mes ténèbres
25 февраля 2026 г., 16:52
Библиотека Хогвартса тонула в предвечернем золоте, пылинки танцевали в уходящем луче света, упавшем точно между ними. Ален стоял, прислонившись к стеллажу с древними и мало кому нужными фолиантами. Его привычная сдержанность растаяла, уступив место тотальному чувству, которое заполнило его без остатка. Оминис остро ощущал, как камень карниза впивается ему в спину, но это было хорошо – реальная и осязаемая боль, которая принадлежала только ему.
— Я… я чувствую, как что-то внутри меня изменилось, — тихо начал Ален, его обычно спокойный голос звучал взволнованно и дрожал от переполняющего его откровения и обожания. — Моё сердце… оно полно тобой до краев. Если захочешь – оно твоё. Sans toi, je suis vide.
Оминис резко отшатнулся, нечто запретное и обжигающее хотело коснуться его ледяного рассудка.
— Уйди. Прошу тебя, просто уйди.
На лице Алена мелькнуло неподдельное, детское недоумение. Брови слегка приподнялись, взгляд стал влажным и растерянным. Нарис знал, что, если даст волю слезам, Оминис всё равно заметит их, как замечал любое малейшее изменение в друге.
— Что… что не так? — выдохнул юноша и добавил почти неслышно, для себя. — J'ai fait quelque chose de mal…
— Ты не знаешь меня! — вырвалось у Гонта, его голос сорвался на шёпот, полный ужаса. — Три недели! Три недели разговоров и прогулок по коридорам – и ты решил, что смог рассмотреть меня сквозь эту… эту безупречную картинку в своей голове?
Ален медленно покачал головой, словно поправляя ребёнка, который запутался в словах.
— Три недели? О, mes ténèbres… — он произнёс обращение с такой нежностью, что у Оминиса свело желудок. — Я знал тебя всегда. Toute ma vie consciente.
«Знал. Конечно. Знать имя Гонтов – всё равно что знать форму яда в кубке. Ты видишь флакон и думаешь, что понимаешь отраву. Ты даже не подозреваешь, как она жжёт».
— Всю жизнь? — мрачно рассмеялся Гонт, звук вышел ломким. Пальцы судорожно сжали рукав мантии, пытаясь удержать контроль. — Всю свою жизнь… ты что? Ждал меня? Готовил для меня своё сердце?
— Да, — настаивал Ален, делая крошечный шаг вперёд. Его взор был прикован к Оминису, но видел больше, чем просто его черты. Будто поверх них проступал идеальный образ, созданный годами. — Когда я читал книги о чистокровных родах и натыкался на имя Гонтов, думал… — он запнулся и губы сами прошептали. — Qu'est-ce que cela fait de porter un tel héritage? — спохватился, мотнул головой. — Когда я слышал слухи о слепом наследнике, задавался вопросом: «Каков он, тот, кто живёт с этим наследием?». Когда слушал музыку, меня посещала мысль: «Как бы она легла на ритм его шагов?». Когда видел цветок, я смотрел на него и знал – его лепестки того же оттенка, что и его глаза. Знал, что однажды подарю их тебе. — он замолчал, и выдохнул, уже не в силах сдерживать правду. — Je ne t'attendais pas. Je vivais déjà avec toi. А теперь ты просто… d'entrer.
Оминис старался отгородиться от этого… любящего тона, но слова уже проникли внутрь, распространяя свой токсин. Стекла окон глухо задребезжали, книжные полки покрылись тонким слоем инея. Гонт поднял руку, ладонью наружу, пытаясь отсечь эту опасную близость одним резким движением.
— Довольно… Замолчи. Во имя Мерлина, ты не любишь меня. Ты влюблён в призрака, которого создал из моей тени. Уйди, пока этот призрак не съел нас обоих.
Между ними повисло тягостное молчание, которое Алену нестерпимо хотелось нарушить. Золотой луч сместился, оставляя парня в тени высоких стеллажей, его лицо стало лишь бледным пятном с горящими глазами. Оминис же был пойман полностью. В свете была отчётливо видна бледность кожи, тени под глазами и почти невидимая дрожь губ. Дрожь того, кто чувствует, как его настоящее «я» закрашивается яркими красками чужого обожания.
Он повернулся, мантия взметнулась за ним тёмным вихрем, и замер на мгновение, словно ожидая, что его окликнут – но нет, в этой паузе была последняя попытка ощутить границы собственного тела, прежде чем они окончательно растворятся. Ален лишь смотрел не в силах остановить его. Юноша слышал сдавленный вздох – кому именно он принадлежал? – и быстрые шаги, постепенно затихающие среди бесконечных рядов книг.
Одиночество наступило внезапно, Ален медленно опустился на скамью. Его собственные слова, такие ясные и верные минуту назад, теперь отравляли.
— Je vivais déjà avec toi, — повторил он, и эхо вернуло ему эту фразу насмешкой.
Какое чудовищное право присвоения! Какое право он имел? Право наблюдателя, коллекционера чужих тайн?
Нарис заранее заселил Гонта в готовые комнаты своей души, обставил собственной мечтой и теперь удивлялся, что жилец задыхается.
Парень взглянул на лунный цветок или «Нежный упрёк» в своих руках, сорванный накануне в оранжерее. Цветок должен был ненадолго проявить истинные, но скрытые эмоции на лице того, кому его дарят. Хрупкие, почти прозрачные лепестки были смяты. Парень сжимал его в ладони всё это время, так и не решившись вручить. Теперь… он напоминал мумифицированное сердце призрака, в которого он влюбился. Дар, который стал чужим оскорблением и собственным заблуждением.
Ален чувствовал тяжесть своей ошибки. Ужас архитектора, осознавшего, что всё это время он с такой страстью строил не дворец мечты для объекта чувств, а душную ловушку для собственной мании… Парень встал, тело двигалось со странной неловкостью. Бежать за ним? Объяснить, извиниться? Это было бы насилием. Оминису были не нужны осады у ворот крепости. Он нуждался в непроницаемых границах колонизации.
Юноша медленно вышел из библиотеки. В груди эхом отдавался ненужный стук сердца. Факелы в коридорах шипели, осуждающе перешептываясь за спиной. Он прошёл мимо статуи тролля, который в сумерках казался особенно угрюмым, и свернул в короткий переход. Там всегда пахло сыростью, и этот запах на миг вернул его к реальности. Парень остановился и уперся лбом в прохладный камень стены.
Хрупкое и негласное перемирие между любопытством и осторожностью, которое установилось между ними за эти три недели было разрушено. Он вспомнил, как впервые увидел Оминиса на уроке защиты от тёмных искусств. Тот был холодным и замкнутым, но его бледные глаза следовали за каждым движением профессора Гекат с такой хищной сосредоточенностью. Тогда Алена пронзила мысль: «Как он одинок». И в этой мысли уже таился корень сегодняшней катастрофы. Он принял понимание боли за разрешение её касаться.
Снаружи доносился шум мчащейся по небу метлы – должно быть, кто-то из Гриффиндора практиковался поздним вечером. Свободный и бездумный полёт, от которого Алену стало до тошноты завидно.
Он выпрямился. Нельзя было бежать или преследовать, оставалось только ждать и нести тяжесть своего прозрения. Парень медленно побрёл в сторону гостиной Слизерина, но, дойдя до её входа, развернулся и пошёл в обратную сторону. Ему не хотелось ничьего общества. Юноша свернул в один из внутренних двориков, где фонтан тихо плакал в каменную чашу.
На небосводе уже царствовала луна, и её свет выхватывал из темноты силуэты спящих гортензий. Ален сел на краю фонтана и снова посмотрел на смятый цветок.
Прошёл час, может, больше, как Ален услышал медленные и неуверенные шаги. Юноша не поднял головы, но сердце забилось сильнее. Мир затаил дыхание в ожидании приговора, молчания или нового удара. Он чувствовал на себе тяжесть пристального взгляда.
— Ты всё ещё здесь.
Голос Оминиса прозвучал без гнева и прежней язвительности, в нём осталась только усталость. Ален взглянул на него, Гонт стоял неподвижно, его взгляд слепо скользил по мшистым камням фонтана, словно в поисках потерянной вещи.
— Oui, — выдавил Нарис.
— Зачем? — спросил Оминис, и в этом единственном слове был целый водоворот смыслов. Зачем ты сказал это? Зачем ты сидишь здесь? Зачем ты вообще появился в моей жизни? — И… ты вновь говорил на французском. Я не понял ни слова.
Ален вздрогнул. Слов было слишком много, они текли сами как ручей.
— Я знаю.
— Это было… красиво, — устало отметил Гонт. — Но я не хочу, чтобы со мной говорили на языке, которого я не понимаю, когда речь обо мне.
Юноша разжал ладонь, смятый лунный цветок выглядел безжизненным и жалким.
— Я хотел… — начал парень и снова замолчал. Все, что он хотел, теперь звучало как ложь или глупость. Вместо этого он произнёс: — Мне жаль… что напугал тебя. Это… это было последнее, чего я хотел.
«Не бойся за меня. Лучше бойся меня и того, что во мне живёт. Оно смотрит на тебя сейчас голодными глазами».
Оминис наконец перевёл взор на него. Бледны глаза в лунном свете казались почти серебряными. В них плескалось утомлённое понимание.
— Ты не испугал меня, — тихо ответил юноша. — Ты… напомнил мне. О том, что некоторые двери лучше не открывать. Для всех.
Он сделал шаг назад, и Ален почувствовал, как бездна снова разверзается между ними, шире и неизбежнее.
— Не уходи, — сорвалось у Алена, прежде, чем он успел обдумать. Слова повисли в воздухе отчаянной мольбой.
Оминис замер, его пальцы сжали складки мантии.
— Я не могу дать тебе то, что ты просишь, — сказал Гонт, обретя привычную отстранённость. Но теперь Ален слышал под ней боль. — Моя фамилия… она не просто строчка в книге. Это клетка…
Парень повернулся, чтобы уйти, но Нарис позвал его в последний раз, уже не надеясь ни на что:
— Omi, — тот остановился, не оборачиваясь. — Цветок был прекрасен, когда я срывал его. И… я правда думал, что он тебе понравится.
После долгой паузы голос Оминиса мерещился шелестом листьев:
— Наверное, он бы понравился.
— Il te plairait, — поправил Ален для той части себя, что всё ещё говорила на языке, которого Оминис не понимал.
Его силуэт растворился в темноте аркады, на этот раз окончательно. Ален остался сидеть у фонтана. Он не чувствовал ни победы, ни поражения. Только глубокую пустоту. Парень аккуратно положил цветок на каменный край чаши. Пусть ночная роса решит его судьбу, он больше не мог ничего решать сам. Урок был усвоен: некоторые тайны не для разгадывания, некоторые стены не для штурма.
Однако Ален заметил её… На влажном камне лежала одинокая, идеально круглая капля. В лунном свете она была темнее воды из фонтана и чуть… дымилась? Будто тихо прожигала лёгкий налёт мха. Слеза, столь долго запертая внутри, смешалась с магией и стала едкой. Она стала физическим доказательством боли, которую причиняло само существование Оминиса в этом мире.
Парень отступил – дал ей исчезнуть самой и стать частью вековой грязи замка. Прозрение настигло его: отступить значит позволить чужой боли существовать, не присваивая её себе, не пытаясь исцелить.
***
Первая неделя после разговора у фонтана прошла в оцепенении. Ален механически посещал занятия, автоматически отвечал на вопросы, если его спрашивали, и даже не заметил, как профессор Шарп дважды повторил его имя, прежде чем до него дошло, что вызывают именно его. Он сидел на скамье в раздевалке после занятий по полету на метле. Рядом приземлился какой-то второкурсник и зашептался с другом: — ...да, представляешь? Каждый вечер после ужина. Геката сказала, ему нужно дополнительно тренировать защиту, потому что он... — Тсс, — шикнул друг, — Себастьян, кажется, где-то здесь. Ален замер, не поднимая головы. Он знал, о ком они говорят. Оминис. Каждый вечер после ужина. Защита от тёмных искусств. Теперь Ален знал, где его можно найти. Вернее, где его нельзя искать, но можно — просто знать…. Первый вечер он продержался. Второй — тоже. На третий Ален поймал себя на том, что стоит в коридоре, ведущем к классу защиты от тёмных искусств, и смотрит на закрытую дверь. «Что ты делаешь?» — спросил он себя. Ответа не было. Он не подходил, не ждал, чтобы заговорить. Просто хотел быть где-то поблизости. Знать, что Оминис там, за дверью, и с ним всё в порядке. — Bêtement enfantin… Он простоял так до сих пор, пока из-за двери не послышался голос профессора Гекаты: — На сегодня достаточно, мистер Гонт. Вы делаете успехи. Ален вздрогнул и метнулся в ближайшую нишу, за статую рыцаря. Сердце колотилось так, будто он совершал преступление. Дверь открылась. Вышел Оминис — невероятно уставший, но с тем особенным выражением лица, которое появлялось, когда он был доволен собой, даже если не показывал этого. Гонт поправил мантию и медленно пошёл по коридору. Но когда Оминис поравнялся с нишей, то вдруг остановился ровно на секунду — так, будто что-то почувствовал. Повернул голову, слепо глядя в пустоту. Ален затаил дыхание. Он постоял ещё мгновение, потом покачал головой и пошёл дальше. Юноша выдохнул только тогда, когда шаги стихли вдали. На четвёртый вечер он снова был там. На пятый — тоже. Парень сидел на подоконнике в соседнем коридоре или нише, делая вид, что читает, и ждал, когда дверь откроется. Иногда Ален ловил себя на мысли, что это похоже на болезнь. Навязчивое состояние. Ему не нужно было ничего — только видеть, что Оминис цел, что он идёт, что он существует в этом мире. Юноша не считал это нарушением обещания. Он же не подходил, не вторгался, просто был рядом на расстоянии. Ведь так?… Два раза Оминис, проходя мимо, снова замирал на секунду. Три раза — нет. Но на шестой день, Гонт остановился прямо напротив ниши и произнёс в пустоту: — Я знаю, что ты здесь. Ален окаменел. — Ты думаешь, я не чувствую? — голос Оминиса звучал без злости. — Твоё присутствие. Оно... как тепло от свечи. Даже когда ты молчишь. Пауза. — Я не прошу тебя уходить. Ты не мешаешь. Но... не прячься. Это унизительно — для нас обоих. Юноша не стал дожидаться ответа. Ален долго сидел в нише, прижимаясь спиной к холодному камню. Потом медленно вышел и побрёл в гостиную. На следующий вечер он не прятался. Когда дверь открылась и вышел Оминис, Нарис не поднял головы. Гонт замер на мгновение, повернулся в его сторону — и кивнул. Едва заметно. Так, что можно было принять за случайное движение. Ален кивнул в ответ, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Они не сказали друг другу ни слова. Но это был первый раз, когда его присутствие не отвергли. Позволили быть. Однако в четверг Ален сидел в гостиной Слизерина, уставившись в один и тот же абзац учебника по травологии, когда в дверном проеме мелькнул знакомый силуэт. Оминис шёл к выходу из гостиной, видимо, направляясь в свои любимые места — туда, где можно было спрятаться от всего мира. Ален смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, отчаянное и совершенно неуправляемое. «Не смей» — приказал он себе, но ноги уже подняли его с дивана. «Ты обещал. Себе. Ему». Однако юноша шёл через гостиную, обходя студентов Слизерина. «Это будет насилие». Рука коснулась плеча Оминиса в пустом коридоре. Гонт развернулся мгновенно, на лице мимолетно промелькнул страх, который не успел спрятаться за маской отчужденности. Губы приоткрылись в беззвучном вздохе, Оминис сделал шаг назад, его пальцы вцепились в единственное, что давало ему хоть какое-то чувство контроля – волшебную палочку. Грудная клетка вздымалась часто и неровно, дыхание сбивалось. — Прости, — выдохнул Ален, понимая, что уже поздно. — Я... я хотел... Он протянул руку в попытке оправдаться, но движение заставило Оминиса вскинуть палочку вверх. Жест слепого, который не знает, откуда ждать следующего удара. — Не смей. — Я не… — Чего ты хочешь? — голос Оминиса прозвучал без единой эмоции. Парень дышал всё так же часто, но теперь в этом дыхании слышалась попытка успокоиться. Пальцы, сжимающие палочку, чуть расслабились, потом снова сжались до хруста. — Ты сам не знаешь. Ты хочешь, чтобы я стал тем, кого ты придумал. Я не могу, Ален. — Я не прошу тебя становиться... — Ты просишь, — перебил Гонт, и в голосе наконец прорезалась боль. — Каждым своим взглядом. Каждым шагом ко мне. Каждым чёртовым французским шёпотом, которого я не понимаю, но который должен сделать мне приятно, да? — он судорожно выдохнул, провёл свободной рукой по лицу, стирая самого себя. — Ты просишь меня быть твоим. А я не могу быть ничьим. Даже самим собой. — Посмотри на меня, — попросил Ален. — Зачем? — голос источал безграничную усталость. Он не поднял головы. — Чтобы ты снова увидел там того, кого придумал? — Я хочу увидеть тебя. — Ты не умеешь, — выдохнул Гонт. — Ты даже не представляешь, как сильно ты не умеешь. Парень сделал шаг, другой. Пошатнулся — и Ален рванулся было поддержать, но Оминис выставил палочку вперёд, останавливая его одним жестом. — Не надо, — голос наконец обрёл твёрдость. — Пожалуйста. Если ты хоть что-то понял из того, что я сказал у фонтана — оставь меня в покое. Он ушёл быстро, и его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Ален остался стоять. Холод каменных стен пробирал до костей. Он слышал, как где-то вдалеке тикают старые часы, отсчитывая секунды его позора. Он думал, что понял, что усвоил урок. Но урок, оказывается, нужно было не просто понять — его нужно было прожить через кожу, через нервы, через осознание того, что он только что сделал то, что обещал себе не делать: вторгся. Ален медленно сполз по стене и сел прямо на холодный пол, прижимая ладони к лицу. Он ждал, когда перестанет трясти. Когда в голове стало чисто, парень поднялся. Спать не хотелось. Хотелось просто быть где-то, где можно дышать. Внутренний дворик встретил его тишиной и лунным светом. Ален сел на то же место у фонтана и долго смотрел на тёмную воду. — Je suis désolé, mes ténèbres, — сказал он в пустоту, вновь забываясь, вновь нарушая обещание. — Я правда постараюсь больше не подходить… Луна не ответила.***
Зелье Алена взорвалось, окрасив потолок в синий цвет и заставило плакать всех, даже самого профессора Шарпа, именно поэтому в субботу его ожидала отработка. Профессор Шарп, кажется, даже не злился — скорее, был утомлён бесконечной чередой студентов, чьи зелья норовили взорваться. Волшебник показал Алену гору банок, требующих мытья, указал на шкаф с реактивами, которые нужно перебрать, и удалился в свой кабинет, оставив парня наедине с гулкой тишиной подземелья. Горячая вода и привычные движения позволяли не думать о том, что Оминис, наверное, сейчас где-то в замке, живёт своей жизнью, в которой Алену больше нет места или о том, что французские фразы, которые раньше лились сами, теперь приходилось заталкивать обратно, глубоко внутрь, где они сворачивались колючим комком. Он мыл и мыл, пока пальцы не сморщились от воды. — Мистер Нарис, если вы протрёте эту банку до дыр, мне придётся вычесть стоимость новой из вашего кармана. Ален вздрогнул и обернулся. Профессор Шарп стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на него с требовательным выражением. — Простите, профессор. — За что именно? За банку или за то, что вы уже полчаса трёте одно и то же место? Ален опустил взгляд. Банка и правда сияла так, будто он пытался докопаться до её магической сущности. Шарп подошёл ближе, взял у него из рук злополучную посудину, поставил на стол и жестом указал на табурет. — Садитесь. — Я должен... — Садитесь, я сказал. Ален сел, профессор Шарп устроился напротив, на ящике с ингредиентами, и некоторое время просто молчал, разглядывая ученика. — Я видел много студентов, которые приходили сюда отрабатывать наказание, — наконец сказал он. — Одни злились, другие скучали, третьи пытались схитрить. А вы... — он слегка наклонил голову, — вы выглядите так, будто пришли сюда хоронить кого-то. — Ален дёрнулся, собираясь возразить, но Шарп поднял руку. — Я не лезу в ваши дела. Но зельеварение, мистер Нарис, не прощает рассеянности. То зелье, которое вы взорвали... — он помолчал. — Знаете, почему оно взорвалось? — Я перепутал порядок добавления ингредиентов. — Это следствие. Причина в том, что ваши руки делали одно, а голова была забита другим. Зелье не терпит полуприсутствия. — Я постараюсь быть внимательнее, — тихо сказал юноша. — Постарайтесь, — Шарп поднялся и направился к двери, но на пороге остановился. — И ещё, мистер Нарис. Иногда полезно помнить, что зелье, которое не получается, можно сварить заново. А вот люди... не всегда дают второй шанс. Дверь закрылась, оставив Алена одного. Профессор Шарп не знал, конечно, о чём именно идёт речь, но… его слова прозвучали так, будто он видел студента насквозь. Парень закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Оминиса, когда они просто гуляли по коридорам и разговаривали ни о чём. Три недели. Всего три недели настоящей жизни. Он взял следующую банку и принялся мыть. Медленно, тщательно, стараясь думать только о воде, только о стекле, только о том, чтобы в этот раз не протереть дыру. Однако перед глазами всё равно стояло лицо Оминиса. В гостиную Слизерина Ален вернулся уставшим, но странно успокоенный. Мысли перестали метаться и улеглись на дно черепной коробки. Он прошёл мимо кресла, в котором обычно сидел Оминис, не позволяя себе остановиться. Парень шёл в спальню и думал о том, что профессор Шарп, кажется, прав. И можно попробовать хотя бы не разрушать то немногое, что осталось.
***
Учебная лихорадка стала для Алена спасением. Он утонул в свитках, зельях и практических занятиях, позволяя магии заполнить внутреннюю тишину. Непроизвольно чинил вещи вокруг себя, видимо, как попытку починить свою ошибку. Оминиса видел издалека. Волшебник всегда держался обособленно, но теперь его одиночество казалось Алену тюрьмой, стены которой он сам помог укрепить. Их взгляды иногда встречались в Большом зале – мгновенный контакт, после которого оба поспешно отворачивались. Признание медленно растворялось в обыденности, но оставляло после себя незримый осадок. Ален начал замечать детали, которые ускользали от него раньше. Как Оминис наклонялся над фолиантами в библиотеке, его пальцы нервно перелистывали страницы. Как он вздрагивал от неожиданных громких звуков. Как его лицо в минуты покоя выглядело невыносимо печально. Однажды, после особенно изматывающего занятия по Трансфигурации, Ален задержался, помогая профессору убрать разбушевавшихся бумажных журавликов. В коридоре он наткнулся на Оминиса. Гонт стоял у высокого окна, сжимая в руках некий предмет. За окном вновь расцветал закат, как и тогда в библиотеке. Ален замер, не решаясь двинуться дальше или отступить. — Ты ходишь так тихо, что мог бы составить конкуренцию призракам, — промолвил Оминис, не оборачиваясь. Ален вздрогнул, не ожидая, что его присутствие обнаружили. — Я не хотел… — Мешать? — прервал Гонт, убирая вещицу в карман. Ни тепла, ни колкости, ни любезности. — Ты не мешаешь. Пространство общее. — Как твоя работа по истории магии? — спросил Ален, отчаянно хватаясь за первую нейтральную тему, которая пришла в голову. — Справился. Профессор Фиг, кажется, удовлетворился тем, что я не уснул во время выступления. — пауза. — А твоё зелье умиротворения? Оно вышло… чересчур выразительным. Уголок губ Оминиса дрогнул в далёком подобии улыбки. — Оно передавало суть эмоций, — с натянутой серьезностью парировал Ален. — Хотя… чересчур буквально. Наступило молчание, но уже не столь ледяное. За окном прокричала группа студентов. — Я должен идти, — наконец сказал Оминис. Ален уловил тончайшую нить горечи в его голосе. — Профессор Гекат считает, что мои навыки в защите от тёмных искусств… требуют особого внимания. — Оминис, — позвал Ален, прежде чем парень успел уйти. Гонт обернулся, подняв бровь в немом вопросе. «Оставайся» было нельзя произнести. «Береги себя» звучало как насмешка. Вместо этого кивнул в сторону окна, за которым медленно гасла последняя полоса зари. — Закат сегодня… неплохой. — Да, — просто ответил юноша, веря собеседнику на слово. — Неплохой. И он ушёл. Ален ещё долго смотрел в пустой коридор. Ничего не изменилось. Стены оставались стенами, тайны – тайнами. Но в этой чётко обозначенной дистанции… появилась крошечная точка понимания. Следующие дни текли размеренно, однако что-то неуловимо сдвинулось. Теперь, встречаясь с невидящим взором Гонта, они не отводили глаза мгновенно. Выдерживали паузу в несколько секунд, признавая безмолвное присутствие другого в своём личном пространстве. Это был странный язык, состоящий из вздохов, поворота головы и расстояния, которое они неосознанно соблюдали – никогда не ближе трёх шагов, никогда не дальше, чем конец коридора. Ален обнаружил, что начал оставлять незначительные знаки. Парень аккуратно оставлял на обычном месте Оминиса в библиотеке пергамент для заметок – плотный, недешёвый, который, как он заметил, Гонт предпочитал. Юноша больше не пытался заговорить. После неудавшегося занятия по зельеварению, когда в классе остался горьковатый дым от зелья, он заметил на своём стуле книгу в потёртом кожаном переплёте. Парень открыл её на случайной странице и замер. На полях знакомым, острым и неровным почерком были сделаны пометки. Ален провёл пальцем по надписи, в груди разлилось глубокое чувство признательности. Однако искать Оминиса не стал, вместо этого, увидев того на Западной башне, Ален поднялся на Северную. Он стоял на пронизывающем ветру, глядя на те же звёзды, что должен был представлять Оминис. И ему казалось, что в этой синхронности, в молчаливом созерцании одного неба, был свой смысл. Они не были вместе, но и не были в одиночестве. Через пару дней после дня Святого Валентина ещё одной странностью стала тёмная сова Гонтов. За ужином сова стремительно пролетела над головой и бросила небольшой сверток, внутри которого оказалась коробочка конфет «Слеза феникса», которую почти невозможно было достать в Хогсмиде. Ален лишь улыбнулся про себя. Он всё ещё любил. Однако эта любовь перестала быть требованием, она стала тихим знанием, которое следовало рядом, не пытаясь догнать. И Ален обнаружил, что в этой тишине было больше покоя, чем в ослепляющем свете прежних надежд.
