Твой вечный раб

Петербург. Душный, больной город, где даже любовь становится болезнью. Наш рассказ — не о Раскольникове и не о старухе-процентщице. Он — о человеке, которого Достоевский назвал «Разумихиным», и о девушке с тёмными волосами, похожими на его собственные. О любви, которая началась как случайность, а превратилась в одержимость. О том, как доброта становится клеткой, а забота — цепью. Петербург, пять лет назад. Он тогда только поступил в университет — первый курс, восемнадцать лет, голова кругом от свободы, от новых идей, от этого огромного, душного, прекрасного города. Дмитрий Прокофьевич Разумихин, здоровенный детина с копной тёмных вьющихся волос, уже тогда был душой компании — шумный, прямой, вечно готовый подставить плечо. В тот день он задержался в коридоре, споря о чём-то с приятелем. И вдруг замер на полуслове. Она стояла у дверей аудитории — маленькая, хрупкая, совсем ещё девочка. Шестнадцать лет, не больше. Тёмные волосы, такие же, как у него, вьющиеся прядями выбивались из-под скромной шляпки. Нежные черты лица, большие глаза — в них было столько надежды и столько страха одновременно, что у Разумихина перехватило дыхание. Она прижимала к груди потрёпанную книгу и озиралась по сторонам, явно не зная, куда идти. — Заблудились, барышня? — спросил он, сам удивляясь, как тихо и бережно прозвучал его обычно громогласный голос. Она вздрогнула, подняла на него глаза — и он пропал. Совсем. Бесповоротно. — Я... я ищу аудиторию, где будет лекция по словесности, — пролепетала она. — Мне сказали, здесь... — Здесь, всё верно, — кивнул он, чувствуя, как дурацкая улыбка расползается по лицу. — Пойдёмте, провожу. Она улыбнулась в ответ — робко, благодарно — и у него внутри всё перевернулось. Он провожал её до аудитории, болтал о какой-то ерунде, а сам смотрел и не мог насмотреться. Какая же она маленькая рядом с ним! Совсем девочка. Невинная, чистая, словно из другого мира. — Вы всегда здесь будете? — спросил он, когда они дошли до дверей. — Я хотел сказать... может быть, если понадобится помощь... я могу... Она смутилась, опустила глаза. — Я... я не знаю. Я только приехала в Петербург. Родителей... родителей у меня больше нет. Я думала, может быть, учёба... Она не договорила. Разумихин смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое и болезненное одновременно. — Если что — спросите Дмитрия Разумихина, — сказал он. — Меня здесь все знают. Я помогу. Обязательно помогу. Она улыбнулась ещё раз и скрылась за дверью. Он простоял в коридоре ещё минут десять, глупо улыбаясь. Она проучилась меньше недели. Потом он узнал: девушкам запрещено получать образование. Тем более таким, как она. Будь она из дворянского рода — может быть, нашлись бы лазейки, знакомства, протекции. А она? Сирота, недавно приехавшая в Петербург, одна-одинёшенька в этом огромном равнодушном городе. Он искал её. Честное слово, искал. Бегал по всему Петербургу, расспрашивал знакомых, дежурил у университета. Но она словно сквозь землю провалилась. Годы шли. Разумихин учился, работал, ввязывался в истории, таскал на себе больного товарища, спорил до хрипоты, пил, гулял, жил. Но иногда, среди ночи, перед сном, всплывало перед глазами её лицо — тёмные кудри, робкая улыбка, испуганные глаза. Он гнал эти мысли, называл себя дураком. Мало ли каких девушек встречаешь в жизни? Но ту — не забыл.

***

Петербург, настоящее время романа. Разумихин теперь частенько торчал у Раскольникова. Родион болел, хандрил, вёл себя странно, и Дмитрий, по своему обыкновению, взял шефство над товарищем. Таскал еду, звал доктора, пытался растормошить разговорами. В один из дней он пришёл, как всегда, без стука . Но как только Дмитрий открыл дверь и от увиденного в горле тут же встал ком, по телу пробежал холодок, а из груди, в столь пугающей тишине, доносился громкий стук сердца и бил по ушам. Она стояла посреди комнаты, всё такая же маленькая и хрупкая, но уже не девочка — молодая женщина. Двадцать лет. Тёмные вьющиеся волосы, те же нежные черты лица. Её платьишко, светлое и чистое, блестело, словно только что сшитое для неё ангелами. Она обернулась на скрип двери, и их взгляды встретились. У Разумихина пересохло во рту. Сердце грохнуло так, что, кажется, покачнулись стены. — Это вы... — выдохнул он. Она смотрела на него с удивлением, чуть склонив голову. Не узнавала. — Дмитрий, познакомься, — раздался усталый голос Раскольникова с кровати. — Это моя родственница. Дальняя, но своя. Помогает мне по хозяйству. Родственница. Его, Раскольникова. Мир рухнул и выстроился заново. Она здесь. Она жива. Она рядом. Она — своя. — Мы... мы встречались, — выдавил Разумихин, чувствуя себя полным идиотом. — Пять лет назад. В университете. Я провожал вас на лекцию... Она всмотрелась внимательнее, и вдруг её глаза вспыхнули узнаванием. — Боже мой... — прошептала она. — Тот студент... высокий такой... — Разумихин, — подсказал он хрипло. — Дмитрий Разумихин. — А я думала, вы меня давно забыли, — тихо сказала она, и в её голосе ему почудилась грусть. Забыть? Её? Он рассмеялся — нервно, громко, по-своему — и махнул рукой. — Забыть? Да я вас пять лет искал, сударыня. Честное слово. По всему Петербургу бегал, как угорелый. Думал, померли вы или уехали... Она опустила глаза. — Пришлось уехать. Образование мне не дали, пришлось искать работу. А потом... потом родителей не стало, совсем одна осталась. Хорошо, Родион и его сестра нашлись, приютили... Она говорила тихо, буднично, но Разумихин слышал за этими словами столько боли, что у него кулаки сжались сами собой. Маленькая. Одна. Никому не нужная в этом проклятом городе. Как она выжила? Как не сломалась? — Теперь всё будет хорошо, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Теперь я здесь. Она подняла на него удивлённые глаза. — Вы? — Я. Дмитрий. Разумихин, — повторил он, шагнув к ней. — К вашим услугам. Навсегда. С этого дня он не отходил от неё. Сначала — помощь по хозяйству у Раскольникова. Он приходил каждый день, приносил продукты, помогал убирать, таскал воду. Она сначала стеснялась, отказывалась, но он только отмахивался. — Пустое, — говорил он. — Мне не трудно. А вам одной тяжело. Потом — прогулки под предлогом «проветриться». Петербург летом душен, смраден, особенно в этих районах. Надо же человеку свежим воздухом дышать. — Я провожу, — говорил он, когда она собиралась к Соне или на рынок. — Вместе веселее. Потом — ежедневные визиты уже без всякого предлога. Он приносил ей книги (те, что мог достать), делился последними новостями, смешил своими историями. И смотрел. Смотрел так, будто не мог насмотреться. Она таяла. После лет одиночества эта огромная, шумная забота была как глоток тёплого молока в холодный день. Он сам не замечал, как меняется. Ему казалось, что он просто любит. Сильно. По-настоящему. Как умеет только русский человек — до дна, до отчаяния, до самозабвения. — Ты сегодня бледная, — говорил он, входя. — Ела что-нибудь? Садись, я принёс пирожков. — Дмитрий, я сама могу... — Сиди, сиди. Я сам управлюсь. Он накрывал на стол, заставлял её есть, следил, чтобы она выпила чай. И только когда убеждался, что она сыта и довольна, садился сам. Однажды она заболела. Пустяк, простуда. Но для него это стало катастрофой вселенского масштаба. Он сидел рядом с её кроватью, огромный, неловкий, не зная, куда деть руки. — Ты должна поесть, — говорил он хрипло, зачерпывая ложкой бульон. Она мотала головой, утыкаясь в подушку. — Ну что ты, глупенькая, — его голос дрожал от нежности. — Хоть ложечку. За меня. Он кормил её с ложки, дуя на каждую ложку, боясь обжечь. Когда она отказывалась, не сердился, а начинал ворчать, как старый дед: — Упрямая. Ну кто так делает? Организм слабый, а ты брыкаешься. Надо слушаться. Меня надо слушаться. Он ловил себя на этом «надо слушаться» и сперва пугался. А потом привык. Ведь это же правда: кто позаботится о ней лучше, чем он? Кто будет сидеть ночами, менять компрессы, ловить каждый вздох? Никто. Никто в этом мире, кроме него. Это было не просто чувство. Это было присвоенное право. Право заботиться. Право быть рядом всегда. Когда она поправилась, она нашла его в углу комнаты — он сидел, уронив голову на руки, и вздрагивал. Она тихонько коснулась его плеча. — Дмитрий... Он вскинулся, посмотрел на неё покрасневшими глазами. Она гладила его по тёмным кудрям — таким же, как у неё самой — и молчала. Потому что слова были не нужны. Она чувствовала, как сильно бьётся его сердце. Как сильно он прижимает её к себе, боясь, что она может исчезнуть. Считал себя недостойный такой красоты. Она была для него недостижимым идеалом, который хотелось рассматривать вечно — только бы позволяла. Это случилось через месяц после её выздоровления. Он пришёл, как обычно, с книгами и пирожками, но был какой-то другой — молчаливый, напряжённый. Она заметила это сразу. — Дмитрий, что случилось? Он долго молчал, потом подошёл к ней, взял её руки в свои. — Я должен тебе кое-что сказать, — начал он, и голос его дрожал. — Ты можешь прогнать меня после этих слов, и я уйду. Но не сказать не могу. — Что? — испугалась она. — Я... я люблю тебя. — Он выдохнул это слово, будто камень с души сбросил. — Не как родственницу Родиона, не как знакомую. Люблю так, что ночами не сплю. Так, что дышать без тебя не могу. Я понимаю, кто я — студент, почти нищий, бурш, пьяница... А ты... ты светлая, чистая... Я тебя недостоин. Но молчать больше не могу. Она смотрела на него, и глаза её наполнялись слезами. — Дмитрий... — Не говори ничего, — перебил он. — Если прогонишь — я пойму. Я уйду. Только... только позволь мне иногда знать, что ты жива и здорова. Я не вынесу, если с тобой что-то случится, а я не буду знать. Она молчала долго, и каждая секунда этого молчания была для него пыткой. — Ты... ты правда думаешь, что я прогоню тебя? — спросила она наконец шёпотом. — Я... не знаю. Я надеялся... — Дурачок ты, — сказала она и сама взяла его руки. — Кто же меня так любил, кроме тебя? Кто искал пять лет? Кто ночами сидел у постели? Он смотрел на неё, не веря. — Ты... ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что ты мне тоже небезразличен. Очень небезразличен. Он замер, боясь дышать. А потом подхватил её на руки и закружил по комнате, смеясь и плача одновременно. — Спасибо, — шептал он, целуя её волосы, лоб, щёки. — Спасибо тебе, родная. Спасибо, что есть у меня. Спасибо... Она смеялась сквозь слёзы и прижималась к нему. Впервые за долгие годы она чувствовала себя в безопасности.

***

Он увидел их в окно. Она стояла на улице с каким-то студентом, из их же круга, кажется, приятель Зосимова. Студент что-то говорил ей, улыбаясь, а она слушала и... улыбалась в ответ. Челюсть Разумихина сжалась так, что затрещали зубы. Улыбка на его собственном лице стала шире, чем обычно, неестественнее, а голос, когда он заговорил сам с собой, прозвучал громче, чем следовало. — А, милостивый государь, — бормотал он, хватая пальто. — Интересные дела... Весьма интересные. Он вылетел на улицу, огромными шажищами преодолевая расстояние. Подлетел, схватил её за локоть и уставился на студента тяжёлым взглядом. — А, понимаю, вы думаете, что я в таком виде! — перебил он чей-то разговор, угадав их мысли и шагая по тротуару, увлекая её за собой. Он двигался так быстро, что она едва поспевала, чего он, впрочем, уже не замечал. — Вздор! То есть... я пьян, как олух, но не в том дело; я пьян не от вина. А это, как я вас увидал, мне в голову и ударило... Да наплевать на меня! Не обращайте внимания: я вру; я вас недостоин... Я вас в высшей степени недостоин!.. Он опомнился только когда они завернули за угол. Остановился, тяжело дыша, и посмотрел на неё. Она испуганно хлопала глазами. — Прости, — выдохнул он. — Прости, родная. Я... я не знаю, что на меня нашло. Просто... кто он такой, чтобы с тобой говорить? Чтобы ты ему улыбалась? Я же вижу, он... он не годится тебе в подмётки. — Дмитрий, это просто знакомый... — Не хочу, чтобы у тебя были знакомые, — вырвалось у него. — Кроме меня. И Родиона. И Сони. И всё. Она отшатнулась. — Дмитрий, что ты говоришь? Он вдруг осознал, что сказал. Схватился за голову. — Прости. Прости меня, дурака. Я не то... я не это хотел... Просто я так боюсь тебя потерять. Ты для меня — всё. А мир... мир злой, в нём столько опасностей. Я хочу защитить тебя от всего. Понимаешь? Она смотрела на него — и видела в его глазах не злость, не желание командовать. Страх. Чистый, животный страх потерять её. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Но ты должен доверять мне. Я никуда не уйду. Я с тобой. Он притянул её к себе, уткнулся носом в макушку, вдыхая запах её волос. — Никто не позаботится о тебе так, как я, — прошептал он. — Ты понимаешь? Никто. Она кивнула. Но где-то глубоко внутри зашевелился холодок.

***

Он сделал ей предложение через три месяца. Стоял перед ней на коленях посреди комнаты Раскольникова, сжимал её руки и бормотал что-то бессвязное. — Я... я понимаю, что недостоин. Кто я? Студент, почти нищий, бурш, пьяница... Но я клянусь, я буду работать день и ночь. Я буду носить тебя на руках. Я буду... я не дам тебя в обиду. Никому. Ты согласна? Скажи хоть слово, ради бога... Она смотрела на его склонённую голову, на эти тёмные кудри, такие же, как у неё, на широкие плечи, которые дрожали от волнения — и понимала, что ответ может быть только один. — Да, — прошептала она. Он вскинул голову, глаза его сияли безумным счастьем. — Правда? Ты... ты правда согласна? — Правда. Он подхватил её на руки, закружил по комнате, чуть не сбив Раскольникова с кровати, и кричал что-то радостное, бессвязное, глупое. А она смеялась и плакала одновременно.

***

Свадьба была скромной — венчались в маленькой церкви, потом посидели узким кругом: Раскольников, Дуня, Зосимов, Порфирий Петрович, несколько товарищей Разумихина. Но для него это был самый счастливый день в жизни. Она шла к алтарю в простом светлом платье, и её платьишко блестело от чистоты, а шляпка, расположившаяся на макушке, была украшена живыми белыми цветами. Эту шляпку он подарил ей на день рождения, получив в тот день скромное и нежное «спасибо». Этого «спасибо» мужчине хватило. Любое слово, срывающееся с этих девичьих губ, которые Разумихин умудрялся целовать до бешеных мурашек в ответ, было для него ничем иным, как очередным глотком жизни. После венчания, когда они вышли из церкви, он остановился, взял её лицо в ладони и долго смотрел. — Ты моя, — сказал он тихо. — Теперь ты моя навсегда. Перед Богом и людьми. — Твоя, — улыбнулась она. Он поцеловал её — невесомо, благоговейно, как целуют икону.

***

Они сняли небольшую квартиру — чистую, светлую, с видом на канал. Он сам таскал мебель, сам вешал полки, сам белил потолки. Она пыталась помогать, но он только качал головой: — Сиди. Твоё дело — украшать. А таскать — моё. Она смеялась и садилась у окна с шитьём, наблюдая, как он пыхтит, как тёмные кудри прилипают к вспотевшему лбу, как он довольно улыбается, закончив очередное дело. В их новой квартире она с волнением осматривала обстановку, наслаждаясь заботой мужа. Разумихин не скрывал своих чувств, и их отношения быстро переросли в глубокую страсть. Он нежно и настойчиво проявлял любовь, а она, хоть и смущаясь, отвечала взаимностью. По ночам он прижимал её к себе так крепко, будто боялся, что её украдёт луна. — Расскажи мне ещё раз, — шептал он в темноте. — Как ты жила эти пять лет. — Я же рассказывала уже... — Ещё раз. Я хочу знать всё. Каждый день. Каждую слезу, которую ты пролила. Чтобы больше никогда. И она рассказывала. О неустроенной жизни, о голодных днях, о людях, которые обижали. С каждым её словом его челюсть сжималась всё сильнее, а глаза становились всё темнее. — Больше никто тебя не обидит, — говорил он. — Никто. Я убью любого, кто посмеет. Она знала — не шутит.

***

Их первая ночь была неловкой, трогательной и прекрасной. Она запустила пальцы в его вьющуюся мужскую шевелюру, вызывая довольное мурчание и нежный поцелуй в живот. Мужчина крепко держал её за талию, исследуя руками новые для себя места. Разумихин становился всё счастливее. Когда щетина коснулась её бёдер, он встал на колени и начал снимать рубашку. Она смущённо смотрела на его тело, касаясь живота. Широкие плечи, поросль тёмных волос на груди, спускающаяся дорожкой к животу. — Ты красивая, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх. — Самая красивая на свете. Она покраснела. Разумихин опустился к её шее, оставляя следы, и снял нижнее бельё. Она, краснея, притягивала мужа в поцелуй, слегка царапая плечи. Разумихин с тихим рыком сжал её сосок, вызвав стон. Он быстро снял штаны, и когда его плоть коснулась её ноги, она на миг испугалась, но он мягко взял её руку и направил к себе. Она с удивлением касалась его, изучая, привыкая, а он, зажмурившись, прижимался к ней лбом. — Не бойся, — шептал он. — Не бойся меня. Никогда. Она смущённо открылась, позволяя, и Разумихин с тихой, счастливой улыбкой впился в её губы, прижимая к себе. Капли пота скользили по её телу. Мужчина осторожно прижал её к кровати, сплёл пальцы и сделал первый толчок. Тонкая оболочка разорвалась, она вскрикнула, но боль тут же заглушил поцелуй. Дмитрий шептал ласковые слова, касаясь лица жены. — Родная... кровиночка... моя... Она сжалась вокруг него, давая понять о готовности. Толчки становились сильнее, боль отступала, и девушка улыбалась, чувствуя горячие руки мужа. Кровать дрожала от страсти, стоны наполняли комнату. Разумихин обхватил бёдра жены и вошёл с силой, доводя до пика. Желание взорвалось, и она упала на постель с улыбкой. Мужчина быстро достиг завершения и излил семя на её бедро. Пока он отдыхал, она наблюдала за ним с тихим, удивлённым интересом. Разумихин открыл глаза, перехватил её взгляд, улыбнулся и прижал к себе, крепко, надёжно. — Спи, моя радость, — прошептал он в её волосы. — Спи. Я никому тебя не отдам. Они мирно уснули, прижавшись друг к другу, пока город встречал рассвет.

***

Она заметила это не сразу. Он стал другим. Нет, он всё так же носил её на руках, всё так же громко смеялся, споря с Родионом, всё так же ворчал, если она мало ела. Но появилось что-то новое. — Ты куда? — спросил он как-то, когда она собралась к Соне. — К Сонечке, обещала помочь с шитьём. — Я провожу. — Дмитрий, это же два шага. — Я сказал, провожу. Голос был ровным, но стальным. Она посмотрела на него, и впервые увидела в его глазах что-то, чего раньше не было. Не любовь. Не нежность. Нечто другое. Собственническое. Голодное. — Ты не доверяешь мне? — тихо спросила она. Он подошёл, взял её лицо в свои огромные ладони, нежно, почти благоговейно расцеловал его — лоб, веки, кончик носа, губы — и прошептал, как молитву, её имя, в самой ласковой, самой интимной форме. — Не скрывай от меня ничего, — сказал он, отстранившись. — Я всё равно узнаю. И буду волноваться. А ты не хочешь, чтобы я волновался, правда? Ты ведь любишь меня? Это был не вопрос. Это было утверждение, замаскированное под вопрос. Она кивнула, чувствуя, как внутри разрастается холодок. Правила появлялись сами собой, не озвученные, но железные: 1. Всегда сообщать, куда идёшь. 2. Не общаться с подозрительными личностями (список подозрительных утверждает он). 3. Не скрывать свои мысли и чувства. 4. Быть дома вовремя. Максимум, что он мог себе позволить в качестве «наказания» — холодность. Он замолкал, уходил в себя, сидел в углу с тяжёлым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. А потом, не выдержав, подходил, падал на колени и обнимал её ноги. — Не смел я доводить вас до того, чтобы слёзы вы тут оброняли... — бормотал он, утыкаясь лицом в её колени. — Да кто я такой, чтобы поднимать тон в вашем присутствии! Я и волоска с вашей головы не стою! Вы — чудеснейшее существо, а я ваш вечный раб! Каюсь перед вами, каюсь! Браните меня, ругайте, да сильнее! Не заслуживаю я вас... Она гладила его по голове, и он затихал, как огромный, нашкодивший пёс, которого простили. — Я люблю тебя, — шептал он, засыпая у неё на коленях. — Больше жизни. Больше всего на свете. И она верила.

***

Соперник появился неожиданно. Какой-то заезжий чиновник, дальний родственник, увидел её, приехал с визитом, рассыпался в комплиментах. Разумихин сидел тут же, пил чай, улыбался широкой, неестественной улыбкой. — Да-с, да-с, — гудел он, — заботы требуются, как же-с. А вы, позвольте полюбопытствовать, какими судьбами в нашей столице? Он говорил громко, слишком громко, и смотрел на чиновника так, будто примеривался, с какой стороны его удобнее выкинуть в окно. Вечером, когда гость ушёл, Разумихин долго молчал. Потом подошёл, сел рядом, взял её руку. — Он тебе не нужен, — сказал он тихо, почти спокойно. — Ты же понимаешь? Такие, как он, только портят жизнь. А я... я никому не дам тебя обидеть. — Дмитрий, он просто приехал познакомиться... — Я знаю, что я вижу. — Он поднёс её руку к губам, поцеловал. — Я никому не дам тебя отнять. Слышишь? Никому. Она не придала значения этим словам. Чиновник уехал через неделю — срочный перевод по службе, какие-то неприятности с бумагами. Она никогда не узнала, что Разумихин просто сходил к нужным людям, поговорил, попросил «по-свойски». У него было много знакомых. Очень много. И они умели делать так, чтобы плохие люди исчезали из жизни хороших.

***

Она содрогнулась, когда вновь почувствовала его прикосновения. Он обнял её со спины, прижал к себе, и она могла слышать, как сильно, как бешено бьётся его сердце. Как сильно он прижимает её к себе, видимо, боясь, что она может сбежать от такого, как он. — Чего ты боишься? — спросила она однажды шёпотом. Он молчал долго. Потом ответил, уткнувшись носом в её затылок: — Всего. Что ты уйдёшь. Что поймёшь, какая я скотина. Что найдёшь кого-то лучше. Что... что однажды утром я открою глаза, а тебя нет. — Дмитрий... — Я знаю, я иногда бываю невыносим. Знаю, что давлю на тебя, что контролирую. Но я не могу иначе. Я пытаюсь, честно пытаюсь, но внутри... внутри такое чувство, будто если я ослаблю хватку хоть на минуту, ты исчезнешь. Как тогда, пять лет назад. Я не переживу этого второй раз. Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. В них была такая бездна боли и любви, что у неё сжалось сердце. — Я никуда не уйду, — сказала она, и в этот момент она говорила правду. Он не был злодеем. Не был тираном. Он был человеком, которого любовь свела с ума. Который искренне верил, что спасает её — от мира, от других, от неё самой. Он не ломал её — он создавал вокруг неё кокон, сквозь который не мог проникнуть никто, кроме него. — Ты — моё всё, — прошептал он, засыпая, прижимая её к себе так крепко, будто боялся, что её украдет ночь. И она верила. И оставалась. Потому что, несмотря на страх, несмотря на эти железные объятия, в которых свобода таяла, как снег на ладони, она знала: никто и никогда не будет любить её так. Так отчаянно. Так безнадёжно. Так навсегда.

***

Ссора вышла из-за пустяка — он запретил ей идти одной к Соне, сказал, что проводит, а она устала от этой вечной опеки, от этого «я провожу», «я сделаю», «я решу». — Я не маленькая! — крикнула она. — Я сама могу решать, куда мне идти! — Ты не понимаешь, — начал он. — На улицах опасно... — А с тобой безопасно? — вырвалось у неё. — С тобой, который следит за каждым моим шагом, который проверяет, с кем я говорю, который... который душит меня своей любовью?! Он замер. Лицо его побледнело, глаза расширились. — Душит? — переспросил он тихо. — Я тебя душу? — Да! — крикнула она, уже не в силах остановиться. — Ненавижу тебя! Не прикасайся ко мне! Он отшатнулся, будто она ударила его. — Что... что ты сказала? Голос его дрожал. Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони, вглядываясь, ища... что? Подтверждение, что это шутка? Что ей послышалось? — Ты не могла так сказать, — бормотал он. — Нет, нет, ты не могла... А потом рухнул на колени. Он держал её руки, целовал их, прижимал к своим щекам, и по его лицу текли слёзы — горячие, частые, бесконечные. — Прости меня, — шептал он. — Прости, если я сделал что-то не так. Я не знаю, в чём я провинился, но прости. Всё, что у меня есть — твоё. Всё, что я могу — сделаю. Только не говори так больше. Пожалуйста. Я умру без тебя. Честное слово, умру. Она смотрела на него — такого огромного, сильного, обычно громкого и уверенного, — а он сидел у её ног и плакал, как ребёнок. И сердце её разрывалось от жалости и любви. — Я... я не то хотела... — Всё что хочешь делай, — перебил он, целуя её руки. — Хочешь, я не буду провожать? Хочешь, отпущу одну? Хочешь, ключ от квартиры дам, чтобы ты знала, что я тебе доверяю? Только не говори так. Пожалуйста. Эти слова... они убивают меня. Она опустилась рядом, обняла его, прижала его голову к своей груди. — Прости, — шептала она, гладя его по мокрым щекам. — Прости, дурачок мой. Я не то хотела сказать. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Он прижимался к ней, вдыхал запах её кожи, и постепенно дрожь утихала. А потом она почувствовала лёгкие поцелуи на своей шее, и руки его стали смелее. — Я докажу тебе, — шептал он между поцелуями. — Я докажу, как сильно я тебя люблю. Прямо сейчас. И она позволяла. Потому что это было лучшее лекарство для них обоих.

***

Шли месяцы. Разумихин много работал, чтобы обеспечить семью, но всегда находил время для неё. Он всё так же носил её на руках, кормил с ложки, когда она болела, ворчал, если она мало ела, и смотрел на неё с той же жадной нежностью, что и в первый день их встречи. Его руки почти всегда были на её теле. Просто так, без пошлости. Положить ладонь ей на шею и гладить большим пальцем бархатную кожу. Обнять сзади, уткнуться носом в волосы и стоять так, вдыхая её запах. Во сне он прижимался к ней, как брошенный щенок, и если она отодвигалась, он тут же подползал ближе. Он знал каждую родинку на её теле и всё равно находил их снова и снова, рассматривая, целуя. Секс у них был почти каждый день. Иногда она уставала или просто не хотела, и он терпеливо ждал, не настаивая, только смотрел чуть печально, как пёс, у которого отобрали игрушку. — Ты — моё всё, — говорил он каждый вечер, засыпая. — Ты — моё солнце. Моя жизнь. Моя душа. И она верила.

***

Она заметила неладное, когда циклсбился во второй раз. Сначала думала — простуда, стресс. Но неделя шла за неделей, а ничего не менялось. Она отправилась к врачу и узнала то, чего не ожидала. В тот же вечер она рассказала об этом. — Это... это правда? — прошептал он. — Ты... мы... — Да, — кивнула она, и глаза её наполнились слезами. — Кажется, да. Он рухнул перед ней на колени, прижался щекой к её животу и заплакал. Впервые на её памяти. — Спасибо, — бормотал он, целуя её руки, живот, колени. — Спасибо, родная. Спасибо, что есть у меня. Спасибо, что не ушла. — Куда же я уйду, — улыбалась она сквозь слёзы. — Я теперь от тебя никуда. — Никогда, — подхватил он. — Никогда не уходи. Обещай. — Обещаю.

***

Беременность протекала тяжело. Её тошнило по утрам, кружилась голова, иногда накатывала такая слабость, что она не могла встать с кровати. Разумихин носил её на руках. Буквально. — Дмитрий, так нельзя, — смеялась она. — Я же не больная. — Ты — моя жизнь, — отвечал он серьёзно. — А жизнь беречь надо. Он сам готовил, сам убирал, сам бегал к доктору по два раза на дню. Бросил все свои дела, все подработки, сидел рядом, ловил каждый её вздох. Когда она спала, он сидел рядом и смотрел на неё. Просто смотрел. Часами. — Ты чего не спишь? — спрашивала она, просыпаясь среди ночи. — Сплю, — отвечал он. — Я рядом сплю. Ты просто не замечаешь.

***

Роды были тяжёлыми. Она кричала, металась, сжимала его руку, а он сидел рядом, бледный, как смерть, и молился всем богам, которых знал. — Всё будет хорошо, — шептал он, целуя её мокрый лоб. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Только дыши, родная, дыши... Когда боль стала невыносимой, она закричала: — Не могу больше! Не могу! — Можешь, — твердо сказал он, хотя сам едва сдерживал слёзы. — Ты самая сильная. Ты всё можешь. Я рядом. Я здесь. Я никуда не уйду. Она смотрела в его глаза — и черпала в них силы. Когда ребёнок закричал — тонко, требовательно, — Разумихин чуть не рухнул в обморок. А когда ему показали маленький свёрток, из которого торчал крошечный носик, он заплакал. — Мальчик, — сказала акушерка, улыбаясь. — Здоровый, крепкий мальчик. Разумихин взял сына на руки — осторожно, будто величайшую драгоценность, — и смотрел на него, не веря. — Сын, — прошептал он. — Мой сын. Наш сын. Он подошёл к жене, поцеловал её в мокрые волосы, в лоб, в губы. — Спасибо, — шептал он. — Спасибо тебе за всё. За него. За нас. За то, что ты есть. Она улыбалась сквозь усталость и смотрела, как огромный, шумный Разумихин, её муж баюкает на руках их крошечного сына и что-то шепчет ему, утирая слёзы.

***

Пять лет спустя. Маленький Родя бегал по комнате, размахивая деревянной шпагой и играя с отцом. Она сидела у окна, смотрела на них и улыбалась. За эти годы многое изменилось. Разумихин открыл своё дело — небольшую издательскую контору — и дела шли неплохо. Они переехали в квартиру побольше. У них появились новые друзья. Жизнь налаживалась. Но одно оставалось неизменным. Каждое утро, просыпаясь, он первым делом поворачивался к ней, смотрел, гладил по щеке и шептал: — Ты здесь. Слава богу, ты здесь. Каждый вечер, засыпая, он прижимал её к себе, будто боялся, что ночь украдёт. И каждый раз, когда она выходила из дома одна, он смотрел в окно, пока она не скрывалась из виду, и начинал волноваться ровно через пять минут после её ухода. — Ты бы видел своё лицо, когда я задерживаюсь на полчаса, — смеялась она. — Ты на двери сидишь, как пёс, хозяина ждущий. — А ты не задерживайся, — ворчал он. — Я же волнуюсь. — Знаю, — она целовала его в нос. — Знаю, дурачок. Вечером, уложив сына, они сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Обо всём. О книгах, о друзьях, о будущем. — Знаешь, — сказал он однажды, — я иногда думаю, что было бы, если бы я не нашёл тебя тогда. Если бы ты исчезла навсегда. — Но ты нашёл. — Нашёл. — Он взял её руку, поцеловал ладонь. — И больше никогда не потеряю. Она смотрела на него — на этого огромного, шумного, любящего до безумия человека — и думала о том, как странно устроена жизнь. Когда-то, пять лет назад, она стояла в коридоре университета, испуганная и одинокая, и не знала, что её ждёт. А теперь у неё есть дом, семья, сын. И любовь. Такая огромная, что иногда становится страшно. Но это был хороший страх. Страх потерять то, что обрёл. — Я люблю тебя, — сказала она просто. Он посмотрел на неё, и глаза его заблестели. — Я тебя — больше, — ответил он. — Всегда больше. — Так не бывает, — улыбнулась она. — У нас — бывает. — Он прижал её к себе. — У нас всё будет по-особенному. Всегда. Она улыбнулась и придвинулась ближе. А за окном шумел Петербург — вечный, душный, прекрасный и страшный. Город, где она потеряла родителей. Город, где её выгнали из университета. Город, где она нашла своё счастье. И где её любят так, как не снилось ни одной женщине. Так отчаянно. Так безнадёжно. Так навсегда. Здесь была только она. И он. И их маленький сын , который спал в своей комнате, смешно сопя во сне. И любовь — странная, безумная, прекрасная — которая накрывала их с головой, не оставляя шанса на спасение. Да и нужно ли спасаться от счастья?