the maddest in the morass of the red rain

Огонь под его кожей никогда не погаснет до конца, думает Эйрион, но если это лучшее, на что он способен, то этого достаточно. На самом деле, если он позволит себе насладиться этим, то это может оказаться потрясающе. Мужчина под ним раскраснелся от удовольствия, его глаза широко распахнуты, словно он не может поверить, что оказался в таком положении. Он испуганно вздрагивает, когда Эйрион шлепает его по рукам, которые уже добрались до бедер. Есть некоторые унижения, которые он может стерпеть, если настроен великодушно, но когда его направляют к чужому члену, хотя он и сам прекрасно может его найти, это уже слишком. — Держи свои руки при себе, — огрызается он, дрожа и задыхаясь, несмотря на свои лучшие намерения. Ему так невыносимо хорошо, что он не знает, что с собой делать, а неуклюжие ласки рыцаря никак не помогают сохранить самообладание; он слишком легко переносит любое разочарование, которое обрушивается на него. — Ты хоть это можешь сделать? На самом деле это должно быть честью — то, что он вообще позволяет ему это. По крайней мере, похоже, что он это понял, потому что Дункан Высокий смотрит на него так, словно перед ним бог, чудовище или что-то между. Этот взгляд пьянит сильнее любого напитка, и хотя такой взгляд он получает от каждого, с кем делит постель, этот кажется особенно сладким завоеванием. Он не ожидал, что кто-то окажется таким беспечно осторожным, таким бесцельным и добродушным в своих неуклюжих попытках разобраться в тонкостях турнира. Позже ему придется за это расплачиваться, и, скорее всего, в большем количестве способов, чем он может себе представить, но пока он не может не наслаждаться моментом. Мужчина хмурит брови, словно его оскорбили, или хочет возразить, или и то, и другое одновременно, но, как ни странно, понимает, что лучше этого не делать, и кивает, признавая свою неправоту. — Да, мой принц. Они отошли немного в сторону от тренировочных площадок. Предвкушение турнира довело всех вокруг до белого каления, и Эйриону стало так скучно, что он затеял очередную бессмысленную ссору с сиром Дунканом, который размахивал мечом перед тренировочным манекеном, с которым справился бы и ребенок, и был крайне недоволен тем, что его отвлекает принц. Ему не нужно спрашивать, чтобы понять, что этот человек понятия не имеет, как они оказались в такой ситуации, но это не имеет значения. Важно то, что он здесь, лежит на спине и может насадиться на его отвратительно большой член и кусать свой язык до крови, чтобы сдержать вздох, который грозит вырваться из него при первом же толчке. Похоже, что межевой рыцарь, растянувшийся на импровизированной кровати, не испытывает подобных порывов. — Ох, блять. — Тише. — Прости. — Он слегка пьян, Эйрион это знает но, с другой стороны, почти все здесь в таком состоянии. Он уже несколько дней наблюдает, как Баратеон поит его одним напитком за другим, и общая атмосфера, повисшая над тренировочным полем, проникла и сюда. — Прости, можно я... Его руки все еще блестят от масла, которым он смазал себя, когда раздвигал ноги Эйриона. Он снова кладет их на бедра Эйриона, словно не может удержаться, и тот усмехается в ответ, но позволяет ему сделать еще один толчок. Возможно, он и правда не может сдержаться. Эта мысль тоже доставляет удовольствие. — Можешь трогать, — властно говорит он, наклоняясь вперед, чтобы опереться на грудь рыцаря, и сжимает ее, пока не видит, как тот вздрагивает, и не слышит его шипение, в котором смешались удовольствие и боль. Из-за нового положения каждый толчок бедер сира Дункана посылает электрические разряды удовольствия по всему телу Эйриона, и ему приходится прилагать сознательные усилия, чтобы держать глаза открытыми, чтобы они не закрылись от абсолютного блаженства. — Не смей двигаться, пока я не разрешу. — Нет, я бы не стал, ваша светлость, — клянется он, но ему не терпится перейти к делу — всего через несколько мгновений его чертовски огромные руки обвивают талию Эйриона, и он не отпускает его, оставляя синяки на коже, когда тот уже смирился с тем, что долго не продержится. — Я сделаю все, что вы скажете. — Хорошо. И это действительно так — очень, очень хорошо. Их лица так близко друг к другу, что Эйрион видит, как свет снаружи отражается в широко раскрытых от благоговения глазах рыцаря, и позволяет ему снова насадить себя на член, так что в следующий раз, когда он прижмется к нему, его глаза закроются. Он так возбужден, и пламя, бушующее в его жилах, разгорается все сильнее, так что экстаз должен продлиться до утра. Это поможет справиться с ужасным, мучительным беспокойством, напоминая о том, что он может внушить страх и благоговение сердцу и разуму — в буквальном смысле — самого крупного бойца на этом турнире. Удовольствие от этого распаляет его, и он чуть было снова не набросился на него за непослушание, когда почувствовал, что мужчина под ним снова пошевелился, и на его серьезном лице появилась яркая, хотя и немного пугающе сдержанная улыбка, как будто он был ужасно доволен собой. Мгновение спустя это обретает смысл, когда рука на пояснице Эйриона, наконец, начинает давить на него и удерживает его там, не давая ему пошевелиться, и тянет вверх. Всего этого слишком много и сразу, и он как раз собирается высказать свою жалобу, но только стон вырывается наружу, потрясенный и смущающе восторженный, как он слишком поздно осознает, что это за ощущение на самом деле. Он наклоняется еще ближе, и они оба в тихом изумлении смотрят, как он кончает, нетронутый, им на грудь. Это должно быть унизительно, думает Эйрион. Должно было бы вызвать у него желание задушить этого человека соломой, чтобы не осталось никаких свидетелей. Должно было бы, но вместо этого член сира Дункана дергается внутри него, и он заставляет их обоих замереть, щурясь на узкое окошко где-то высоко над ними и, кажется, что-то подсчитывая, прежде чем заявить — и голос его звучит куда смелее, чем он сам себя ощущает. — У нас еще полно времени, ваша светлость, если вы готовы к еще одному раунду. Я пережую и выплюну тебя, — думает Эйрион, — и когда все закончится, ты будешь мне за это благодарен. Страх всегда вызывал привыкание, но когда он смешивается с безрассудной слепой преданностью, которой его семья была обязана уже давно, его кровь закипает от восторга. Его губы растягиваются в улыбке. Должно быть, это едва заметно, но рыцарь сияет от королевского одобрения, которое, должно быть, так много для него значит. — У нас в запасе целая вечность, — уверяет он. — Если это будет зависеть от меня. Исторически сложилось так, что от него мало что зависело. Но на этот раз он с легкостью отбрасывает эту мысль.