается весь свет, возвращает сознание на место, заставляет быстро запрыгнуть в кровать, укрывшись с головой, и крепко прижать к себе нового друга.       Сердце бешено колотится в груди, больно бьётся о рёбра, разбитые костяшки слишком ярко напоминают о себе, стоит вцепиться в плюшевую утку пальцами, а сухие губы вновь кровоточат от того, насколько сильно их прикусывают. Судорожно дыша, Чонвон зажмуривается, прислушивается к каждому шороху за пределами своего ненадёжного укрытия.       Он снова не понимает, это реальность или очередная игра его больного разума, но вспоминает слова молодого священника о том, что, чем бы ни были окружающие его звуки и картинки, они не представляют для него опасности. Верится с трудом, но парень хочет верить в это. Он устал бояться, прятаться под одеялом, как только мир погружается во тьму, и жаться по углам каждый раз, когда мозг подкидывает образы ужасающих монстров, угрожающих своими зубами и когтями.       Будучи некогда хорошим учеником и студентом, Ян знает, как важно прислушиваться к советам своих учителей, а потому он старается отвлечься, думает о коротком ворсе игрушки под кончиками пальцев, вспоминает мягкое и всегда доброе лицо Рики, россыпь родинок на его совсем юном лице. Перебирает в мыслях все их совместные посиделки в этой пустой холодной палате, нежные, ни к чему не обязывающие прикосновения к себе сквозь грубую ткань больничной одежды или к своим сухим рукам. В конце концов, он представляет, что прижимающееся к нему покрывало, это чужие объятия, укрывающие от ужасов вокруг и готовые защитить от любых попыток монстра разодрать горло в клочья.       Не без труда, но у парня выходит успокоиться, выровнять дыхание и утихомирить колотящееся под рёбрами сердце, изнывающее от усталости и любви. Сопровождаемый шуршанием и скрипом больничной койки, он всё же высовывается наружу, бросает беглый взгляд в самый дальний и тёмный угол, видя отблеск разъярённых, но струсивших глаз. Бесформенная фигура постепенно сливается с окружающей тьмой и растворяется в ночи, в то время как посторонние звуки за дверью стихают. Плюшевая утка приятной, лёгкой тяжестью ощущается в руках, заполняет необъяснимую пустоту и позволяет шумно выдохнуть, смахивая со лба прилипшие от пота пряди и откидываясь на подушку.       Чонвон не глупый, он прекрасно понимает, кто подарил ему это маленькое пушистое чудо. Отвернувшись к окну, он беспокойно прикрывает глаза, набирает в лёгкие побольше воздуха и крепче сжимает игрушку, которая уже смогла стать для него маяком в мире собственных фантазий. Сами по себе мысли скачут, играют в догонялки друг с другом и с самим юношей, которому удаётся поймать лишь одну, связанную с милым светловолосым священником, так похожим на плюшевого зверька в его объятиях. Он-то, к счастью, и помогает заснуть этой холодной и тёмной ночью, оставив страхи и ужасные образы за дверью палаты.

♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧

      Осень постепенно передаёт свои права первым зимним морозам, пробирающим до костей ветрами и коротким дням, на смену которым приходит затяжная тьма, вселяющая ужас во многих вынужденных жителей психиатрической больницы. В том числе и в Чонвона, который всё чаще прячется под одеялом и окончательно теряет сон, ведь даже маленький игрушечный друг не спасает от почувствовавшего собственную власть монстра, находящего всё больше возможностей поиздеваться над больным, истощённым телом.       В одни дни он лишь играется, удерживает парня на грани последнего вздоха, и в такие разы Яну хочется плакать от низкого хохота, придуманного воображением. В другие же эта чёрная тень особенно сильно старается, не жалея себя впивается в горло и впадает в бешенство, когда не удаётся забрать чужую жизнь, когда приходит кто-то, насильно отрывая и откидывая обратно во мрак. Монстр питается наивными экспериментами врачей, их лекарствами, что притупляют здравый рассудок и буквально вручают душу пациента в его лапы, однако как только в поле зрения появляется юный священник, словно нечто извне обжигает его, заставляя сбегать и беспомощно скалиться на единственного, кто его видит и слышит.       С каждым часом он растёт, становится сильнее и свирепее, находит всё новые способы вынудить Чонвона прочувствовать, как он сходит с ума. Глухое рычание сливается с пронзительными криками других пациентов, холод фантомного дыхания преследует в длинных коридорах, тёмная фигура вырастает из-за костлявых спин, а отблеск клыков и когтей мерещится в пугающе пустых глазах окружающих бывшего студента людей. Изредка кажется, что он вполне нормальный, что отдаёт себе отчёт в действиях и мыслях, в особенности пока препирается с медсёстрами, которые пытаются напичкать новой дозой неизвестных успокоительных.       Но это лишь иллюзия, быстро рассыпающаяся на осколки, как первый тонкий лёд, который только и ждёт, пока кто-нибудь не достаточно осторожный рискнёт на него наступить. Неизменно тут же жалеющего смельчака утаскивает слишком глубоко, лёгкие заполняются водой, а последнее, что видит бедолага, это пятно света где-то настолько далеко, что никак не доплыть, не донести обмороженное тело, из которого ускользает жизнь. Шанса на спасение нет, но передумывать уже поздно, тот единственный шаг, отделяющий от столь глупой смерти, не забрать и не отменить.       Чонвон чувствует себя так же, как и этот утопающий.       Вернувшись после обеда и нового круга обследований в палату, он безвольной куклой падает на холодную койку, вздрагивает от пробежавших мурашек и прикрывает глаза, что печёт от усталости и отсутствия сна. Сил в его теле не остаётся, мучительной кажется даже мысль о том, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, и потому он не встаёт ни когда слышит шорохи в коридоре, ни когда улавливает отголоски молитв и такой знакомый голос Рики. По щеке скатывается слеза от отвращения и жалости к самому себе, но с места парень так и не двигается.       Время течёт до безобразия медленно, по ощущением проходит несколько часов, прежде чем звуки за дверью рассеиваются, сменяясь тишиной. Но совсем скоро в палату в сопровождении едва слышного шелеста сутаны заходят, на удивление, даже старые петли не скрипят, словно помогая не привлекать лишнего внимания. Приходится приложить крайне немало усилий, чтобы приподняться на локтях и открыть глаза, картина перед которыми вмиг плывёт, видимо, от действия очередных таблеток, выпитых ранее.       — Привет, — здоровается младший, как только оказывается рядом и присаживается на кровать. — Как ты себя чувствуешь? — вроде бы дежурный вопрос, но по одному только взгляду становится понятно, что юношу искренне волнует ответ.       — Терпимо, — врёт старший и не без помощи поджавшего губы и явно раскусившего ложь священника садится, обессиленно сгорбившись.       — Я же вижу, что это не так, — грустно комментирует Рики и едва сдерживается, чтобы не прикоснуться вновь, не прижать к себе в долгих объятиях. — Ты даже не пришёл на общую молитву, значит, тебе действительно плохо. Ты никогда их не пропускал, несмотря на то что не веришь.       — Не бери в голову, правда, — бормочет Ян, стыдясь и надеясь, что его горящие уши останутся незамеченными. — Просто устал от всех этих похождений по кабинетам от одного врача к другому. Чувствую себя подопытным кроликом, на котором пробуют всё подряд под видом лечения.       — Но ведь тебе и правда хотят помочь, — настаивает младший, беспокойно оглядывая парня перед собой и вздыхая, когда замечает новые царапины на шее и пальцах.       — Ты такой наивный, — Чонвон прикусывает язык и отворачивается в сторону окна, за решётками по темнеющему небу плавают густые облака, и из щелей по-прежнему ощутимо дует ветер. — Мы все тут обречены на мучительную смерть, а эти учёные в халатах лишь развлекаются, глядя на то, как больные окончательно теряют рассудок. Я сам прекрасно видел, как одна девчонка из нормального умного человека превратилась в нервно смеющееся существо и в конце концов повесилась на простыне.       — Возможно, недуг уже давно поразил её, просто не сразу проявился. В этом не обязательно виновато лечение, — защищает врачей Рики, из-за чего Ян лишь машет головой, морщась при этом от гудения в голове.       — Они буквально морили её голодом, утверждая, что это поможет от её болезни, — продолжает бывший студент. — А ещё водили на крышу, чтобы «показать мир» и убедить, что её страхи полная ерунда. И они прекрасно знали, что она панически боялась высоты.       У священника не находится слов, чтобы хоть что-то сказать на историю старшего, ему становится ужасно жаль несчастную девушку, которую он знать не знал, но за неупокоенную душу которой будет молиться. И всё же в голове жива мысль, что Чонвон додумывает, неправильно сопоставляет факты и искажает действительность, обвиняя во всём медиков исключительно из-за собственной неприязни. Всё-таки Рики известно о натянутых отношениях парня и персонала больницы.       — Что интересного сегодня было? — неумело меняет тему юноша, но старший благодарен. Даже если бы он решил начать исповедь, которые в какой-то момент сошли на нет, уступив место обычным разговорам, Ян бы сказал спасибо.       — Тот старик, который слышит голоса своих четырёх бывших жён, во время завтрака кинул ложку прямо в лоб медсестры, — с усталым смешком вспоминает пациент. — Она завопила так, что напугала троих параноиков, и те начали в страхе бросаться на всех подряд, кому-то даже клок волос вырвали.       — Боже, прости этих грешных, — ужасается юный священник, вновь поражаясь чужой невозмутимости в подобных ситуациях.       — А ещё я подслушал телефонный разговор заведующего с кем-то от государства. Больницу будут закрывать из-за слишком больших расходов, — всё ещё глядя на улицу, говорит Чонвон, словно сообщая обыденную информацию, хотя на деле не может не думать об этом все часы, что знает.       — И что же будет? — интересуется Рики и отпирается одной рукой о матрас, чтобы чуть наклониться и заглянуть в чужое ничего не выражающее лицо.       — Думаю, нас как можно скорее сведут в могилу, — пожимает плечами парень и спешит продолжить, пока его любимый священник не начал читать нотации про то, что грех говорить подобное. — Переводить никуда точно не будут, тем более таких не нужных никому как я, потому что дорого. И отпускать в общество тоже не станут по понятным причинам. Возможно, стоит им помочь и ускорить процесс…       — Перестань, — перебивает младший, зная, что последует дальше, что тревожит чужую душу в последнее время. — Уверен, пациентов распределят по другим больницам, — хмурится и снова садится ровно. Он отчасти понимает логику Яна, но не верит, что врачи, которые приносят клятву помогать людям, могут так жестоко поступить. — К тому же, всегда ведь можно договориться, если церковь поручится за кого-нибудь, не ослушаются и найдут место.       — За подобных мне не ручаются, — стоит на своём старший и наконец-то поворачивается обратно с уже чуть более осознанным взглядом и отступившим головокружением. — Кому нужны больные шизофренией, которые боятся собственной тени?       — Миру нужны, раз Всевышний ещё держит вас здесь, — без сомнений отвечает священник, и ничего другого бывший студент от него и не ожидает. — Я всегда готов попросить за тебя, если болезнь не отступит и ты не вернёшься к прежней жизни.       — Да ты только посмотри, на кого я похож, — дрожащим голосом говорит парень, поджимая коленки к груди и обнимая себя. За время, проведённое в психиатрической больнице, он действительно изменился до неузнаваемости: тёмные волосы сальными клочьями торчат в стороны, под некогда озорными глазами залегли тёмные круги, от былых пухлых щёк не осталось и следа, а посеревшая сорочка так и норовит соскользнуть с чересчур тощего плеча. — Я больной. Это конец для меня.       — Не говори глупостей, — младший придвигается ближе, осторожно укладывает ладонь на чужое лицо, с нежностью наблюдая, как старший ластится к тёплому прикосновению. Что бы тот ни говорит, в глазах Рики Чонвон остаётся самым прекрасным человеком. — Ты со всем справишься, всё наладится. Бог тебе поможет.       Сухие бледные губы пациента растягиваются в грустной улыбке, а сам он вновь шмыгает носом и прикрывает глаза. Ян не верит в то, что хоть кто-то снизойдёт до помощи такому никчёмному существу как он, что хоть кто-то протянет руку и окажется в силах вытащить со дна, на которое он упал из-за самого себя. Он уже оказался там, откуда выход всего один — под землю, а затем прямиком на Страшный Суд, где черти давно поджидают несчастного студента, не совершившего ничего стоящего за свою недолгую жизнь.       — Не нужен мне он, — вздыхает Чонвон, смаргивая слёзы, и отстраняется от ладони юноши, обессиленно опускает колени на матрас, садясь в позу лотоса. Заглядывает в глаза напротив, уверенный в своих суждениях, несмотря на недовольно поджатые губы Нишимуры. — Мне ты нужнее.       В палате повисает молчание, лицо священника смягчается, в то время как бывший студент тихо ждёт, нервно ковыряя рукава больничной рубахи. Глядя на него, открывшего душу и сердце, редкие сомнения и переживания Рики исчезают. Вопреки всему, что было вбито в него за годы обучения при церкви, он наклоняется к старшему и наконец-то соединяет их губы в лёгком, но таком дурманящем поцелуе, первом для обоих, касается чужой шеи, притягивая ближе, и вкладывает в свои действия всю таящуюся в нём нежность.       Ведь заповеди не запрещают любить, а за остальное он покается.       — Значит, я буду рядом, — проговаривает он, чуть отстранившись и пригладив чужие волосы, оставив одну ладонь на щеке, пока вторая сжимает больничную сорочку на талии. — До тех пор, пока ты не захочешь обратного.       — Но зачем тебе это? — неверяще машет головой Ян и придвигается поближе, соединяя их лбы.       — Потому что ты мне тоже нужнее, — улыбаясь, отвечает Рики, и теперь уже его настойчиво целуют, зарываясь тонкими искалеченными пальцами в светлую макушку.

♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧

      Чонвону как никому другому известно, что когда кажется, что жизнь налаживается, то это к беде. Ему бы стоило забеспокоиться раньше, возможно, не так глубоко прыгать в омут из чувств, которыми его окружил один юный священник, не жить от встречи до встречи, не забываться так сильно, сидя в убаюкивающих объятиях. В конце концов, ему не следовало находить единственное утешение, способ справиться с собственным помутнённым рассудком в одном только человеке.       Как бы прекрасны ни были долгие разговоры обо всём на свете, какими бы пленительными ни были поцелуи, неисправимой ошибкой было возложить смысл своего существования на хрупкие плечи высокого юноши. Не сделай Ян этого, не стоял бы в опустевшем коридоре, в котором слышны отдалённые крики, перед не известным ему священником, практически безразлично смотрящем в ответ на бездумно моргающего парня.       — Что значит, он уехал? — наверное, раз в третий переспрашивает он, и мужчина наверняка принимает его за обычного психбольного, несущего всякую ерунду в силу искалеченного мозга. — Но почему он не предупредил?       — Что-то срочное случилось, только молодого и могли отправить, — объясняется богослужитель, попутно начиная уходить в сторону палат тех пациентов, которые высказали желание исповедаться.       Признаться честно, бывший студент сомневается в истинности веры этого человека, но высказаться по поводу этого он мог бы только Рики, по непонятным причинам оказавшемуся в другом городе, хотя ещё вчера и речи не шло об отъезде. Всё, что Чонвон помнит с прошлого дня, так это влажный язык на своих пересохших губах, едва слышные стоны, испаряющиеся в стенах палаты, и тёплые руки, надёжно удерживающие его на чужих коленках. Тем вечером ни в словах, ни в поведении младшего не было и намёка на внезапное исчезновение, уж парень бы точно заметил перемены. Возможно, действительно произошло что-нибудь неотложное, однако сегодняшний священник отказывается делиться хоть какой-то информацией.       Остаток дня Ян проводит в непривычно сильной для себя апатии, пропускает ужин и вечерние обследования, несмотря на ругань и причитания медсестёр, уже смирившихся с невыносимым характером пациента. Слишком осознанным для психически больного, но слишком непредсказуемым для здорового. Чудовище из угла комнаты даже с наступлением темноты не рискует цепляться когтями за мягкую плоть, лишь недовольно рычит, скользя вокруг койки и напоминая о своём присутствии. Вся бессонная ночь проходит за тревожными размышлениями о Рики, за невыносимой тоской по нему и за разрушительным самокопанием, которое, на самом деле, не имеет под собой ничего, кроме выдумок.       Лучше не становится ни на утро, ни днём, ни даже через сутки, наоборот, состояние Чонвона становится с каждым часом всё хуже. Тяготящие душу мысли и волнения сказываются и на физическом состоянии: и без того бледная кожа становится буквально белой, отчего каждый синяк и каждую ранку ещё больше видно, а худое тело ни в какую не соглашается слушаться. Лестничные пролёты превращаются в пытку, как прежде легко сбежать из кабинета врача, хлопнув дверью, не получается. Новые и новые лекарства лишь усугубляют его положение, понимает парень это, когда застаёт себя, не помнящего последние несколько часов жизни, над раковиной в общей ванной со стекающей по лицу и рукам крови из носа.       На смену депрессивному состоянию приходит неконтролируемый гнев на всех и всё, что оказывается в то время, не в том месте. На излишне дотошной медсестре, кто громко шуршит юбкой рабочего платья и задаёт чересчур много вопросов, на проходящего мимо пациента, затрясшегося в судорогах от одного только случайного столкновения плечами в коридоре. Даже на так не к стати стоящий на подоконнике цветочный горшок со сгнившим фикусом, который по итогу разбивается вдребезги, оставляя на тонкой коже множество новых царапин.       Ни у кого не получается утихомирить парня, ни один из уколов не помогает избавиться от съедающей изнутри злости, ставшей отличной игрушкой для расплодившихся галлюцинаций. Разве что плюшевая игрушка, что повсюду сопровождает Чонвона, может хоть немного отвлечь, напомнить о младшем, гневаться на которого не получается ни в какую, хотя, вероятно, у старшего и есть право на обиду. Но даже на волоске от жизни, стоя у стены перед расстрелом, он не сможет обозлиться на своего Рики, даже если тот собственноручно обречёт его на смерть.       В очередной раз Ян ловит себя на провалах в памяти. Он в одиночку сидит в углу столовой, как неприкаянный, без еды, от которой отказался в силу нежелания вновь испытать на себе прелести вывернутого наизнанку желудка, и без желания просто существовать в этом мире. Дрожащие костлявые пальцы нервно впиваются в мягкую ткань утки, пятки стучат по полу, а взгляд беспокойно бегает по пустому столу до тех пор, пока над ним не нависает тень, заставляя резко вздёрнуть голову, отчего перед глазами на миг темнеет.       — Вам необходимо будет принять лекарство, Вы должны поесть, — новенькая медсестра, ещё совсем молодая и не готовая для подобного места и столь неблагодарной работы, ставит перед парнем тошнотворное месиво, именуемое пищей. Чонвона начинает тошнить от злости и вони.       — Не буду, — грубо отказывается и, прежде чем успевает обдумать свои действия, смахивает на пол тарелку, с оглушаемым звоном разбивающуюся о исполосованную разводами плитку. Все вокруг оборачиваются и испуганно смотрят на раздражённого подобным пристальным вниманием пациента.       — Я всё понимаю, Вам сейчас тяжело, но мы хотим помочь, — продолжает попытки втереться в доверие девушка, не замечая блеска в чужих тёмных глазах. — Вам действительно нужно перекусить, чтобы потом, после подобранных таблеток, Вам не поплохело.       — Да отстаньте от меня все! — громко огрызается Чонвон и подрывается со стула, который с грохотом падает. — Ни черта вы не понимаете! И сами в себя вливайте эту мерзость!       Не выпуская крыла любимой утки из руки, Ян уходит из столовой под смесь удивлённых, испуганных и любопытных возгласов других больных, которые один за одним теряют спокойствие, начиная буянить и истерить. Раздражённый топот по полу коридора эхом разносится, кажется, по всей больнице, но парню нет до этого никакого дела. Он чувствует тёмный клыкастый облик, скользящий за ним по пятам, чувствует его фантомное холодное дыхание в спину и слышит угрожающий рык. Но он не поддаётся страху, не оборачивается и лишь ускоряет шаг, шумя ещё больше, пока идёт до своей палаты. С силой хлопнув дверью, Ян откидывает игрушку на кровать и подлетает к окну, цепляясь подрагивающими ладонями за толстые решётки.       Он завидует гуляющим на улице пациентам, сам бы с удовольствием прошёлся по грунтовым тропинкам, усыпанным снегом, между высоких сосен, подышал бы свежим воздухом. Но ему не положено, видите ли шумная окружающая среда может спровоцировать новые галлюцинации. Бред, как считает и Чонвон, и Рики, и смеющийся монстр, вновь обвивший своими лапами горло извечной жертвы.       Кажется, ещё немного времени, всего пару дней, и парень начнёт выть, как последняя собака, от разрывающих его изнутри чувств и эмоций, не поддающихся объяснению прежнему Яну, каким он был до того, как попал в этот сумасшедший дом. С началом новой «жизни» изменилось слишком многое, в особенности после знакомства с младшим, чьи забота и любовь заставили раскрыться в душе нечто ранее неизведанное и оттого казавшееся чужеродным.       Воздуха становится всё меньше, наружу рвётся кашель от невозможности вдохнуть, но парень из принципа не двигается с места, не пытается избавиться от крепкой хватки. Он лишь сильнее сжимает пальцами обшарпанный подоконник, и, зажмурив глаза, напрягается, изо всех сил старается отвлечься, чтобы выкинуть чёрный образ, намеревающийся в очередной раз поиграть на грани жизни и смерти, из головы. Вместо привычного страха в груди растекается раздражение, что за руку со злостью отгоняют прочь назойливый образ.       Однако галлюцинации не уходят совсем, с приливом воздуха в лёгкие и внезапной пустотой вокруг горла до слуха доносятся новые звуки – знакомый низкий голос, зовущий его по имени. Чонвон вздрагивает всем телом и резко оборачивается, встречаясь только с пустой серой палатой и теперь уже по-настоящему ужасаясь играм своего разума. На глаза наворачиваются слёзы, а сердце пронзает болью от щемящей тоски по любимому человеку, по единственному, кто понимает и принимает. По тому, кто начинает мерещиться в самые трудные моменты, на секунду давая надежду, но сразу же отнимая её, оставляя после себя ещё более глубокие раны.

♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧

      Чонвон не замечает ничего вокруг, лишь бездумно перебирает мягкую ткань плюшевой утки, и ясно ощущает, как лекарство противной горечью растекается по внутренностям. Где-то в глубине сознания слышны и крики всех чудовищ, активно протестующих. Мимо него проходит топот нескольких пар обуви в коридоре, звон специального ключа, заменяющего ручку для двери, и скрип петель.       Только когда обзор закрывает непонятное чёрное пятно, отдалённо похожее на нечто из его совсем недавних фантазий, Ян отрывает взгляд от стены и незаинтересованно смотрит на вошедшего. Со слегка растрёпанных светлых волос прямо на одежду священнослужителя капает вода, видимо, на улице всё же пошёл снег, а тёмные, карие глаза смотрят с той же теплотой, что осталась в памяти сошедшего с ума мальчика.       — Ты опять мне мерещишься? — в пустоту спрашивает парень, и не надеясь на ответ.       — Нет, — от такого любимого голоса по телу старшего пробегают мурашки.       Он резко подскакивает с кровати и прямо босыми ногами по кафелю подбегает к Рики, не обращая внимания на торопящуюся уйти медсестру, буквально прыгает ему на шею с объятиями, чувствуя родное тепло и крепкую хватку на своей талии, скрытой под больничной рубашкой. Ян лепечет что-то несвязанное в чужую грудь, пару раз шмыгает носом и несильно бьёт по плечу, наверняка сетуя на долгое отсутствие. Младший не перебивает, лишь приподнимает на руки, чтобы Чонвон не стоял на холодном полу, и мягко улыбается, прижимаясь губами к его виску.       Внезапно перед глазами становится темно и воздух кажется слишком холодным, не таким, как ещё секунду назад. Ощущения возвращаются один за одним: сначала приходит осознания, что его глаза закрыты, затем под пальцами чувствуется грубая ткань постельного белья, и в конце концов, щеки касается впитавшаяся в подушку влага от вполне настоящих слёз. Обида пронзает рвано вздымающуюся грудь, ладони сжимаются в кулаки, зубы скрипят от того, с какой силой их стискивают.       Чонвон ненавидит подобные сны.       Он резко садится на кровати, едва не заваливаясь обратно от головокружения и приступа тошноты, преследующих с начала курса нового лекарства. Маленький плюшевый друг обнаруживается валяющимся практически под кроватью, поэтому больной спешит поднять утку и крепко обнять, утыкаясь в неё лицом, едва слышно проскулив от боли в изнывающем от любви сердце. С трудом Ян отрывается от игрушки, поворачивается к окну, только чтобы обнаружить кромешную темноту и привычное отсутствие луны и звёзд, за которыми ему так нравилось наблюдать в прежней жизни.       Кожу на лице начинает неприятно стягивать из-за высыхающих слёз, и парень, не жалея, трёт его, заодно отгоняя прочь остатки сна, на время подарившего такие желанные тепло и чувство заботы. Тело движется само по себе, Чонвон даже не успевает задуматься о том, что его руки тянутся к краю матраса, выуживают оттуда украденный с кухни нож, который пришлось не один день потихоньку затачивать о ножку койки, чтобы он стал достаточно острым. Разглядывая поблёскивающий предмет во мраке палаты, больной понимает, что все последние дни, проведённые в наивном ожидании, просто пустая трата времени.       На что он только надеется? На то, что Рики внезапно вернётся и появится на пороге, поцелует втайне ото всех и пообещает сказочную жизнь вдали от больницы? Это не менее глупо, чем мысли о возможности позвонить через заведующего или передать письмо через другого священника, связаться с ним, сделать хоть что-то. Упрямая натура до последнего не хочет верить в тот, что его бросили на произвол судьбы, оставили одного бороться с собственной поехавшей головой. Тот же нож он хранит, не спеша воспользоваться и оттягивая момент неизбежного, только потому, что каждый вечер наивно молится о возвращении младшего.       Тонкое одеяло бесшумно сползает на кафель, в щелях оконных рам свистит ветер, кожа покрывается мурашками, но Ян не обращает на это внимания, лишь садится поудобнее в центре скрипящей кровати, до побелевших костяшек, незажившие царапины на которых вновь кровоточат, сжимает рукоять столового прибора, готового вот-вот совершить преступление против жизни и Бога, за что парню не светит ничего, кроме седьмого круга и вечных мучений в обличие дерева. Однако в эту самую секунду он не страшится ни язвительного ледяного рычания ощутимого на затылке, ни терзаний гарпиями. Только смутный образ расфокусированного и растрёпанного после долгих поцелуев Рики заставляет помедлить.       Чонвон отмахивается от лишних мыслей, набирает в лёгкие побольше воздуха и всё же сдавленно шипит от острой боли на запястье, которое без сопротивлений сдаётся под давлением острия, обнажает тёмную густую кровь, что мигом заливает посеревшую больничную сорочку и старый матрас. Из крепко зажмуренных глаз текут слёз, но бывший студент лишь сильнее погружает нож в собственную плоть, кажущуюся столь бесполезной и ненужной. Всего через несколько секунд металл выскальзывает из дрожащей потной ладони, с оглушающим лязгом падает на пол.       И без того обессиленное тело жёстко опускается обратно на койку, задыхается от подступающих рыданий и крупной дрожи. На удивление, несмотря на протестующую физическую оболочку, по-прежнему хватающуюся за жалкое существование, душа больного ликует, впервые за долгое время ему по-настоящему легко и радостно. Словно маленькая заветная мечта, которую хранили в сердце с раннего детства, наконец-то близка к исполнению.       Однако Чонвон не успевает вдоволь насладиться свободой последних минут, чёрная тень нависает над его сжавшейся бледной фигурой и окольцовывает своими лапами тонкую шею, отчего глаза в ужасе распахиваются, видя лишь блеск чужих клыков. Левая рука немеет, бесцельно лёжа в луже крови, а правая едва находит силы, чтобы впиться в душащий его бесформенный сгусток мрака. Из груди вырывается короткий громкий крик человека, уставшего быть заложником собственного искажённого разума, человека, отказывающего умирать от нехватки воздуха, под тяжестью выдуманного им монстра.       Он хотел сделать это сам. Самостоятельно забрать свою жизнь.       Сознание стремительно ускользает, теряет связь с реальностью, где его истекающее кровью тело безжалостно душат, но краем слуха парень улавливает знакомый скрип дверных петель, спешный топот нескольких пар ног и шорох халатов, смешавшиеся со звоном в ушах и вызывающие головную боль. Стальная хватка исчезает с горла, подавившись кислородом, он закашливается, только сейчас осознавая, что всё лицо горит, исполосованное солёными дорожками неконтролируемых слёз. Грубо сжатое кем-то запястье пронзает резкая боль, нарастающая с каждой секундой.       Проходит не то несколько минут, не то целые часы, больной совершенно теряется, провалившись в пограничное состояние, когда он одной ногой всё ещё в этом мире, а другой уже ступил в иной. Но он ведь не глупый, понимает, что его усилием нескольких человек тянут мёртвым грузом обратно, на самое дно. Перед тем, как провалиться в долгий, но временный сон без сновидений, пациент думает только о том, что скажет Рики, если тот вдруг вернётся к нему. Вряд ли, конечно это случится, однако об этом поразмышляет другой Ян, который, к его сожалению, обязательно проснётся этим же утром.       Но Чонвон, будучи некогда хорошим учеником и студентом, знает, как важно не сдаваться и добиваться своего, несмотря ни на какие трудности и препятствия. Он мальчик целеустремлённый. А потому ему лишь нужно время, чтобы проделать работу над ошибками и подготовиться получше, чтобы придумать план и уж точно довести начатое до конца. Тем более, многого для этого и не потребуется, главное, убедиться, что никого поблизости не будет. Так что через неделю, когда кипишь поутихнет, он обязательно попробует ещё разок.       Только если юный священник, со всех ног спешащий из другого города всего после одного звонка, не успеет вовремя, не поведает о внезапном переводе в другой храм при психиатрической больнице, где требовались новые помощники, где он уже договорился о месте для старшего и где действительно лечат людей.

◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇