Меж двух огней

Шейн не дрогнул. Годы дисциплины и аристократического лицемерия — всё это держало его прямым, спокойным, бесстрастным, пока внутри разрасталась паника. Он медленно сложил руки за спиной — жест высокородного наследника, общающегося с уступающим ему в положении человеком, но сам под прикрытием этого манёвра сжал кулаки, загоняя рвущийся наружу иней. — Лорд Морроу, — произнёс он, склонив голову ровно настолько, насколько того требовал этикет, и ни на волос ниже. — Не ожидал встретить вас в служебных недрах. Я полагал, Лорд-казначей предпочитает королевскую ложу. — О, я предпочитаю быть там, где решается будущее, — улыбнулся Морроу. — А будущее, лорд Холландер, иногда решается в самых неожиданных местах. В коридорах. В подвалах. — Тончайшая пауза. — В реестрах. Холод прокатился у Шейна по спине, но на лице его не дрогнул ни единый мускул. — Я провожу инспекцию безопасности, — сказал он. — Накануне финала, на родовой арене, после всего, что случилось на границе. Полагаю, это не требует объяснений. Корона желает, чтобы матч прошёл без происшествий. Я желаю того же. — Разумеется. — Морроу сделал ещё один бесшумный шаг по каменному полу. Серые глаза оценивающе скользнули по Астрид. — И ваша спутница, надо думать, тоже желает. Капитан Вейнгард. Какое усердие — лично осматривать арену накануне. Хотя, — он чуть наклонил голову, — я слышал, ваш род в последнее время проявляет... повышенный интерес к финансам. К движению средств. К торговым домам. Удивительное любопытство для спортсменки. Астрид не отвела взгляда. Шейн отдал ей должное — её лицо осталось совершенно невозмутимым. — Род Вейнгардов всегда интересовался финансами, лорд Морроу, — спокойно ответила она. — Это наше ремесло. Мы банкиры. Деньги — наша стихия, как лёд — стихия Холландеров. Вам ли не знать? — Она одарила Лорда-казначея лёгкой иронической улыбкой. — А любопытство, как известно, бывает наследственным. Я ведь, кажется, прихожусь вам племянницей. По линии вашей супруги. Что-то мелькнуло в глазах Морроу — на одно мгновение, не дольше. В чём бы ни заключалось туше Астрид, в цель оно явно попало: одного лишь имени жены хватило, чтобы тончайшая трещина беспокойства пробежала по его благоухающему уверенностью лицу. — Семейные узы, — произнёс Морроу медленно, восстанавливая улыбку. — Драгоценная вещь. И такая хрупкая. — Он перевёл взгляд обратно на Шейна. — Кстати о хрупком, лорд Холландер. Ваш отец, должно быть, гордится вами. Послушный наследник. Финал на родной земле. Помолвка с дочерью лорда Аргента сразу после. — Морроу выдержал паузу, в которой Шейн ощутил подступающую угрозу. — Так много на кону. Так легко всё... потерять. Одно неосторожное движение — и весь хрустальный образ вдребезги. Род. Имя. Будущее. И — кто знает — может, нечто похуже. Что-нибудь, что вы цените гораздо больше, чем фамильное серебро. Шейн смотрел в пронзительные серые глаза и понимал — Катарина не лгала. «У моего мужа глаза везде. Рядом с вами». Морроу знал. Не подозревал — знал. Про слежку. Про Порт-Аврелий, про «Морской Фонарь», про комнату с окном на штормовое море. Про Илью. И сейчас, в холодном полумраке коридора, в недрах арены, на которой через сутки взорвётся Буря, — Морроу дал ему это понять. Не угрожал прямо. Намекал. Играл. Как кот, прижавший лапой мышь, но ещё не вонзивший когти, — растягивающий удовольствие. — Я не вполне понимаю вас, лорд Морроу, — бесстрастно ответил Шейн, и собственный голос показался ему выкованным изо льда. — Вы говорите загадками. Это весьма утомительно накануне столь ответственного дня. — Загадками? — Морроу мягко рассмеялся, и смех его отразился от ледяных стен жужжащим эхом. — Что вы. Я говорю о бремени. О том, как тяжело нести родовое имя с достоинством. Уж кто-кто, а вы должны это понимать. — Он отступил на шаг, будто собираясь уходить, и Шейн на миг позволил себе поверить, что обошлось. — Я ведь тоже когда-то нёс. И тоже думал, что моё будущее расписано, прочно, нерушимо. — Голос его на мгновение изменился — что-то прорезалось в нём, мрачное, гнетущее, и тут же спряталось обратно под стерильную любезность. — А потом узнал, как быстро всё обращается в пепел. Как один день — одна искра — стирает всё, что строилось годами. — Серые глаза вновь остановились на Шейне. — Берегите то, что вам дорого, лорд Холландер. Времена нынче таковы, что искра может вспыхнуть где угодно. И, как ни прискорбно, делает она это, как правило, в самый неожиданный момент. «Искра, — холодно отметил Шейн. — Он сказал "искра". Дважды». — Я учту вашу заботу, — сказал он вслух. — Учтите. — Морроу склонил голову в безупречном поклоне. И, уже разворачиваясь к выходу из коридора, обронил — небрежно, через плечо, деловитым тоном, от которого у Шейна волосы на затылке встали дыбом: — Ах да. Конфигурация на завтра. Я слышал, кто-то вносил правки в реестр. Какая досада — должно быть, ошибка распорядителя. — Морроу помолчал, смакуя паузу. — Не утруждайте себя исправлениями, лорд Холландер. Всё уже улажено. Финал пройдёт ровно так, как должно. Я лично за этим прослежу. И он ушёл — растворился в полумраке у поворота, высокий, худощавый, бесшумный, оставив за собой только эхо шагов и стынущий, отравленный его словами воздух. Несколько секунд ни Шейн, ни Астрид не двигались. — Он знает, — выдохнула наконец Астрид, и впервые за весь день её голос дрогнул по-настоящему. — Шейн. Он знает, что мы нашли реестр. Он знает про мои расследования финансов. Он знает... — Она осеклась, посмотрела на него. — Он знает про тебя. Про то, что тебе дорого. Шейн молчал. Гнев, который он держал в узде весь разговор, наконец сорвался с пальцев инеем — тонкими иглами рассыпался по полу, пополз по стенам, затягивая холодный камень морозным узором. «Берегите то, что вам дорого». «Искра может вспыхнуть где угодно». «Финал пройдёт ровно так, как должно. Я лично прослежу». Шейн вытащил реестр, который всё ещё был при нём, — лист со строкой «Разлом измерений», вписанной чужой рукой без согласия капитанов. Морроу только что практически прямо сказал ему в лицо,: я знаю, что вы это увидели. И мне всё равно. Потому что вы опоздали. — Он не боится, — глухо сказал Шейн. — Понимаешь, Астрид? Он застал нас здесь, с реестром в руках, у самого устройства — и не боится. Не пытается замести след, не делает вид, что мы ошиблись. Наоборот — подтверждает. «Всё уже улажено». «Я лично прослежу». — Он сжал лист так, что побелели костяшки. — Это значит одно. Он уверен, что мы не сможем ему помешать. Что бы мы ни узнали. Что устройство уже там, в самой ткани конфигурации, и его не вынуть, не обезвредить, не остановить. Что завтра, что бы мы ни делали, «Разлом измерений» запустится — и Буря станет бомбой. — Тогда мы должны сорвать финал, — Астрид схватила его за рукав. — Сейчас же. Идти к твоему отцу, к королю, к Лиге — кричать, что под ареной взрывчатка, что матч нельзя проводить... — И что мы предъявим? — Шейн повернулся к ней, и в его глазах было мрачное понимание. — Строку в реестре, которую «уже уладили»? Украденные тобой финансовые документы, которые любой суд отметёт? Показания сбежавшего слуги? Слова сына врага, нелегально пробравшегося через границу в тайную квартиру? — Он покачал головой. — Морроу — Лорд-казначей. Один из четырёх столпов Эринора. Если мы придём с этим — он объявит нас клеветниками, паникёрами, и финал состоится всё равно, только теперь он будет знать в точности, что и сколько мы знаем. Он нас уничтожит, а войну всё равно развяжет. Мы проиграем дважды. — Тогда что?! — Голос Астрид сорвался — впервые на памяти Шейна капитан «Серебряных Стражей» утратила хладнокровие. — Что нам делать, Шейн? Финал завтра. Устройство в самой арене. Обезвредить я его не могу. Сорвать матч мы не можем. Морроу знает каждый наш шаг. Через сутки два народа выйдут на это поле, и один из вас — ты или Илья — возьмёт Бурю в руки, и она... — Я знаю, — тихо сказал Шейн. И в этой тишине, в холодном полумраке коридора, Шейн вдруг понял, с пугающей ясностью, что выхода, который они искали весь этот месяц, не существует. Что Морроу всё рассчитал — заранее, на много ходов вперёд, терпеливо, как паук, плетущий ловчую сеть. Что они не обыграют его на его доске. — Значит, нужно навязать свои правила. — Какие правила? — Астрид смотрела на него, и в её глазах сквозь усталость проступала та цепкость, что делала её капитаном. — Шейн, ты слышал его. «Я лично прослежу». Он будет в ложе. Он запустит «Разлом», как только Бурю возьмут в руки. Что мы можем навязать? — Не на его доске, — повторил Шейн, и мысль, ещё минуту назад туманная, формировалась в нём, обретая очертания, как лёд, намерзающий на поверхности озера. — Морроу выстроил всё так, чтобы взрыв при расследовании списали на «Разлом измерений». На каприз среды. Самосбой нестабильной конфигурации. Спросить будет не с кого. — Он поднял голову. — Но это работает только в одном случае. Если детонация выглядит случайной. Астрид замерла. — А если она не будет выглядеть случайной, — медленно проговорила она, ловя его мысль. — Если на глазах у двух правителей, у всего континента кто-то покажет, что это саботаж, за которым стоит конкретный человек... — То Морроу теряет всё, — закончил Шейн. — Войну не развязать на трагической случайности — её и так замнут, как замяли перевал, как замяли Ёстград. Ему нужен взрыв, который нельзя замять. А мы превратим его в взрыв, который устроил именно он. — Иней на полу под его пальцами медленно отступал, втягивался обратно. — Нам не нужно обезвреживать «Разлом». Нам нужно сделать так, чтобы в момент детонации весь мир видел Морроу. Тогда бомба ударит не по нам. По нему. — Это безумие, — выдохнула Астрид. И, после паузы добавила: — Но это может сработать. — Она потёрла лицо ладонями. — Мне нужно к генераторам. Если я не могу заглушить конфигурацию целиком — я хотя бы попробую вмешаться в момент её запуска. Замедлить. Дать тебе несколько секунд, в которые всё решится. — Тогда не будем терять времени, — ответил Шейн. *** Зеркальное озеро встретило его той же тишиной, что и десять лет назад. Шейн оставил коня у кромки заснеженных елей и спустился к самому берегу — туда, где плоский камень помнил мальчишку, прятавшегося от мира. Полночь давно миновала. Над чёрной водой плыло северное сияние — зелёное, лиловое, текучее, — и отражалось в глади озера так, что казалось, будто свет идёт из глубины. Оттуда, где под толщей вечного льда спало Ледяное Сердце, Завтра. Через несколько часов. Он услышал его раньше, чем увидел, — не шаги, а тепло. То, как воздух впереди дрогнул, потеплел, будто в морозную ночь кто-то приоткрыл дверцу очага. — Совсем спятил, — сказал Шейн, не оборачиваясь. — В канун финала. В закрытую для чужаков зону. Если тебя возьмут здесь в ночь перед матчем... — То я хотя бы увижу твоё озеро, — отозвался Илья. Он вышел из-за елей, в простом тёмном плаще, с капюшоном, надвинутым на лоб, и его жар Шейн ощутил кожей даже на расстоянии. — Ты столько про него рассказывал. В деревне. Я хотел... — Он осёкся, оглядывая чёрную воду, текучий свет над ней, серебряные шпили вдалеке. — Боги. Оно и правда зеркальное. Шейн повернулся. И всё, что копилось за дни разлуки, за пресс-конференции, на которых они оскорбляли друг друга, за дни слежки, за реестр со смертельной конфигурацией, — всё это поднялось в нём разом и застряло комом в горле, проглотить который он не мог, а озвучить всё не решался. — Завтра один из нас может умереть, — наконец тихо сказал он. Потому что лгать на берегу этого озера, под этим светом, было невозможно. — Если Астрид не успеет. Если Морроу окажется хитрее. Бурю понесёт один из нас, и в момент детонации... — Я знаю. — Илья шагнул ближе. — Поэтому я здесь. Поэтому я не мог не прийти. — Он остановился в шаге, и сияние легло на его лицо — резкие скулы, упрямый подбородок, янтарные глаза, потемневшие в ночи. — Слушай меня, принц. Если завтра встанет выбор — Бурю в момент взрыва беру я. Понял? — Исключено. — Ты наследник. Ты — Сердце, ты — род, ты — мир в своей стране. — Илья говорил рублено, тем тоном, в котором не было места возражениям. — Если кто и встанет под этот удар, чтобы весь мир увидел руку Морроу, — это буду я. Я сгорю красиво. Это моё ремесло — гореть. — Не смей. — Иней рванул с пальцев Шейна, заиндевел край камня, схватил кромку чёрной воды тонкой коркой. — Слышишь? Не смей прощаться. Мы это уже проходили. Вместе — это не «ты сгоришь, а я посмотрю», не так ли? — А что тогда вместе? — Илья повысил голос, и Печати на его предплечьях вспыхнули золотом сквозь ткань. — Смотреть, как сгораешь ты? Знать, что я мог встать под удар, и не встал? Я не переживу этого, Шейн. Лучше уж обратиться в пепел. — А я не переживу, если ты станешь пеплом! — Шейн почти кричал, и его голос разнёсся над озером, спугнул отражение сияния, рассыпал его дрожащими осколками. — Думаешь, мне нужен мир, в котором тебя нет? Род, имя, Сердце — да гори оно всё, если ценой будешь ты! Они стояли друг против друга — лёд и пламя, иней и жар, — и между ними в морозном воздухе клубился пар, поднимаясь там, где сталкивались их стихии. Двое, готовых сгореть, лишь бы уберечь другого. Двое, загнавших себя в тупик, из которого не было выхода, потому что любой выход означал потерю. — Хватит, — выдохнул наконец Илья, и весь его гнев осыпался разом, как зола с прогоревшего полена. Он шагнул вперёд и обхватил лицо Шейна обжигающе горячими ладонями. — Хватит. Не сегодня. Я не для того пересёк половину континента, чтобы спорить с тобой о том, кому умирать. — Его лоб прижался ко лбу Шейна, и жар разлился по всему телу, плавя душу. — Давай просто побудем вместе, не думя об этом хоть немного. И Шейн, который последние три недели думал только о дне финала, закрыл глаза и впервые позволил себе не думать. — Хорошо, — прошептал он. Они опустились на расстеленный плащ, у самой кромки чёрной воды, под текучим светом сияния, и весь мир сузился до тепла чужого тела в морозной ночи. Илья целовал его неторопливо, бережно, согревающе, — губами по горлу, по линии челюсти, по веснушкам на скуле, которые он так любил и которые Шейн так ненавидел. Пар,возникавший там, где их печати соприкасались, оседал капельками на разгорячённой плоти, тут же подмерзал и таял снова. — Что за взгляд? — спросил Шейн, поймав взор выррийца. — Любуюсь, — отозвался Илья, и в голосе была вся та нежность, которой он не позволял себе при свете дня. — Может, в последний раз. Дай насмотреться. — Не в последний. — Тогда тем более. Он раздевал Шейна неторопливо, несмотря на мороз, — расстёгивал, стягивал с него одежду, и его горячие ладони тут же согревали каждый открытый участок кожи, прежде чем холод успевал куснуть. Серебристая вязь Печатей вспыхивала под его пальцами серебристым светом, отзываясь на чувства хозяина, и Илья прослеживал губами каждую линию — от запястья к локтю, от локтя к плечу, — и кожа отзывалась ледяными искрами, что гасли о его жар. Шейн потянул его к себе, нетерпеливо дёргая застёжки мехового жилета, и Илья поддался, сбросил его одним движением. В свете сияния его тело казалось отлитым из бронзы — широкие плечи, мощный торс, золотые с алым отливом Печати, спускавшиеся по груди, по животу, ныряющие ниже. Шейн провёл по ним ладонями — снизу вверх, по твёрдым мускулам, по горячей коже, — и Илья выдохнул сквозь зубы, прикрыв глаза. — Холодные руки, — сказал он. — Всегда холодные. — Ну так согрей. — Уже. Он накрыл ладони Шейна своими, прижал к собственной груди, к бешено бьющемуся сердцу, а потом наклонился и поцеловал — глубоко, отчаянно, вкладывая в поцелуй всё, что нельзя было сказать словами. Их Печати соприкоснулись — серебро и золото, лёд и пламя, — и магия заискрила между телами, заставляя воздух дрожать. Когда Илья спустился ниже, прокладывая дорожку поцелуев по животу Шейна, тот запрокинул голову к небу, к текучему свету, и закусил губу, чтобы не застонать слишком громко. Хотя стесняться было некого — кругом было только озеро, только звёзды, только спящее в глубине Сердце. — Ты прекрасно звучишь, — выдохнул Илья ему в кожу, будто прочёл мысль. — Здесь никого нет. Только я. Только твоё озеро. Хочу слышать тебя. Шейна окружил жар — обволакивающий, влажный, невыносимый в контрасте с морозным воздухом и собственной прохладной кожей. Шейн зарылся пальцами в густые тёмно-русые волосы. Илья двигался сперва мучительно неспешно, лаская языком, вбирая глубже, и каждое движение выбивало из Шейна новую ноту, которую он уже не пытался удержать. Печати на его руках вспыхивали неровными всполохами, иней разбегался по плащу, по камню, по кромке воды — и таял от жара чужого тела. Илья достал из кармана сброшенного плаща смазку и выдавил немного на руку. Скользкие горячие пальцы коснулись его — один, медленно, давая привыкнуть, потом второй. Илья не торопился. А затем Илья прильнул к Шейну, развернув его боком, и начал входить сзади. Шейн охнул и подался ему навстречу. Илья начал двигаться — размашисто, глубоко, не отрывая взгляда от Шейна. Оба наращивали темп, будто прячась от мира, от арены, от Морроу, от всего, что ждало на рассвете. В какой-то момент Илья развернул Шейна к себе лицом и уложил на спину, нависая сверху и отчаянно вдалбливаясь в него. Шейн смотрел в янтарные глаза, потемневшие от желания, в искреннее лицо Ильи — и видел в нём отражение собственной отчаянной любви. Над их головами текло северное сияние, отражаясь в чёрной воде, и казалось, что весь мир — только этот свет, только это тепло, только эти двое на берегу спящего Источника. — Илья, я сейчас... — Давай, — прерывисто ответил Илья. Шейн бурно кончил, на какое-то время теряя ориентацию в пространстве и забывая, где верх, а где низ. Илья кончил практически сразу, сотрясаясь всем телом, и по инерции добавляя несколько сильных толчков. После они лежали, переплетённые, под текучим светом, и пар над ними медленно рассеивался. Морозный воздух остужал разгорячённую кожу, но Илья был горячим, как печка, и Шейн прижимался к нему, грелся, не желая отпускать ни на дюйм. — Красиво, — сказал Илья тихо, глядя в небо. — Твоё сияние. У нас в Златояре такого нет. Закаты — да, золотые, в полнеба. А такого — нет. — Я никогда не показывал его никому, — сказал Шейн. — Это место. Я сюда сбегал ребёнком, когда становилось невыносимо. Оно было только моим. — Он повернул голову, посмотрел на Илью. — А теперь оно наше. Илья сжал его руку — серебряные Печати рядом с золотыми. Какое-то время они молчали. Сияние над озером текло медленно, перемешивая зелёное с лиловым, и в чёрной воде дрожало его отражение. Где-то за елями переступал конь, не зная ни про Морроу, ни про реестр, ни про двух мальчишек, что сплелись воедино на берегу священного озера против всех правил. — Расскажи мне про завтра, — сказал Илья наконец. — Не план — план я знаю. Про другое. Что ты будешь делать, когда всё кончится. Если кончится хорошо. Шейн задумался. Странно — он не привык думать про «после». «После» всегда было расписано чужой рукой: помолвка, союз с Вестмором, да даже план противостояния Морроу составила преимущественно Астрид. Но сейчас, под этим светом, впервые в жизни он попробовал представить «после», которое выбрал бы сам. — Не знаю, — признался он. — Я никогда не позволял себе. Будущее всегда было... не моей заботой. — Он провёл пальцем по золотой вязи на предплечье Ильи. — А теперь думаю — может, его можно построить заново. Не разрушить старое, а построить другое. Где есть место... этому. — Этому, — повторил Илья с усмешкой. — Смелое слово, ледышка. — Тебе, — тихо исправился Шейн. — Где есть место тебе. Илья замер. Потом приподнялся на локте, навис над ним, и в янтарных глазах не было ни тени привычной насмешки. — Я люблю тебя, — сказал Шейн. Без страха, что это сделает завтрашнюю разлуку невыносимой, потому что страшнее завтра уже ничего не было. — Я никогда этого не говорил. Никому. И, может быть, не успею сказать ещё раз. Поэтому говорю сейчас. Я люблю тебя, Илья Розанов. И что бы ни случилось завтра — это правда. Единственная правда, которую я выбрал сам. Тишина повисла над озером. А потом Илья наклонился и поцеловал его — медленно, бережно, будто скрепляя печатью то, что было сказано. И когда отстранился, в уголках его глаз блестело что-то, что он не пытался скрыть. — Я знаю, — отозвался он, и в его голосе была улыбка. А потом, тише, серьёзнее, без следа бравады: — Я тоже тебя люблю. И, судя по всему, уже очень давно. Я просто раньше не знал, как это назвать. — Он прижался лбом ко лбу Шейна. — Я люблю тебя. Слышишь? Запомни это. Возьми с собой завтра на арену. Что бы ни случилось — держи это в кулаке вместе с Бурей. — Удержу, — прошептал Шейн, чувствуя, как по щеке катится слеза. Они замолчали снова, и это молчание было полнее любых слов. — Доживи до заката, — сказал Илья ему в волосы, спустя долгое время. — Слышишь? Что бы ни случилось завтра на этой арене. — Хорошо, — сказал Шейн. — И ты. — Обещаю. — Не обещай того, чего не знаешь. — Тогда не обещаю, — согласился Илья. — Просто очень постараюсь. За нас обоих. Шейн закрыл глаза и позволил себе — последний раз перед бурей — поверить, что этого будет достаточно. Рассвет пришёл, медленный, белоснежный, искрящийся на утреннем снегу. Сияние гасло, втягивалось обратно в небо, и чёрная вода озера светлела, отражая низкие облака над горами. Они расстались у поворота тропы, где их ещё не было видно с дороги, — дальше каждый должен был идти один. Илья надвинул капюшон, в последний раз прижался лбом ко лбу Шейна, и его жар на одно мгновение прогнал предрассветный холод. — До встречи на арене, принц, — сказал он. — Где ты меня ненавидишь, а я тебя презираю. — И пятьдесят тысяч человек на это смотрят, — закончил Шейн. — Вот именно. — Илья криво усмехнулся. — Не вздумай играть вполсилы, понял? Если уж это последний наш матч до того, как мир сойдёт с ума, — дай мне настоящий бой. — Тогда держись крепче, — сказал Шейн. — Потому что я надеру тебе зад. — Не обещай невозможного, ледышка. — И в мыслях не было. Ильф шагнул в редеющую мглу — высокий, широкоплечий, с невыносимой уверенностью в каждом движении, которая зацепила Шейна на арене три года назад и больше не отпускала. Шейн смотрел ему вслед, пока тропа не увела выррийца за скалистый изгиб, за заснеженные ели, и только тогда позволил себе выдохнуть облачком пара в стылом воздухе. Через двенадцать часов — финал. Через двенадцать часов всё изменится. Навсегда. Он вернулся к коню, вскочил в седло, бросил последний взгляд на озеро — на гладкую воду, на гаснущее над ней небо, на место, которое за одну ночь перестало быть только его и стало их. «Береги его, — мысленно обратился Шейн неизвестно к кому — Источнику, озеру, самой ночи. — Что бы ни случилось со мной завтра — береги его». И тронул поводья. Конь пошёл вверх по тропе, унося его прочь от берега, к серебряным шпилям Сильверхолма, выступавшим из утренней дымки, — к арене, к Буре, к Морроу в королевской ложе, к двум командам, которые через двенадцать часов выйдут на лёд под прицелом ретрансляторов эфира. К доске, которую они с Астрид решили перевернуть. Шейн ехал навстречу рассвету, и впервые за весь последний год холод внутри него не был ни доспехом, ни оружием. Он был просто холодом — чистым, как вода Зеркального озера. А под ним, у самого сердца, там, где лежал тёплый кристалл связи, горело что-то, чего не мог выстудить никакой мороз. Он держал это при себе как самое ценное сокровище, которым смел владеть. И не собирался отпускать.