Меж двух огней

Поцелуй оборвался не сам собой — его оборвал голод. Шейн и сам не заметил, в какой момент медленное, прощальное, почти горькое касание губ превратилось в нечто иное — жадное, отчаянное, требовательное. Может быть, когда Илья глухо застонал ему в рот. Может быть, когда сам Шейн вцепился в ворот его влажной от пота формы и потянул на себя, будто хотел врасти в выррийца целиком. Граница стёрлась — как стирались в последнее время все границы между ними, стоило им оказаться достаточно близко. — Целая неделя, — повторил Илья куда-то ему в шею, и голос его дрожал, рубленый, сорванный. — Целая неделя, и я думал — всё. А ты... ты пришёл. — Пришёл, — порывисто выдохнул Шейн. И слова закончились. Руки Ильи рванулись вниз — к застёжкам формы Шейна, к ремню, к ткани, которой вдруг стало невыносимо много. Шейн отвечал тем же, путаясь в незнакомых выррийских пряжках, чертыхаясь сквозь зубы, и в тесной кладовой под западной трибуной, в дрожащем свете единственного аварийного кристалла, они раздевали друг друга торопливо, грубо, почти зло — как сражались на арене, но без техники, на одних инстинктах. Что-то с грохотом свалилось с полки — бутафорская сфера гулко прокатилась по полу. Они замерли на долю секунды, прислушиваясь. Тишина. Только их собственное рваное дыхание. — Похуй, — выдохнул Илья и снова прижался губами к губам Шейна. Стеллаж впился Шейну в лопатки — холодный металл сквозь частично спущенную форму, но он этого почти не чувствовал. Его объял жар чужого тела, прижатого к нему всем весом, жар ладоней, скользящих по полуобнажённой спине, оставляющих на бледной коже горящие следы. После недели ледяного ужаса, после газет, новостей, страшных картин Ёстграда — этот жар ощущался столь естественным, будто доказывал: они оба ещё живы. Ещё здесь. Печати Шейна замерцали серебром в полумраке, отзываясь на его смятение, на его поднимающийся из неизведанных глубин подсознания голод. Печати Ильи вспыхнули золотом в ответ — там, где их предплечья соприкасались, зашипел пар, заклубился в стылом воздухе кладовой. Лёд и пламя вновь соприкоснулись. — Тише, — прошептал Илья, прижимая ладонь к его рту, когда из горла Шейна вырвался слишком громкий звук. — Тише, принц. Стены тонкие. И Шейн прикусил ладонь — несильно, скорее в отместку за «принца», за нахальство, за то, что Розанов даже сейчас, даже здесь, сохранял эту свою невыносимую способность командовать — и почувствовал, как Илья содрогнулся, как дрогнули его зрачки, вокруг которых плясало опасное янтарное пламя. — Засранец, — выдохнул выррией ему в висок, но в голосе была не злость, но восхищение. И желание. Они опустились на пол — кое-как, на сваленную в углу груду чьей-то забытой формы, на жёсткие маты, не разрывая контакта. Илья навис сверху, заслоняя собой тусклый свет кристалла, и на одно мгновение просто смотрел — янтарные глаза в полумраке казались почти чёрными, и в них было столько всего, что у Шейна перехватило горло. — Что? — хрипло спросил он. — Ничего. — Илья провёл большим пальцем по его скуле, по нижней губе, по горящей метке на щеке, которой не было, но которую Шейн ощущал под этим прикосновением. — Просто смотрю. Пока можно. «Пока можно». Вот опять — то, что висело над ними, как занесённый клинок. Над трибуной, под которой они прятались. Над городом, ощетинившимся патрулями. Над двумя народами, готовыми вцепиться друг в друга в любой момент. Шейн не дал этой мысли поглотить себя. Он притянул Илью обратно к себе, и дальше всё слилось в один сплошной поток жара и движения, рваного дыхания и сдавленных стонов, в тесноте, в темноте, в пыли и пряном дымном аромате чужого тела. Это было не так, как в комнате 412. Там всё случилось впервые, с осторожностью, с вопросом «можно?». Здесь — отчаянно, торопливо, с привкусом неизбежности финала. Они брали друг друга так, будто завтра не наступит, будто этот украденный час под трибуной — всё, что им осталось, и нужно вместить в него недели грядущей разлуки, страх одиночества, всё несказанное. Илья двигался в нём, прижавшись лбом ко лбу, и шептал что-то на смеси двух языков — обрывки, бессмыслицу, рычащее «Холландер-р», исковерканное акцентом, а Шейн цеплялся за его плечи, за горящие золотом Печати, и чувствовал, как стремительно тает вечный лёд внутри, как впервые за неделю отступает давящая хватка с горла. Их магия искрила между телами — иней на коже Ильи, тут же тающий, красноватые отметины жара на коже Шейна — и где они соприкасались теснее всего, поднимался пар, окутывая их облаком, скрадывая, пряча. Когда подступил пик, Шейн уткнулся лицом в шею Ильи, чтобы заглушить крик, и почувствовал, как тот следует за ним секундой позже, замерев, содрогнувшись всем телом, выдохнув «ебать, Холландер-р… сейчас…» — целиком, без насмешки, без «принца», будто важнее этого не было слов в двух языках, которые он знал. И в этот момент — снова, как тогда, — Шейн ощутил, как Илья не сумел сдержать на пике свой дар читать чужие души, и к нему перелился кусок ощущений выррийца. Не восторг, но облегчение. Отчаянное, всепоглощающее облегчение человека, который думал, что потерял что-то навсегда — и не потерял. «Ты здесь. Ты здесь. Ты ещё здесь». Шейн зажмурился. И на сей раз не стал делать вид, что не почувствовал. *** Они сползли спинами по стеллажу и сели прямо на пол, плечо к плечу, в тесном пространстве между полками. Дыхание выравнивалось медленно. Где-то наверху, над толщей трибуны, слышался остаточный топот почти разошедшихся зрителей — глухой, далёкий гул, подобный прибою. Шейн натянул форму обратно — насколько это было возможно в темноте. Илья сделал то же, но застёгиваться оба не спешили. В кладовой было тепло и душно от их тел, от остаточного жара Ильи, хоть пар давно осел капельками на холодном металле полок. Они не смотрели друг на друга. Так было легче говорить. Шейн давно это заметил: глядя в стену, в темноту, в пустоту, он мог сказать то, чего никогда не сказал бы, встретившись с кем-то взглядом. — Я не хотел толкать тебя так сильно, — произнёс Илья. Не сразу. — На прошлом матче. Газеты пишут, что мы враги, и я... иногда забываю, что играю. Думаю, что воюю. — Я знаю. — Все будто сошли с ума. — Илья запрокинул голову, упёршись затылком в полку. — Дома то же самое. Все кричат: «Северные псы». «Кровь за Ёстград». Отца вызвали в столицу — его гарнизон, его люди, говорят, начали. — Горький смешок. — Мой отец двадцать лет держал ту границу, чтобы не было стычек. А теперь его пытаются сделать лицом войны. Шейн молчал. Слушал. Это было ново — Илья почти никогда не говорил о себе так, длинно, без брони и привычных подначек. — Они хотят, чтобы мы ненавидели друг друга, — сказал Илья наконец. — Все: газеты, лорды, воеводы, толпа на трибунах. Им так удобно. — Да. — Но я не могу. — произнёс вырриец. Просто, ровно, как он умел — констатацией, от которой некуда было деться. — Сколько ни пытаюсь. Не могу. Шейн закрыл глаза. Слова застряли в горле — те самые, которые он не позволял себе даже мысленно, не то что вслух. Вместо них он нашёл руку Ильи в темноте и переплёл их пальцы — серебристые Печати рядом с золотыми. Илья сжал в ответ. И этого было достаточно. Во всяком случае, пока. Они сидели так, и Илья начал рассказывать — тихо, сбивчиво, перескакивая. О приграничье, где вырос: о крепости-гарнизоне, о вечном запахе пороха и стали, о матери-целительнице, которая латала раненых после каждой стычки и плакала по ночам, думая, что сын спит. О том, как в двенадцать его нашли скауты — приехали в провинциальную школу искать таланты, и он, мальчишка из ниоткуда, поджёг тренировочную мишень так, что та расплавилась. О том, как мать собирала его в академию — гордая и насмерть перепуганная одновременно, потому что в Выррии талант — это билет наверх, но билет в один конец: либо станешь великим, либо никем. — Она сказала мне тогда, — голос Ильи смягчился, — «Илюша, теперь ты или станешь кем-то значимым, или сгоришь. Середины не будет». И была права. У меня нет середины. Есть только установка быть лучшим. Потому что больше у меня ничего нет. Ни знатного рода, ни титула, ни земель. Только Сфера. Только огонь, — он выдержал паузу. — Сгореть на арене или сгнить в безвестности. Вот доступный мне выбор. Шейн слушал, и что-то у него внутри отзывалось болезненно, узнаваемо. Он думал, что они с Розановым противоположности во всём. Лёд и пламя. Аристократ и простолюдин. Сдержанность и страсть. А выходило, они смотрели в одну и ту же пропасть, просто с разных краёв. — У меня наоборот, — сказал он тихо, удивляясь собственному голосу. Он никогда этого не рассказывал. Никому, даже Астрид. — У меня всё есть: род, титул, земли. Имя, которому пятьсот лет. И при этом — ничего, — он усмехнулся, горько, в темноту. — Знаешь, я не помню мать. Почти. Мне было шесть, когда она умерла. Помню только... тепло. Что в доме было тепло, пока она была. А потом отец будто... замёрз. Весь. И дом замёрз вместе с ним. И я. Илья молчал, не перебивая, только сжимал его руку — так же, как Шейн сжимал недавно его. — Он никогда не говорил мне «горжусь тобой», — продолжал Шейн, и слова лились теперь сами, будто прорвало плотину. — Ни разу. Я выиграл всё, что можно выиграть в юниорах. Стал лучшим в истории Академии. Попал в сборную в восемнадцать — раньше всех. И каждый раз — только «не опозорь род». Будто я не человек, а... сосуд. В который налили имя Холландеров, и теперь главное — не расплескать. — Дэвид Холландер, — произнёс Илья медленно, будто пробуя имя на вкус. — Я видел его однажды. На трибуне, на твоём первом юниорском финале. Он не хлопал. Все хлопали, а он — нет. Сидел как изваяние. — Он не пришёл на мой дебют в Большой Сфере, — сказал Шейн. — «Неотложные дела в совете». Он всегда занят. Всегда. — Он провёл свободной ладонью по лицу. — А теперь он женит меня. На вестморской аристократке. Я тебе писал. Илья напрягся рядом. Шейн почувствовал это — как изменился жар его тела, как застыли пальцы в его руке. — Серафина Аргент, — сказал Шейн. — Дочь главного торговца континента. Умная. Добрая. Я с ней даже почти подружился во время обеда. — Шейн издал горький смешок. — В этом весь ужас. Она хорошая. Она ни в чём не виновата. И я разрушу ей жизнь так же, как мою разрушают, даже не удосужившись поинтересоваться моим мнением на этот счёт. Мы с ней были будто двое заложников за одним столом, которые улыбаются и подписывают себе приговор. — Заложники, — повторил Илья тихо. — Мы с тобой тоже заложники. Только клетки разные. — Моя — из серебра и чужих ожиданий, — сказал Шейн. — Твоя? — Моя просто из ожиданий. — Илья смотрел в темноту перед собой, и в дрожащем свете кристалла его профиль казался высеченным из камня. — Из того, что я должен быть великим. Всегда. Без права на усталость, на ошибку, на слабость. Потому что стоит мне оступиться — и я снова стану никем. Мальчишкой из приграничья, которому не место среди важных людей, — он повернул голову, и их взгляды наконец встретились в полумраке. — Твоя клетка хотя бы тёплая на вид. Золото блестит, все завидуют. А моя — её даже не видно. Все думают, я свободен. Что я звезда. Делаю что хочу. А я... — Он не закончил. — А ты в той же ловушке, — тихо договорил Шейн. — В той же. Они сидели в темноте, плечо к плечу, два чемпиона, звёзды двух враждующих держав, которых весь континент считал хозяевами своей судьбы, — и впервые признавались вслух, что не это не так. Что оба бьются о прутья клеток, которых никто не видит. Что единственное место, где они дышат свободно, — здесь, в пыльной кладовой под трибуной, в час, которого им не полагалось, в объятиях того, кого им обнимать было решительно нельзя. — Знаешь, что хуже всего? — сказал Шейн. — Что я согласился на Вестмор. На побег. На ту неделю с тобой. И в ту самую ночь, когда я написал «да», — началось это всё. Ёстград, граница, погром... Будто... будто мир наказал меня за то, что я наконец захотел чего-то для себя. — Это не наказание, — сказал Илья твёрдо. — Это совпадение. Мерзкое совпадение, подстроенное кем-то наверху, кому выгодна война. Не тобой, не нами. Слышишь, принц? — Он сжал его подбородок, развернул лицо к себе. — Мы не виноваты в том, что они там жгут друг друга. Мы только хотим... — Он запнулся. — Просто быть иногда... Вот так. — Иногда, — эхом отозвался Шейн. И в этом слове было столько горечи, что Илья притянул его к себе и просто обнял — крепко, всем телом, уткнувшись лицом в его волосы. Просто чтобы быть ближе. Чтобы между ними не осталось даже воздуха. — Меня хотят обручить через год, а через год — женить, — глухо повторил Шейн в его плечо. — После Кубка — помолвка. Потом свадьба. Дети, которых от меня ждут. Десятилетия... правильной жизни с правильным человеком. — Он сглотнул. — И я не знаю, как из этого выбраться. Не знаю, возможно ли это вообще. У Холландеров не принято идти против ожиданий. Холландеры выполняют долг. Илья долго молчал. Потом сказал — тихо, но твёрдо, тем тоном, которым произносил вещи, не оставлявшие места для спора: — Ты согласишься? Не «соглашайся». Не «не смей». Просто вопрос — голый, прямой, очень в выррийском духе. — Разве у меня есть выбор? — прошептал Шейн. — Выбор есть всегда. — Легко тебе говорить. У тебя нет рода, который... — У меня есть мать, — перебил Илья. — Которая сгорит со стыда, если узнает о нас. Есть отец-воевода, для которого я — позор уже от самого факта, что лежу сейчас с эринорцем. Есть страна, которая меня обожает ровно до тех пор, пока я герой. Думаешь, мне есть куда выбираться? — Он покачал головой. — Но выбор всё равно есть. Просто за него придётся платить. Всегда надо платить. Вопрос только — чем ты готов. Шейн поднял голову. Посмотрел на него в полумраке — на это резкое, упрямое лицо, на разбитую губу, на тени, залёгшие под его глазами. — А чем готов ты? — спросил он. Илья открыл рот. И не успел ответить. *** Снаружи, в техническом коридоре под трибуной, раздались шаги. Не торопливые шаги уборщика. Не топот расходящейся толпы. Размеренные, тяжёлые, с металлическим позвякиванием — так ходят люди при оружии. При жезлах-нейтрализаторах на поясе. Маги порядка. Обход. Шейн и Илья замерли одновременно, как два зверя, услышавших охотника. Рука Ильи мгновенно метнулась к аварийному кристаллу. Он накрыл его ладонью, приглушая и без того слабый свет, погружая кладовую в почти полную темноту. Шейн затаил дыхание, чувствуя, как в ушах оглушительно грохочет сердце, как предательский иней норовит поползти по полу, выдавая его смятение, — и стиснул кулаки, загоняя дар обратно, вглубь. Шаги приближались. Голоса — двое, лениво переговариваются на вестморском, со скукой людей, выполняющих рутинный обход: — ...говорю тебе, после такого матча всегда кто-нибудь да забьётся в угол. То журналюга без пропуска, то фанат-псих. — Сегодня хуже. После Ёстграда начальство велело проверить каждую щель. Боятся провокаций. Сам понимаешь, что за команды сегодня играли. — Угум, — согласился первый. Шаги замедлились. — О, гляди. Дверь приоткрыта. Шейн почувствовал, как кровь отливает от лица. Дверь. Они не закрыли дверь как следует — влетели сюда в спешке, в темноте, думая только друг о друге. Тонкая полоска коридорного света легла на пол кладовой, и в этой полосе — Шейн увидел с ледяной ясностью — лежала укатившаяся бутафорская сфера. Прямо на виду. Илья среагировал первым. Беззвучно, одним текучим движением, как на арене, когда уходил от перехвата, он переместился, заслонив Шейна собой, вжав его в самый тёмный угол между стеллажами, и накрыл их обоих сверху чьей-то сваленной формой. В кромешной темноте они прижались друг к другу, стараясь не дышать. Шейн чувствовал жар тела Ильи. Стук его сердца — бешеный, под стать сердцу Шейна. Его дыхание у самого уха — он заставлял себя дышать медленно, ровно, беззвучно, и Шейн чувствовал это усилие всем телом. Дверь скрипнула. Полоса света расширилась. — Инвентарка, — лениво сказал второй голос. — Пусто вроде. Луч переносного кристалла-фонаря скользнул по кладовой — Шейн видел его сквозь щель в наваленной форме, как он прошёлся по полкам, по бутафорским сферам, по укатившейся сфере на полу. Задержался на ней. — А чего сфера на полу валяется? — Да кто их знает, техников. Вечно бардак. Пошли, тут ничего. Луч качнулся к выходу. Шейн позволил себе мысленно выдохнуть — — и в этот момент кристалл связи в кармане его формы завибрировал. Громко. Отчётливо. В мёртвой тишине кладовой — оглушительно. Время остановилось. Луч фонаря метнулся обратно. Шаги — один шаг, второй — внутрь кладовой. — Слышал? — Что? — Звук. Будто... кристалл связи. — Голос напрягся, скука слетела с него вмиг. — Здесь кто-то есть. Илья прижал ладонь к карману Шейна, к вибрирующему кристаллу, заглушая его телом, но было поздно — маг порядка уже шёл к ним, луч фонаря шарил по углам, приближаясь к стеллажам, за которыми они прятались, к наваленной форме, под которой замерли, не дыша, наследник Эринора и звезда Выррии, полураздетые, со следами друг друга на коже. Шаг. Ещё шаг. Луч фонаря дополз до края наваленной формы — до самого их укрытия. Ещё мгновение — и он сдёрнет её, и в неверном свете кристалла-фонаря увидит то, что уничтожит их обоих, две страны и хрупкий мир, висящий на волоске. И тогда Илья приподнял свободную руку. Шейн почувствовал, как напряглись Печати выррийца, как собралась в его ладони магия — не жар, нет, что-то иное, тонкое. В кромешной тьме под формой Шейн скорее угадал, чем увидел: Илья что-то делал — отчаянное, рискованное. — Эй! — донёсся вдруг голос второго мага порядка, уже от двери, резкий. — Глянь в дальний конец коридора! Там вроде кто-то метнулся — точно фанат пролез! Луч фонаря замер в сантиметрах от их укрытия. — Где? — Туда, к восточному выходу! Быстрее сюда, уйдёт же! Маг порядка над ними помедлил ещё долю секунды — и убрал фонарь. Шаги торопливо застучали прочь, к двери в коридор, и стихли. Воцарилась тишина. Шейн лежал, не дыша, под наваленной формой, чувствуя бешеный стук двух сердец. Наконец он медленно, осторожно сдвинул ткань. Кладовая была пуста. Дверь — снова приоткрыта.