Целая жизнь, чтобы всё исправить.

      Побег, если честно, был импульсом. Плана у Сириуса не было. Просто сделал. Сбежал. Вид Питера, в виде крысы, вызывал бесконтрольную волну гнева. До этого как-то глупо рассчитывал, что он мёртв. Взрыв же был огромный, сам цел остался только потому, что успел использовать усиленное протего. Даже винил себя немного (хотя и не хотел себе в этом признаваться). Злился на Питера, конечно, но, Мерлин, и оплакивал тоже. Тихо, не позволяя себе ни одного звука, как в детстве, когда прятался от матери и не хотел видеть, как она закатывает глаза. Не хотел слышать её мнения о том, что он неженка. После злился ещё сильнее.       Узнать, что он выжил, было странно. Очень маленькая часть Сириуса вначале выдохнула с облегчением. За это сразу стало стыдно. Потом понял, что Гарри может быть в опасности, ведь Питер в Хогвартсе рядом с ним и никто не в курсе, потому что добрый и верный Ремус никогда бы не выдал их. Тем более что уже некого выдавать. Сириус и так в Азкабане. Побег был логичным решением. Он ведь, в конце концов, не виновен. Не то чтобы раньше об этом не помнил, просто думал, что заслуживает сгнить. Апатия, в которой он находился все эти годы – сломалась.       Когда он только был арестован, то в голове ничего не было – только гул. И сквозь него, как вода сквозь трещину в стакане, проступало одно и то же: он виноват. Во время войны это стало для Сириуса привычным состоянием. Самообвинение приходило раньше мысли, раньше анализа, раньше фактов. Не спас Марл. Не спас Феба и Гида. Не спас… список тянулся, разрастался, превращаясь в бесконечный свиток имён, который он мысленно разворачивал снова и снова. Неважно, мог ли он вообще что-то изменить. Неважно, был ли у него шанс. Если кто-то погиб – значит, он недосмотрел. Значит, должен был быть быстрее, умнее, жёстче.       От этого он стал раздражительным, колючим, отдалился от друзей. Злился – но злился в основном на себя. На собственную беспомощность, на невозможность повернуть время вспять, на то, что война не оставляет места для идеальных решений.       Джеймсу было плевать на его попытки закрыться. Он не спрашивал – он ставил перед фактом. Приходил, хлопал дверью, тащил в паб на общие встречи, усаживал за стол, подсовывал кружку и требовал говорить. Не потому, что не понимал, а потому что понимал слишком хорошо: если дать Сириусу уйти в себя окончательно, он там и останется.       И он взял это на себя, потому что Ремус… Ремус и сам едва держался. В школе им казалось, что они научились спасать друг друга от всего. Они отражали любовь, как в зеркальном коридоре, – бесконечно приумножая её, возвращая друг другу свет, пока становилось почти невозможно дышать от любви.  Её было так много.       Оказалось, с тревогой это работает так же. Страх, вина, бессилие – всё отражалось и множилось. Они делили боль на двоих, но от этого она не становилась меньше. В этой общей, гулкой муке Сириус постепенно перестал различать, где начинается его разросшаяся тревожность.       В Азкабане Сириус погрузился в это ещё глубже. Снимок Питера на первой полосе вырвал его в реальность. Так что плана побега не было, да. Он не уверен, что вообще сможет объяснить, как это сделал.       Азкабан сильно отличается от маггловских тюрем. Он похож на бесконечный лабиринт, высеченный в скале посреди моря и заполненный отчаянием. Коридоры тянутся одинаковыми серыми кишками, поворачивают без логики, без единого намёка на выход, без малейшего указателя, который говорил бы: сюда. Там легко забыть, что направление вообще существует. Охранники-маги ходят только по двое, зато дементоров полно всюду и им всё равно на откуда-то возникшую псину в коридоре. Их разум, если он есть у этих существ, воспринимает мир иначе.       Запах мешал Сириусу ориентироваться. Благодаря окну в камере он глупо думал, что просто пойдёт на запах морской воды и куда-нибудь да выйдет. Он густой, вязкий, как будто липнет к нёбу. Грязь. Пот. Затхлость сырого камня. В этой мешанине невозможно выделить ничего отдельного – всё сливается в одну глухую, удушающую смесь. Душ для заключённых не предусмотрен. Вода – роскошь, почти миф. Тела постепенно перестают быть чем-то отдельным, превращаются в часть общей, разлагающейся атмосферы.       Покинув камеру, Сириус бродил по коридорам под вой заключённых, чудом избежал пары патрулирующих охранников. Удивился, что вообще встретил их. С трудом нашёл лестницу. Не помнит, как вообще вышел, никого не встретив. Свежий морской воздух почти сбил его с ног. Весь побег в памяти Сириуса – просто какая-то мешанина вспышек, запахов и каких-то ощущений. Вперёд его вёл гнев и желание защитить Ремуса и Гарри, которые не знали об угрозе. Эта тяга заставила его плыть через залив, когда сил уже не было.       Сириус десятилетней давности разразился бы такой многоэтажной тирадой в адрес того, кто строил Азкабан, что камни бы покраснели. У нынешнего в голове было пусто. От бессилия. Словно все слова, все проклятия и все мысли выжгло холодом. Осталась только одна упрямая, почти животная сила воли: плыть. Не анализировать, не вспоминать, не строить план – просто плыть.       Он плыл долго. Медленно перебирал лапами, не чувствуя ни направления, ни расстояния. Волны то поднимали его, словно пытались убаюкать, то накрывали с головой, топя. Будто море – жестокий любовник. Несколько раз казалось, что легче перестать – позволить ему делать что вздумается. Но тело, хоть и истощённое, продолжало двигаться само. Сила воли заставляла его плыть, и медленно перебирая лапами, Сириус всё же доплыл до берега.       Сириус с трудом выбрался из воды, скользя по отшлифованным морем камням. Лёгкие горели. Когда, наконец, оказался на суше, сил двигаться уже не было. Оголодавшее, тощее собачье тело едва ли предназначено для таких нагрузок. Рёбра проступали под мокрой шерстью, ходя ходуном, будто собирались сломаться. Он упал набок и какое-то время просто лежал, чувствуя, как холод земли медленно вытягивает из него остатки напряжения. Это не победа. Просто выживание. Бессознательное.       Лёжа на камнях, Сириус повернул морду и посмотрел на небо. Взгляд сам тянулся к луне. Без близости дементоров вид яркого месяца втолкнул в грудь волну нежной привязанности. Ремус. Этой мысли оказалось достаточно, чтобы сделать следующий вдох.       Мысль о его Лунатике – не мимолётная вспышка, как раньше. С ней приходит понимание, что нужно домой. Куда ему ещё идти? Определённо к Ремусу, потому что нигде больше в мире не будет безопасно. Только с ним. Вместе они позаботятся о Гарри.       Но тело не разделяет его решимости.       – Вставай, – раздражённо требует от себя мысленно Сириус. Он пытается подняться, но лапы подгибаются почти сразу. Мышцы дрожат. Слишком долго он был заперт. Слишком долго голодал. Слишком много сил ушло на то, чтобы доплыть. Блэк снова ложится – на мелкие, ошлифованные морем камни. Они холодные, впиваются в бока, но этот холод настоящий. Живой. Не азкабанский, не выедающий мысли. Закрывает глаза. Нужно немного отдохнуть. Совсем немного. Дать сердцу успокоиться, дыханию – выровняться. Он пойдёт. Конечно, пойдёт. К их с Ремусом квартире – туда, где когда-то пахло чаем и книгами, где по утрам скрипели половицы, где можно было просто молчать и знать, что тебя понимают.       Сейчас это кажется невероятно далёким. Почти выдуманным.       Но он уже выбрался из Азкабана. Значит, может сделать ещё один шаг. Ну. Не сейчас. Через минуту.               До Лондона он добирается несколько недель. В газетах появляются статьи о его побеге. Сообщают даже магглам. На стенах домов – его фото сомнительного качества. Сириус не приближается к волшебным поселениям. Двигается медленно, по просёлочным дорогам, вдоль трасс, по окраинам городков, стараясь не попадаться на глаза лишний раз. Ест что придётся: объедки у задних дверей пабов, выброшенный хлеб. Иногда удаётся стащить еду туристов, пока никто не смотрит. Голод притупляет гордость быстро и без лишних разговоров. Даже с таким питанием Сириус выглядит лучше, чем когда только сбежал.       Крупный лохматый пёс людей пугает. От него шарахаются, на него кричат, в него швыряют камнями. Иногда Сириусу везёт. Попадаются люди, которые не видят угрозы – только грязную, исхудавшую собаку. Кто-то кидает сосиску. Кто-то ставит миску с водой. Один старик молча оставляет на скамейке половину бутерброда, будто это случайность.       Одна маггла едва не устроила ему новую форму заключения.       Она говорила с ним мягким голосом, присела на корточки, звала «хорошим мальчиком» и обещала дом, тёплую подстилку и ветеринара. В её голосе было столько решимости, что Сириус почти растерялся. Очень неловко – осознавать, что тебя собираются спасать, пока ты отчаянно пытаешься спасти кого-то другого. Должно быть, всё дело в голубых глазах. Ремус всегда говорил, что им невозможно сопротивляться.       Она действовала методично: перекрывала путь к отступлению, подманивала едой, сокращала дистанцию, не делая резких движений. Он отступал, кружил, искал лазейку. В какой-то момент понял, что она почти загнала его в угол.       Едва унёс ноги. Никогда больше ни в чей двор он не входил.       Если бы она была ведьмой, из неё вышел бы потрясающий загонщик или дрессировщик драконов. Настойчивый, терпеливый, с отличным чувством траектории. Сириус даже испытал к ней невольное уважение – на безопасном расстоянии.       Но дом у него уже есть.       Он просто должен до него дойти.       Чем ближе к квартире, тем легче становится дышать.       Среди изменившихся улиц он начинает различать знакомое. Старый канализационный люк с особенным рисунком. Кофе из той самой лавки на углу. Старые липы у сквера. Те же, что и двенадцать лет назад. В какой-то момент Сириус срывается на бег. Всё ещё в виде собаки – так проще, быстрее, безопаснее. Он лавирует между людьми, огибает коляски и чемоданы, рычит, если кто-то слишком резко встаёт на пути. На тех, кто не понимает намёка, коротко гавкает – и несётся дальше не оглядываясь.       Сердце неистово стучит в груди.       Он скоро увидит Ремуса.       Скоро будет дома.       Пульс отбивает старый, почти забытый ритм – Ре-мус. Ре-мус. Ре-мус.       И когда впереди, над серой линией крыш, вспыхивает ярко-красный скат – он едва не спотыкается от внезапного облегчения. Путается в собственных лапах. Эта крыша – такая одна на весь квартал. Лили смеялась, что они выбрали квартиру только из-за неё, потому что «дурные гриффиндорцы». Может быть, так и было. Немного.       Теперь она маяк.       Сириус бежит быстрее.       Ещё немного.       Если быть честным главная причина была не в крыше.       В квартире были почти неприлично большие окна. Такие, что можно сидеть, свесив ноги в окно. Сириус часто так и делал. По утрам. Закуривал и просто смотрел, как рассвет медленно раскрашивает ночную синеву в другие цвета. Слушал. Как просыпался неохотно город.       Иногда слышал за спиной шорох – осторожный, сонный. Ремус подходил, ещё тёплый после сна, обнимал его за талию. Клал подбородок на плечо или просто прижимался лбом между лопаток. И они наслаждались рассветом вдвоём. Молча. Потому что по утрам кое-кто был ворчливым. Сириусу нравилось поворачивать голову и целовать его в подбородок – чуть неловко, наугад, почти вслепую. Нравилось ощущение тёплого дыхания у шеи, тяжести рук на талии.       Когда солнце окончательно поднималось, Ремус неизменно тянул его обратно в кровать. Молча. Прижимал к себе и засыпал снова – быстро, глубоко, уткнувшись носом в затылок, будто дышал им.       Сириус каждый раз думал, что если у него и есть дом – то он начинается именно с этих подоконников, с рассветов и рук. С Ремуса.       Нежные воспоминания выныривают на поверхность. Сириус думал – дементоры всё сожрали, но нет. Возможно, дело в том, что во время войны, чем дальше она заходила, тем тяжелее были эти утра. Нежности было всё меньше.       Ничего. Впереди есть годы, целая жизнь, чтобы всё исправить.       Сириус бежит вперёд со всех лап. Добирается до дома. Игнорирует странное, тревожное чувство, свернувшееся в желудке. Какое-то тревожное знание, острыми шипами опутывающее что-то трепещущее в груди. Он поднимается по лестнице, счастливо лая. Звук этот, отражаясь от стен, звучит странно: будто в нём кроме радости есть что-то ещё, глубокое. Холодное.       Понимание давит гранитной плитой. Квартира на третьем этаже. Дверь такая же. На ней всё ещё есть чары, которые накладывал Ремус. Отталкивающие магглов. Сигналки для безопасности. Распознавание, чтобы замок сам отпирался. Сириус постоянно терял ключ. Забывал в гостях. Иногда просто оставлял дома. Конечно, Лунатику это надоело, и он нашёл подходящее заклинание. Никаких паролей. Дверь просто узнавала их.       Сириус хорошо помнит, как Ремус показывал ему эти чары. Близилось полнолуние, и нежные карие глаза слегка светились золотом. Они целовались после этого несколько часов, потому что Сириус хотел показать, как сильно он ценит своего умного парня. Такой добрый и заботливый.       Такой отсутствующий сейчас.       Сириус не знает, на что рассчитывал. Ремус ведь ни разу не пришёл навестить. Должно быть, и не боролся за него. В конце концов, Сириус же сам признал, что виновен, когда бился в истерике. В квартире пусто, только слой пыли. За двенадцать лет даже крохи их общего запаха выветрились. Сириус всё равно входит. Проверяет, будто надеется, что ошибался. Вот то тревожное, что его беспокоило.        – Дурак… – говорит Сириус, превратившись в человека. Машинально проводит рукой по полупустой книжной полке. Ремус, конечно, бережно забрал свои вещи, но не тронул ничего, что не считал своим. Оставил и подарки. Сириус грустно смотрит на старый проигрыватель, также погребённый пылью.       В голову приходит мысль, что стоит хотя бы переодеться из ужасной азкабанской робы. Его сбивает с ног запах из старого платяного шкафа. Ремус оставил большую часть своей одежды. Перемешенные, вещи всё ещё пахнут как они. Сириус отступает.       Покидает квартиру, снова превратившись в пса. В груди что-то неприятно колет, но чувства собаки спокойнее, менее тревожные. Так что это странное тянущее ощущение в груди он игнорирует. Он пережил дементоров. Переживёт и это.       Самообман всегда был его сильной стороной. Сириус, выбежав на улицу, бежит из Лондона.       Питер – у Уизли. Сириус надеется, что Артур и Молли всё ещё живут рядом с Оттери-Сент-Кэчпоул. Туда Сириус и пойдёт. Только заглянет вначале в тот маггловский дом, где жила сестра Лили. В газетах писали Гарри живёт у родственников. По крайней мере, он увидит одного любимого человека.