что-то про дружбу и храмы

шесть тридцать. будильник долбит по ушам, но тэхену кажется, что этот звук ему снится. или это очередная галлюцинация (его время от времени глючило айфоновским противным пиликаньем будильника даже в тишине). мозг отчаянно сопротивляется пробуждению. шесть сорок пять. мерзкая трель продолжает издеваться, заставляя разлепить глаза и приподняться. тэхен тянется за телефоном, не нащупывает его рядом и заставляет себя встать, чтобы поискать на полу. отвратительно. пол забросан вещами, сонный взгляд наконец находит телефон, выделяющийся из темной кучи ковровым принтом.  семь пятнадцать. ким уже стоит под душем, тупо смотрит на стену и пытается понять, зачем он вообще согласился на эту то, чтобы поехать с юнги хоть куда-нибудь в такую рань. вода обжигает спину, но он даже не дергается — организм еще не загрузился до конца. в голове пустота и вата, голову помыть он уже не успевает, а потому выбирается из ванны и смотрит в зеркало — лицо помятое, нос слегка отек с утра, прокол нужно обработать. за ним ухаживать, как за ребенком маленьким, и зачем он только вообще проколол нос? поглощенный такими мыслями и усмехнувшийся им же, тэхен капает хлоргексидином на прокол и убирает ватной палочкой корочки с перегородки. выглядят мерзко. семь сорок пять. тэхен смотрит на то, как поджаривается хлеб для утреннего сэндвича. почему-то он делает это слишком неторопливо и это начинает раздражать — хочется просто закинуть в себя два тоста со сливовым джемом и порезанным бананом между ними. телефон вибрирует в кармане. юнги, как же еще может быть. @rilkemyn: давай ляжем спать? у кима от этого брови сами по себе сводятся к переносице. ебанулся, что ли? как предлагать, так пожалуйста, а как исполнять, так сразу спать ложиться.           @vannotgogh: еще чего. я встал ради тебя тэхен готов поклясться, что юнги по ту сторону экрана закатил глаза. @rilkemyn: о боги. @rilkemyn: в 8:10 у моей остановки тэхен откусывает от сэндвича и делает глоток обжигающе горячего кофе. восемь ноль четыре. тэхен вываливается из подъезда, на ходу застегивая куртку. он почти бежит, пинает камешки, путается в собственных длинных ногах и проклинает все на свете, попутно думая о том, как умные дядьки-философы объяснили бы сейчас его экзистенциальный ужас («зачем я родился, если мое существование не приносит мне удовольствия, ибо я почти подвернул ногу в мокром снегу и чуть не упал под машину на переходе, еще и встал ни свет ни заря»). восемь девятнадцать. тэхен опоздал, но это не считается, ведь юнги еще не почтил остановку своим царственным присутствием и ограничился лаконичным «иду». завидев друга, тэ встает с лавочки на остановке и обнимает его, слегка наклоняясь из-за разницы в росте. — я умер, — выдыхает тэхен в куртку юнги. последний молчит. только привычно перехватывает его под руку, чтобы удобнее было стоять, и легонько толкает в сторону подъезжающего автобуса. в автобусе тэхен отключается мгновенно. голова падает на плечо мина, руки безвольно складываются на коленях, рот приоткрывается в самом идиотском виде. юнги даже не дергается — привык. он просто смотрит в окно и одной рукой придерживает тэхенову голову, чтобы та не скатывалась при поворотах. выходят они на нужной остановке, и тэхен снова живой — сон как рукой сняло, стоит только спрыгнуть со ступеньки. он крутит головой, разглядывает район, цепляется взглядом за вывеску ближайшего макдоналдса и довольно щурится. — пошли, пока я снова не отключился. они заходят в заведение, юнги оплачивает заказ, проставляется на правах того, кому пришла стипендия. тэхен трещит без умолку про какую-то шнягу из тиктока, про то, что у него сдохли наушники, про кота соседского, параллельно ругая конкретно этот мак за бардак (там, где тэхен работал, за лишнюю бумажку на полу могли и премии лишить) и воруя с детской полочки раскраску с мелками. мин просто жует картошку и кивает в нужных местах. им хорошо. привычно. перед тем, как уйти, тэхен улыбается какому-то мальчику в очках за соседним столом и отдает ему мелки, делегируя ответственность за их дальнейшую судьбу в маленькие детские ручки. потом они идут к колледжу юнги. обычный город. серое небо. мокрый асфальт, заброшенное здание студенческого общежития, которое власти города решили не достраивать: бюджет с огромной вероятностью ушел на новый особняк кого-нибудь из управленцев. ну и пусть, зато теперь этот незаконченный проект превратился в арт-объект — стены снаружи и внутри покрыты красочными граффити. удивительное зрелище.  юнги с долей радости сообщил тэхену о том, что скоро явится хосок. этого парня ким видел только на селфи и получал от него приветы.  — долго ждем? — спрашивает он, засовывая руки в карманы. — не. уже должен быть. тэхен смотрит туда, куда смотрит юнги. видит курящего парня, который выворачивает из-за угла и щурится, забыв о том, что, вообще-то, носит очки. первое, что бросается в глаза — движение губ. он что-то бормочет себе под нос, явно ругательства, потому что пару раз застревает на ходу в рыхлом снегу. хосок подходит, лениво машет рукой, затягивается в последний раз и тушит бычок о ближайшую урну, а после изучающе смотрит на тэхена. на то, как он поправляет шарф и забавно сворачивающиеся в завитки от влажности волосы. — это тот самый? — хосок продолжает пялиться на тэхена, но спрашивает у юнги. — привет, тэхен. привет, юнги. хосок симпатичный. первым делом ким подмечает его улыбку — идеально ровный ряд зубов, острые клыки, темные волосы и темные синяки под глазами — не выспался. он одет контрастно по сравнению с тэхеном и юнги, на его пальцах поблескивают кольца, на шее, не прикрытой шарфом видно плетеный чокер, большая куртка, широкие камуфляжные штаны и какие-то очень массивные черные ботинки. чон с юнги не церемонится и размашисто, с хлопком, здоровается за руку, заставляя мина закричать «мудак, кольца свои сними». хосок снова смотрит на тэхена, на его лохматую голову, на циркуляр в носу, на потресканные губы, уставшие глаза, ленивую улыбку, цветастый шарф, сигарету в зубах, которую ким умелым движением выудил из пачки и успел прикурить. — короче, — голос юнги нарушает короткое молчание и хосок поворачивается к нему, и глаза у него неожиданно теплые, совсем не такие, как можно было подумать сначала. — тэхен тут в храм хотел сходить. пойдешь с ним? хосок несколько раз удивленно моргает. он смотрит на юнги в поисках подвоха, но тот просто пожимает плечами: мол, сам решай. имидж у тэхена интересный, ровно такой же, как и первое впечатление. храм, серьезно? — я в этом храме у вашего колледжа не был еще, — продолжает ким. — мне интересно. — а потом можно свозить хосока к нам в район... и чуть подальше, в храм на кольце. правда сам я туда не хожу, — встревает юнги. — а еще можно доехать до университета, там рядом тот храм, в котором меня крестили. соглашайся, тэхен отличный маркетолог, он продаст тебе этот храм и заберет все твои деньги.  хосок смотрит на тэхена. тэхен смотрит на хосока. дым от сигареты медленно тянется вверх и тает в сером небе. хосок переводит взгляд на юнги, потом снова на тэхена, и в глазах у него что-то мелькает — то ли веселье, то ли растерянность. — я... — хосок мнется, поправляет лямку рюкзака. — блин, ребят, у меня пары через пятнадцать минут. курсовая горит, препод сказал, если еще раз опоздаю — убьет. он говорит это и выглядит почти виноватым. почти. тэхен лениво затягивается, выпускает дым в сторону, наблюдает, как хосок переминается с ноги на ногу в своих дурацких ботинках. — бывает, — пожимает плечами тэхен и улыбается уголком губ. — в другой раз. хосок кивает, машет рукой на прощание и почти бежит в сторону колледжа, то и дело застревая в снегу. тэхен смотрит ему вслед пару секунд, потом поворачивается к юнги. — ну, погнали? — куда? — юнги поднимает бровь. — в храм. юнги вздыхает. тяжело. обреченно. но ноги уже сами несут его за тэхеном, который уверенно шагает по снегу в своих уггах. мин за ним не поспевает. храм небольшой, но просторный внутри. купола блестят мокрым золотом, на ветках сидят нахохлившиеся воробьи. тэхен тушит сигарету, заходит внутрь и сразу становится другим. крестится при входе и кланяется. не то чтобы серьезным — просто собранным что ли. он останавливается перед иконой у входа, смотрит на нее пару секунд, потом ведет юнги дальше. — смотри, — кивает на большой образ в тяжелом окладе. — это образ богородицы... честно, не помню, какой конкретно. мои любимые — семистрельная и троеручница. у нее три руки, — тэхен пальцем показывает на икону в нужных местах. — одной она держит младенца христа, вторую прижимает к груди, а третья у нее снизу, в рукаве.  юнги смотрит на икону, потом на тэхена. — серьезно? — ну да. иоанн дамаскин отрубил себе руку, помолился иконе, и рука приросла обратно. в благодарность приложил к иконе серебряную руку. поэтому у богородицы их три, — тэхен говорит это буднично, как будто рецепт бутерброда рассказывает. — прикольно, да? юнги молчит. просто кивает. тэхен ведет его дальше, показывает еще и еще. про каждую икону рассказывает — где стояла, кому помогала, какие чудеса творила. голос у него тихий, почти благоговейный, хотя сам он все такой же — пирсинг в носу, сигареты в кармане, ленивая улыбка. — а это пантелеймон целитель. ему молятся, когда болеть надоедает. эта икона, правда, мне не очень нравится. у нее камешки на ларце невкусные. в детстве меня бабушка водила, свечку ставили. я тогда кашлял полгода, ничего не помогало. а после этого — прошло. юнги смотрит на друга и видит его совсем другим. не того тэхена, который матерится на будильник и ворует мелки в маке. другого. того, который хранит это в себе и никому не показывает. — ты чего так смотришь? — тэ замечает его взгляд и усмехается. — думаешь о чем-то? — не думаю, — мин пожимает плечами. — просто смотрю. тэхен отворачивается к иконе, проводит пальцем по краю оклада. — меня бабушка часто в храм таскала. и мама. а потом я сам пошел. не знаю, зачем. уверовал с возрастом. он замолкает, и в тишине храма его слова повисают где-то под куполом. юнги смотрит на тэхена и видит, как тот замирает перед каждой иконой. не как турист — как человек, который пришел домой. ким даже дышать начинает тише, аккуратнее, словно боится спугнуть тишину. — вот эту моя мама особенно любит, — парень кивает на образ богоматери с младенцем, весь в мелких царапинах на окладе. — казанская. она говорила, что она путеводительница. когда страшно или непонятно — надо ей помолиться, и дорога найдется. мин всматривается в лик, но ничего особенного не видит. обычная икона. старая, темная, с глазами, которые смотрят куда-то сквозь время. — и находилась? — чего? — дорога. находилась? тэхен пожимает плечами, отворачивается и идет дальше вдоль стены. — не знаю. наверное. я же здесь. тэхен тихо рассказывает, как в храме из его детства в церковной лавке он доставал до прилавка только на цыпочках, рассказывает про клирос, где пела какая-то старушка с голосом, как у ангела, рассказывает, как каждую литургию падает в обморок от духоты, а бабушка потом поит его святой водой и говорит, что это бесы выходят. — не вышли, видимо, — усмехается тэ, поправляя циркуляр в носу. юнги фыркает. они выходят на улицу, и тэхен ведет его вглубь маленького дворика. там, за кустами, оказывается старая скамейка, вся облупленная, с провалившимися досками. тэхен садится на край, закуривает, кивая другу на место рядом. — на таких скамеечках я сидел, когда мелкий был. бабушка тогда службы стояла и за меня молилась. я думал в детстве, что все это бред, а теперь и сам молюсь. юнги садится, принимает протянутую сигарету, закуривает. они сидят молча, смотрят, как воробьи дерутся за корку на снегу, как бабушка в платочке неторопливо идет к храму, как солнце пытается пробиться сквозь тучи. — знаешь, — тэхен стряхивает пепел. — я когда парня своего бросил весной, в храм пришел. просидел там до ночи. он звонил, орал, писал какую-то хрень. а я сидел и смотрел на купола. и так спокойно стало. думал, если есть что-то там, наверху, то оно точно не хотело, чтобы я с ним мучился. юнги молчит. просто кладет руку киму на плечо и сжимает. он улыбается краешком губ, затягивается. — ладно. пошли, а то замерзнешь. они встают, идут к остановке, и блондин снова оживает, рассказывая, как однажды чуть не сорвался с лестницы, как звонарь угощал его чаем с мятой, как колокола по-разному звучат в мороз и в оттепель. юнги слушает вполуха, смотрит на друга и думает о том, что знает его сто лет, но вот такого — с горящими глазами и тихим голосом — видит ужасно нечасто. — поедем в следующий раз в другой храм. я тебе там все покажу. тэхен улыбается, берет друга под руку и замолкает. юнги идет рядом, и тишина снова обволакивает их. приятная. своя.