Яндере профиль

— Я не Разумихин, как меня все величают, а Вразумихин, — сказал он и вызвал улыбку на её лице. Она лежала в постели, бледная после нескольких дней горячки, но при этих словах её губы дрогнули в слабой улыбке. — Вразумихин? — переспросила она тихо. — А то! — он расплылся в широкой улыбке, довольный, что сумел её развеселить. — Я ведь кого хочешь вразумить могу. И студентов нерадивых, и товарищей забубённых, и даже себя самого, когда надо. А уж если кто мою девушку обидит — я того живо вразумлю, по-свойски. Она слабо кашлянула, пытаясь приподняться на подушках. — Это я тебя в бреду не узнала? — спросила она, вспоминая обрывки снов, где чьё-то лицо склонялось над ней, меняя компрессы и поднося воду. — Меня, меня, — сказал Разумихин, осторожно касаясь её лба своей широкой ладонью. — Три дня тут сидел. Думал, с ума сойду. Лежи, не вставай. Я сам всё сделаю. — Три дня? — она попыталась сесть, но он мягко, но настойчиво удержал её за плечи. — Да у тебя горячка, — сказал Разумихин, поправляя одеяло. — Сильная. Доктор сказал — повезло, что я рядом оказался. Если б не я… — он замолчал, сглатывая комок в горле. — Не думай об этом. Главное — ты жива. А я… я всегда рядом буду. Спустя несколько дней, когда она уже поправилась и начала ходить по комнате, Разумихин снова появился на пороге. Он приходил каждый день — с продуктами, с лекарствами, с новостями. Но в этот раз что-то было не так. — Что это значит? — спросил Разумихин, увидев, как она при его появлении поспешно отворачивается к окну. — Ничего, — ответила она сухо. Он подошёл ближе, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Ты на меня сердишься? Я что-то не так сделал? Скажи, я исправлю. Она молчала, глядя на серое петербургское небо за стеклом. — Послушай, Разумихин-Вразумихин, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Зачем ты за мной ходишь? Он замер, не зная, что ответить. В голове проносились тысячи слов, но все они казались неуместными. — Я… я беспокоюсь, — выдавил он наконец. — Ты только что переболела, тебе нельзя… — Нельзя что? — она резко обернулась. — Дышать? Жить? Делать то, что я хочу? — Я не это имел в виду… — А что ты имел в виду, Дмитрий? — голос её дрожал. — Ты каждый день здесь. Ты следишь за каждым моим шагом. Ты даже на рынок меня одну не пускаешь — обязательно провожаешь. Это забота или… или что-то другое? Он стоял, огромный, потерянный, не зная, куда деть руки. — Я просто хочу, чтобы с тобой ничего не случилось, — тихо сказал он. — Я не переживу, если ты снова… — А я не переживу, если так будет продолжаться, — перебила она. — Ты душишь меня, Дмитрий. Понимаешь? Душишь. Он не перестал приходить. Он просто стал делать это незаметно. Она замечала его мельком — в толпе на рынке, за углом дома, на противоположной стороне улицы. Он всегда был где-то рядом, никогда не приближаясь, но и не исчезая полностью. Это продолжалось неделю. На восьмой день она не выдержала. Резко развернулась и пошла прямо к нему. Он замер, понимая, что обнаружен, но не сдвинулся с места. — Воля твоя, — сказал Разумихин тихо, но твёрдо, когда она подошла. — Я пойду за тобой. Хоть на край света. Хоть всю жизнь. — Ты понимаешь, как это выглядит? — голос её сорвался на крик. — Ты следишь за мной! Как… как преступник какой-то! — Я люблю тебя, — ответил он просто. — И не могу иначе. Я пытался не приходить. Честное слово, пытался. Но я не сплю, не ем, думать ни о чём не могу, кроме тебя. Ты как болезнь. Как наваждение. Я не знаю, что со мной. Она смотрела на него — огромного, нелепого, с этим отчаянным блеском в глазах — и не знала, плакать ей или смеяться. — Это не любовь, Дмитрий. Это одержимость. — Может быть, — кивнул он. — Но я ничего не могу с этим поделать. Вечером того же дня она не выдержала. Всё, что копилось неделями, вырвалось наружу. — Слушай, Разумихин, — голос её дрожал от усталости и раздражения, когда она стояла напротив него в сгущающихся сумерках. — Неужели ты не видишь, что не нужны мне твои благодеяния и забота? Ты до сих пор не понял, что ты меня мучаешь, что ты мне надоел? Он побелел. Отшатнулся, будто она ударила его. Кулаки сжались — но не для удара, а чтобы удержать себя от того, чтобы не упасть на колени прямо здесь, посреди улицы, под косыми взглядами редких прохожих. — Ты… ты это серьёзно? — прошептал он. — Серьёзно. — И… и всё это время… когда я за тобой ухаживал, когда сидел ночами… ты… ты просто терпела? — А что я должна была делать? — в её глазах блестели слёзы. — Ты был единственным, кто мне помогал. Ты был добр ко мне. Я не хотела тебя обижать. Но это… это уже слишком. Он стоял, и каждое её слово было как нож. Медленный, тупой нож, который входил в грудь и проворачивался там. — Я пойду, — сказал он наконец хрипло. — Если ты так хочешь… я пойду. И он ушёл. Впервые за всё время — просто развернулся и ушёл, не оглядываясь. Но ушёл недалеко. Всю ночь он простоял под её окнами, глядя на тусклый свет лампы за занавеской. Дождь моросил, пронизывая до костей, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только пустоту внутри и тупую боль в груди. Он видел, как она мечется по комнате — тень за занавеской ходила из угла в угол. Видел, как свет погас, а потом зажёгся снова. Она не спала. Она тоже мучилась. А утром, когда она вышла, чтобы идти на рынок, он стоял на том же месте — осунувшийся, с красными глазами, мокрый до нитки, но не сдвинувшийся ни на шаг. — Ты… ты здесь всю ночь? — растерянно спросила она, разглядывая его. Губы у него посинели, руки дрожали, но в глазах горел тот же отчаянный огонь. — Я же сказал, — ответил он хрипло, стуча зубами. — Воля твоя, а я пойду за тобой. Всегда буду идти. Даже если ты прогонишь. Даже если ты ненавидишь. Я не могу иначе. — Ты с ума сошёл! — воскликнула она. — Ты простудишься! Заболеешь! Умрёшь! — Ну и что? — он пожал плечами, и это движение вышло каким-то детским, беспомощным. — Без тебя мне всё равно не жить. Я пробовал. Одну ночь. Не выдержал. В его глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Я люблю тебя. Так, что дышать без тебя не могу. Так, что ночами не сплю. Так, что готов умереть, лишь бы ты была рядом. Я знаю, я дурак, знаю, что надоел, что мучаю тебя. Но уйти не могу. Не проси. Я пытался — не получается. Она смотрела на него — промокшего, продрогшего, с безумными глазами, — и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Злость уходила, сменяясь чем-то другим. Чем-то тёплым и пугающим одновременно. — Идиот, — прошептала она. — Дурак несчастный. — Знаю, — кивнул он. — Весь в этом роде. Она шагнула к нему, взяла его за руку — ледяную, дрожащую. — Пошли в дом. Согреешься. Заболеть ещё решил тут… Он посмотрел на неё с такой надеждой, что у неё сердце сжалось. — Ты… ты не прогоняешь меня? — Глупый, — сказала она, увлекая его за собой. — Куда ж я тебя прогоню, такого… Вразумихина несчастного. Он улыбнулся сквозь дрожь. Впервые за долгое время — по-настоящему. Она вела его к себе, чувствуя, как он тяжело опирается на её плечо — то ли от холода, то ли от слабости, то ли от всего сразу. — Ты хоть понимаешь, что мог умереть? — ворчала она, открывая дверь. — Ночь под дождём! Дурак! — Понимаю, — покорно соглашался он, заходя в комнату. — Но я не мог уйти. Там, где ты — там и я. Это как закон. — Нет таких законов. — Для меня есть. Она усадила его на стул, накинула на плечи одеяло, принялась растирать его ледяные руки. Он сидел тихо, как нашкодивший мальчишка, и смотрел на неё с обожанием. Вдруг снаружи послышались грубые голоса, пьяный смех, шаги. Кто-то громко заколотил в дверь соседней комнаты — там жила одинокая женщина с детьми. — Открывай! — орали за стеной. — Гости пришли! Она вздрогнула, инстинктивно прижимаясь к Разумихину. Это были не просто пьяные — это были те, от кого весь дом прятался. Местные вымогатели, которым хозяин дома закрывал глаза за мзду. — Не бойся, — тихо сказал Разумихин, мгновенно преображаясь. Дрожь прошла, глаза из жалких и собачьих стали стальными. — Сиди здесь. Он встал, скинул одеяло и направился к двери. — Дмитрий, не надо! — испуганно прошептала она. — Их много, они пьяные, у них могут быть ножи… — А у меня — кулаки, — спокойно ответил он. — И кое-что поважнее ножей. Он вышел в коридор. Она метнулась к двери, оставив щёлочку, чтобы видеть. Их было трое. Здоровые, наглые, пьяные в стельку. Они ломились к соседке, выкрикивая угрозы. — Эй, — негромко сказал Разумихин, и в этом негромком голосе было столько стали, что все трое разом обернулись. — А ну, отошли от двери. — Ты кто такой? — осклабился самый крупный, делая шаг к нему. — Своих не узнаёшь? А ну вали отсюда, пока цел. — Я тот, кто сейчас вразумит вас по-свойски, — усмехнулся Разумихин. — Вразумихин моя фамилия. Запомните. Они кинулись на него все разом. Она зажмурилась, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Когда открыла глаза — двое лежали на полу, третий стоял на коленях, а Разумихин держал его за грудки одной рукой, припечатав к стене. — Так, — спокойно сказал он. — Сейчас вы тихонько поднимете своих дружков и уйдёте отсюда. Навсегда. Если я ещё раз увижу кого-то из вас в этом доме — я вас не просто вразумлю. Я вас так вразумлю, что свои матери не узнают. Поняли? Тот, на коленях, судорожно закивал. — Свободны. Он отпустил его, и троица, подхватив друг друга, пулей вылетела вон. Разумихин вернулся в комнату. Она стояла бледная, прижав руки к груди. — Ты… ты как? — прошептала она. — Я-то нормально, — он осмотрел себя. — А вот тебе надо сесть, а то сейчас упадёшь. Он подхватил её, усадил на кровать, сам сел рядом, обнял. — Глупая, чего испугалась? Я же сказал — я всегда рядом. Я никому не дам тебя в обиду. — Там трое! — выдохнула она. — Здоровых! — Ну и что? — он пожал плечами. — Я, может, с тринадцати лет в кулачных боях участвую. Меня сам Порфирий Петрович уважает. А эти… так, шушера. Она смотрела на него другими глазами. Не на жалкого, влюблённого пса, который стоит под окнами под дождём. На мужчину. Который может защитить. Который уже защитил. — Спасибо, — тихо сказала она. — За что? — удивился он. — Я ничего такого не сделал. Просто… — Ты заступился. За соседку. За меня. Ты не побоялся. Он смутился, покраснел, отвёл глаза. — Да брось. Это ж дело такое… мужское. Она вдруг потянулась и поцеловала его в щёку. Он замер, боясь дышать. — Я, кажется, начинаю понимать, почему ты за мной ходишь, — прошептала она. — Почему не уходишь. Почему готов умереть. — Почему? — выдохнул он. — Потому что ты не можешь иначе. Потому что ты… такой. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в волосы. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — И ничего не могу с этим поделать. Да и не хочу. Они сидели обнявшись, и она чувствовала, как он дрожит — не от холода уже, от напряжения, от всего, что произошло. — Ты весь мокрый, — спохватилась она. — Снимай рубашку, я высушу. Простынешь ведь. — Я сам, — попытался возразить он, но она уже тянула его за рукава. — Сиди уж, герой. Он послушно стянул рубашку, и она на секунду замерла, разглядывая его торс. Широкие плечи, крепкие мышцы, поросль тёмных волос на груди… и несколько синяков, которые только что появились. — Больно? — спросила она, осторожно касаясь свежего кровоподтёка на ребре. — Не, — мотнул головой он. — Так, царапины. — Врёшь. — Ну… чуть-чуть, — признался он. — Но оно того стоило. Она покачала головой, принесла полотенце, начала осторожно вытирать его плечи, грудь, спину. Он сидел смирно, только вздрагивал, когда её пальцы касались особенно чувствительных мест. — Ты зачем это делаешь? — спросил он тихо. — Что? — Заботишься. Ты же сказала, что моя забота тебя душит. Что я тебе надоел. Она замерла, потом обошла его и села напротив, глядя прямо в глаза. — Я много чего сказала. Со злости. От усталости. Но сейчас… сейчас я вижу, что ты не просто так за мной ходишь. Ты правда… правда любишь. Так, как никто не любил. — Люблю, — кивнул он. — Очень. — И я… — она замолчала, подбирая слова. — Я, кажется, начинаю отвечать. Не так сильно, наверное. Но… ты мне нужен. Понимаешь? Нужен. Он смотрел на неё, и глаза его наполнялись слезами. — Правда? — Правда. Он потянулся к ней, обнял, прижал к себе так крепко, что она пискнула. — Осторожнее! — засмеялась она. — Задушишь! — Прости, — он ослабил хватку, но не отпустил. — Я просто… я так долго этого ждал. Я думал, уже никогда… — Дождался, — прошептала она, гладя его по спине. — Дождался, дурачок. Он поцеловал её — сначала робко, потом смелее, чувствуя, как она отвечает. — Я люблю тебя, — повторил он. — Ещё раз можно сказать? — Можно, — улыбнулась она. — Только потом. — Почему потом? — Потому что сейчас… — она взяла его лицо в ладони. — Сейчас я хочу, чтобы ты меня поцеловал. По-настоящему. В комнате было тихо, только дождь за окном постепенно стихал, да где-то вдали ещё погромыхивал уходящий гром. Горела одна свеча, отбрасывая тёплые блики на стены. Она сидела на кровати, нервно теребя край рубашки, а он стоял рядом, боясь сделать лишнее движение. На нём не было рубашки — так и осталась висеть на стуле, сохнуть. Синяки на ребрах уже начинали темнеть, но он, кажется, не замечал их. — Ты… ты уверена? — спросил он хрипло. — После всего, что сегодня было… После того, как ты меня чуть не прогнала… Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Если ты не готова — я подожду. Сколько угодно подожду. — Я ничего не чувствую, — ответила она тихо. — Кроме одного. — Чего? — Что хочу, чтобы ты остался. Если ты ещё хочешь. — Хочу? — он шагнул к ней, опустился на колени (это становилось его привычкой, но сейчас это было по-другому), взял её руки. — Я каждую ночь о тебе думаю. Каждую минуту каждого дня. Я с ума схожу, понимаешь? Когда ты болела, я сидел рядом и молился всем богам, чтобы ты выжила. Когда ты злилась на меня, я готов был землю грызть, лишь бы ты улыбнулась. Когда те чучела полезли к соседке, я думал только об одном — чтобы ты была в безопасности. Ты для меня — всё. Весь мир. Если ты не готова — я подожду. Месяц, год, десять лет. Я умею ждать. Она молча притянула его к себе, обвила руками его шею. — Не жди, — прошептала она. — Я здесь. Я с тобой. Я хочу быть с тобой. — Правда? — Правда. Он целовал её так, будто боялся, что она исчезнет. Невесомо, благоговейно, касаясь губ, щёк, закрытых век. Она чувствовала, как дрожат его руки, когда он касался её плеч, спуская с них рубашку. Осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. — Какая же ты красивая, — шептал он, глядя на неё. В его глазах стояли слёзы — слёзы счастья, благодарности, чего-то огромного, что не помещалось в груди. — Господи, какая же ты красивая. Я и представить не мог… я мечтал, но чтобы так… Она краснела, прятала лицо у него на груди, а он гладил её по волосам, целовал макушку, шептал какие-то бессвязные, нежные слова. — Не надо прятаться, — просил он. — Ты такая… я хочу на тебя смотреть. Можно? Пожалуйста. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом — и утонула в этой бездне любви, нежности и обожания. Он целовал её везде — шею, ключицы, грудь, спускаясь всё ниже, покрывая поцелуями каждый сантиметр её тела. Она выгибалась, вздыхала, запускала пальцы в его волосы, и каждый её вздох отзывался в нём дрожью. — Ты пахнешь… — прошептал он, уткнувшись носом в её живот. — Тобой. Самое лучший запах на свете. Она засмеялась — тихо, смущённо. — Глупости говоришь. — Ничего не глупости. Всё правда. Он целовал её живот, бёдра, внутреннюю сторону колен, и она чувствовала, как по телу разливается жар. Когда он оказался между её ног, она замерла, смущённо сжимая бёдра. — Можно? — спросил он, глядя на неё снизу вверх. В его глазах было столько мольбы, столько желания сделать ей хорошо, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Только скажи слово — и я всё сделаю. Всё, что ты захочешь. — Я… — она не знала, что ответить. Никто никогда не спрашивал. Никто никогда не смотрел на неё так. — Если не хочешь — не надо, — быстро сказал он, заметив её колебания. — Мы можем просто лежать. Просто быть рядом. Мне и этого хватит. Главное, чтобы ты была. — Я хочу, — выдохнула она. — Просто… я стесняюсь. Ты первый… — Первый? — его глаза расширились. — То есть… у тебя никого не было? — Нет. Он замер, переваривая эту информацию. А потом улыбнулся — так нежно, как она ещё никогда не видела. — Тогда тем более. Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты запомнила этот день навсегда. Только… если будет больно или страшно — скажи сразу. Я остановлюсь. Обещаешь мне? — Обещаю. То, что он делал дальше, заставило её забыть, как дышать. Он был нежен, почти робок, но в то же время так уверен, словно всю жизнь только и делал, что изучал её тело. Язык и губы находили самые чувствительные места, заставляя её выгибаться и тихо постанывать. — Хорошо? — спрашивал он между поцелуями. — Тебе хорошо? Скажи мне. — Да… да… — выдыхала она, не в силах говорить. Она слышала его тихие, сдавленные звуки — он словно сам наслаждался каждым её вздохом, каждой дрожью. Когда она запустила пальцы в его волосы, прижимая ближе, он застонал — тихо, почти беззвучно, уткнувшись носом в её живот. — Ты такая сладкая, — прошептал он, поднимая голову. Губы его блестели, глаза горели. — Я не могу остановиться. Ты позволишь? Она кивнула, уже не в силах говорить. Он снова опустился, и на этот раз его язык нашёл то самое место, от которого у неё потемнело в глазах. Она закусила губу, пытаясь сдержать крик, но он услышал, почувствовал, как она дрожит. — Не надо, — попросил он, отрываясь на секунду. — Я хочу слышать тебя. Пожалуйста. Не сдерживайся. Она расслабилась, позволяя себе быть настоящей. И когда волна наслаждения накрыла её с головой, она закричала — громко, не стесняясь, в голос. Он поднялся к ней, целуя мокрые щёки, шепча: — Я люблю тебя. Люблю. Ты моя. Моя. Никому не отдам. Потом была близость — уже другая, глубже, полнее. Он вошёл в неё осторожно, боясь сделать больно, и замер, давая привыкнуть. — Всё хорошо? — спросил он, глядя ей в глаза. На лбу выступила испарина, дыхание сбивалось — ему было трудно сдерживаться, но он сдерживался. Ради неё. — Скажи, если что не так. Я остановлюсь. — Хорошо, — выдохнула она, обвивая его ногами. — Очень хорошо. Иди ко мне. Он двигался медленно, боясь сломать, боясь напугать, боясь, что она передумает. И всё время смотрел на неё — в её глаза, на её губы, на то, как она кусает их, чтобы сдержать стоны. — Не надо, — попросил он снова. — Я хочу слышать тебя. Пожалуйста. Она застонала — тихо, потом громче, чувствуя, как напряжение внутри растёт снова. — Дмитрий… — выдохнула она. — Я сейчас… — Я с тобой, — прошептал он, ускоряясь. — Я здесь. Я всегда с тобой. Она кончила с криком, выгнувшись дугой, вцепившись ногтями в его плечи. Он застонал — громко, почти навзрыд, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Я сейчас… — выдохнул он. — Прости… я не могу… ты так… Он кончил с тихим, почти жалобным стоном, уткнувшись лицом в её плечо, и долго лежал так, тяжело дыша и целуя её кожу. — Прости, — прошептал он, наконец поднимая голову. — Я хотел, чтобы ты была первой. Чтобы всё было идеально. А я… я как мальчишка… Она погладила его по спине, чувствуя, как вздрагивают мышцы под пальцами. — Всё идеально, — сказала она. — Ты — идеально. Для меня. — Правда? — Правда. Он не отпускал её всю ночь. После они лежали, переплетённые, и он целовал её — плечи, руки, каждый пальчик, каждую родинку, которую находил. Он знал их теперь наизусть — и всё равно не мог остановиться, словно изучал карту сокровищ. — Прости меня, — шептал он. — За всё. За то, что мучил тебя. За то, что ходил за тобой. За то, что не мог уйти. За то, что заставил тебя злиться. Я постараюсь быть лучше. Честное слово, постараюсь. Только не прогоняй меня больше. Я не переживу. — Не надо стараться, — ответила она, проводя пальцами по его щеке, по мокрым от слёз дорожкам. — Просто будь со мной. Таким, какой ты есть. Я не хочу другого. — А какой я? — усмехнулся он сквозь слёзы. — Дурак. Влюблённый дурак. — Мой дурак, — она поцеловала его в нос. — Мой влюблённый дурак. Мой Вразумихин. Он улыбнулся — счастливо, по-детски. — Ты будешь моей женой? — спросил он вдруг. — Я понимаю, сейчас не время, и вообще… но я хочу, чтобы ты знала. Я хочу, чтобы ты была моей навсегда. По-настоящему. Перед Богом и людьми. Она посмотрела на него — такого огромного, сильного, такого уязвимого сейчас, с мокрыми от слёз глазами, с синяками на рёбрах, с бесконечной любовью во взгляде. — Буду, — сказала она просто. Он замер, не веря. — Правда? — Правда. — Ты… ты согласна? — Да, Дмитрий. Я согласна стать твоей женой. Он зарыдал — в голос, уткнувшись лицом в её грудь, и она гладила его по голове, по этим тёмным кудрям, таким же, как у неё самой, и шептала что-то нежное, глупое, успокаивающее. Перед рассветом он принёс ей воды, укутал одеялом, когда она замёрзла, и долго сидел рядом, гладя по волосам и глядя, как она засыпает. — Я люблю тебя, — прошептал он в тишину. — Больше жизни. Больше всего на свете. Ты — моё всё. Она, уже проваливаясь в сон, улыбнулась. — И ты моё, — прошептала она. — Вразумихин ты мой… Утром он проснулся раньше неё и просто лежал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Смотрел, как солнечные лучи играют на её лице, как она смешно морщит нос во сне, как вздымается и опускается грудь. — Моя, — прошептал он одними губами. — Моя. Она открыла глаза и первое, что увидела — его счастливое, заспанное, невероятно любимое лицо. — Доброе утро, — улыбнулась она. — Доброе, — ответил он. — Самое доброе утро в моей жизни. — Синяки не болят? — Какие синяки? — удивился он. — У меня ничего не болит. У меня всё хорошо. Потому что ты рядом. Она покачала головой. — Безнадёжный. — Твой, — кивнул он. — Безнадёжно твой. И это было правдой.