Путана, путана, путана...

- Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам. Лисицын едва не пустил носом вино. Преувеличенно аккуратно отставил в сторону пузатый бокал на анорексичной ножке. Он вообще всегда всё делал аккуратно – ел, водил машину, допрашивал подозреваемых. Те потом признавались даже в том, о чём сами о себе не подозревали. - Окстись, Котов, какие окна? Семнадцатый этаж. - Романтики, говорю, хочется. Слышишь, майор? Ро-ман-ти-ки, - по слогам проговорил Котов, со зверской физиономией стиснул половинку лимона, выдавливая сок на рыбный стейк, и принялся распиливать форель. Лисицын помассировал переносицу, устало вздохнул: - Костя, у нас с тобой в прошлом месяце уже случилась ролевая игра в доктора и пациента, когда ты подрался с соседским котом. С котом, Костя! Даже не с соседом. Я на тебя годовой запас лейкопластыря и перекиси извёл. Романтики было – жопой жри, подавишься. А если бы Барсик тебя покусал, то до сих пор бы в процедурный кабинет играли. Только уже с уколами от бешенства. Хотя ещё неизвестно кто кого бы заразил. - А неча было ссать на наш коврик! – вызверился Котов и так шарахнул кулаком по столу, что тарелки подпрыгнули, а Лисицыну пришлось ловить свой бокал. Котов запыхтел разбуженным посреди зимы барсуком. - И вообще, - Лисицын невозмутимо разлил остатки вина, - какие женщины, Костя? Ты же законченный пассивный пидорас. - С хуя ли?! – немедленно оскорбился Котов. – У меня же была эта… ну… - Племянница прокурора на первом курсе Академии? – невинным тоном подсказал Лисицын. - Ну! У нас с ней было. Ну, ты понимаешь, - и Котов на пальцах попытался изобразить то самое, что у него было с племянницей прокурора. - Ну, да! Ну, да! – ухмыльнулся в своей неповторимой манере Лисицын. – Только вот когда она тебе сунула под нос своё декольте, ты от неё сбежал, только пятки сверкали. И сразу ко мне, - Лисицын опёрся локтями о стол и приблизил своё лицо к лицу Котова, - у моей задницы с тех пор моральная травма. На всю оставшуюся жизнь. - Травма, говоришь, - Котов отложил приборы, привставая и нависая над Лисицыным. – На вторую нарываешься. Снимай штаны, майор. Щас я кому-то буду пассивного пидора показывать. И показал. Так, что Лисицын какое-то время не мог собрать мысли в кучку, руки и ноги отказывались слушаться, а в животе вяло трепыхались обожравшиеся дофамина бабочки. - Ну, как тебе пассивный пидор? – от самодовольной ухмылки Котова можно было спички поджигать. - Охуеть, - кратко, но ёмко резюмировал Лисицын. *** Наутро, выбрасывая изрядно истерзанную простыню и одну из наволочек, Лисицын заявил, что моральная травма теперь не только у него, но и у соседей. Возле подъезда на них напала хозяйка Барсика и в весьма витиеватых выражениях сообщила, что она вот прямо сейчас, вот прямо сию секунду отправляется к участковому, дабы написать на них заявление за нарушение общественного порядка в ночное время. Виолетта Никодимовна Копейкина, восьмидесятилетняя старая – не из-за внешних обстоятельств, а исключительно из-за собственных убеждений – дева за последние пять лет успела перессориться со всеми жильцами их немаленького жилого комплекса, довести до белого каления продавцов из соседнего супермаркета, и так достать бесконечными жалобами местного участкового, что тот одномоментно растворялся во времени и пространстве, стоило Виолетте Никодимовне хотя бы бросить мимолётный взгляд в сторону опорника. Котов – интеллигент он или где? – весьма вежливо пожелал ей удачи, за что удостоился ещё одного злобного взгляда и пламенного монолога на тему морали в современном обществе. Барсик, пыльным мешком висящий на руках хозяйки, презрительно моргал. Его кастрированный организм волновали только те травмы, которые касались почесушек, чистого лотка и – естественно! – полной миски еды. А на коврик он вообще нассал из любви к искусству. Уже в конторе Майский, с которым Котов и Лисицын столкнулись на входе, брюзгливо осмотрел обоих и весьма настоятельно посоветовал выпить уксусу, ибо смотреть на их счастливые рожи сил нет никаких. Особенно сейчас, когда у самого Майского на личном фронте тишина, как в морге. Заступая на смену, Костя искренне понадеялся, что вусмерть затраханный Котов уже выбросил из головы всю эту романтику с какой-то левой бабой в непонятном окне. Не то, чтобы Костя Котова совсем не ревновал. Ревновал, конечно. Но уж точно не к девицам. Вот к тому же Майскому ещё туда-сюда. Хотя у Майского семь пятниц на неделе – сегодня блондинка, завтра брюнетка. Послезавтра вообще какой-нибудь Тихонов. А Котова надо холить и лелеять. Кормить вкусно и за ушком чесать и тогда… От мыслей о том, что «тогда» у Кости низ живота налился горячей тяжестью, а губы закололо от воспоминаний о том, что они ночью вытворяли. Ладно, будет Котову романтика. Ужин в любимом ресторане или можно апартаменты какие-нибудь на выходные снять. С джакузи. Костя зажмурился, представляя… - Товарищ майор Лисицын, - Рогозина всё-таки была непревзойдённым специалистом опускания с небес на землю, - может, вы к нам присоединитесь? Костя только крякнул и решил додумать свою мысль потом. Когда-нибудь. О том, что Котов никогда не сворачивает с намеченного пути, у Кости как-то вылетело из головы. Если Котов хочет романтики, он её получает. *** Пиздец, как водится, подкрался из-за угла. То есть начиналось-то всё вполне невинно и очень, ну просто очень многообещающе. Пожалуй, даже – многовозбуждающе. Котов, у которого случился внеплановый выходной, качественно облапал Лисицына, поставил ему на шее засос размером с хороший фонарь и так поцеловал на прощание, что у того все мысли стекли в член и устроили там самбу белого мотылька. Пообещав своему мужику шикарный вечер и не менее шикарную ночь, Котов вытолкал вконец охреневшего Лисицына на смену. Воодушевлённый предстоящими перспективами Лисицын безропотно отсидел в конторе весь день. Разгрёб бумажные завалы, написал отчёты, сдал очередные нормативы в тире, вместе с Майским провёл показательный спарринг по рукопашке перед новичками и помирил Власову с Амелиной, которые не разговаривали друг с другом с прошлой недели. Сообщение о месте, где должно было состояться свидание, Котов прислал ближе к концу смены. Рогозина, впечатлённая производительностью Кости за прошедший день, отпустила его на час раньше. И даже без отработки. К Котову Костя летел, как на крыльях. Он дико соскучился, и теперь ему хотелось вкусно поесть, вкусно выпить и вкусно потрахаться. Причём не обязательно в таком порядке. Дороги радовали отсутствием пробок, поэтому до места Костя добрался практически в мгновение ока. Вот только вместо нарядного, ярко-освещённого ресторана Костю ждал мрачный перекрёсток с микроавтобусом, спрятавшимся за пыльными кустами, рядом с которыми паслась стайка ночных бабочек. Недоумевающий Костя уже потянулся к мобильнику, чтобы позвонить Котову, когда к нему подошла сутенёрша: - Девочку, господин хороший? У меня все девочки чистенькие, ласковые. Брюнетку, блондинку? Рыженькую? – девицы поворачивались то одним боком, то другим, оглаживая себя и красуясь. – У меня и мулаточка есть. А может, - бабёнка подмигнула, - чего поострее? Девицы расступились, и на свет божий выступила она. Оно… Он… Да ёбаный ты ж нахуй через коромысло. Костя забыл про телефон и титаническим усилием воли заставил себя поднять челюсть с колен. - Развлечёмся, красавчик? – от низкого хриплого баса Лисицына продрало от макушки до пят. Котов даже макияж сделал – отвратительные бирюзовые тени а-ля 80-е, накладные ресницы, точно павлиньи хвосты и премерзкая розовая помада на губах. Лисицын просто залип на этих губах, ему до смерти хотелось раздвинуть их собственным членом. - Ебать, - брякнул Костя. - Ну, как? – Котов самодовольно оскалился и как-то по-особенному вильнул задницей, плотно упакованной в серебристые микро-шортики. Микро настолько, что правильнее было бы назвать их трусами . Бабочки в животе Лисицына исполнили очередную зажигательную румбу, а задница сжалась в предвкушении. - Осмотреть бы товар перед покупочкой, - принял правила игры Лисицын и выбрался из машины. – Вдруг там всё силиконовое. - Да где силиконовое-то?! Где? – вполне натурально оскорбилась сутенёрша. – Всё своё, натуральное. Ну-ка! И заставила Котова скинуть с широченных плеч шубейку, пошитую из какого-то совершенно невозможного волосатого ярко-розового с блёстками мексиканского тушкана. Котов повёл плечами, и где только набрался, скотина интеллигентная, оставаясь в неоново-зелёной сетчатой майке, сквозь которую виднелись затвердевшие от вечерней прохлады соски. - Неплохо, неплохо, - задумчиво пробормотал Лисицын. Проститутки хихикали и шушукались. - У вас там, кажется, мулаточка была, - обернулся к сутенёрше Лисицын, - заценить бы. Сутенёрша некрасиво открыла рот, Котов онемел. Лисицыну было смешно – играть, так до победного. Растолкав товарок локтями, на тротуар выступила молоденькая, прехорошенькая, точно куколка мулатка. Закрутилась на месте, заулыбалась, предлагая себя красивому вежливому клиенту. Котов, налившийся бешенством по самую маковку, уже открыл было рот, чтобы выдать тут всем по первое число, когда совсем рядом взвыли сирены. С двух сторон вылетели патрульные машины и следом микроавтобус с федеральными номерами. *** - Я тебя убью, Котов. Вернёмся домой, смоем с тебя этот раскрас боевой и сразу убью. Нет, сначала трахну особо извращённым способом, а потом убью. И любой суд в мире, - Лисицын многозначительно приподнял брови, - меня оправдает. В отделении, куда их привезли с проститутками после облавы, на их заявление: «Мы из ФЭС», только поржали и затолкали в клетку, где на нарах уже отдыхало тело, источавшее такие миазмы, что и у Лисицына, и у Котова немедленно защипало в глазах. Проститутки сидели за соседней решёткой, вяло переругивались между собой и нагло клеились ко всем мимопроходящим операм. Котов и Лисицын опирались на решётку и обозревали агитплакаты, развешанные на противоположной стене. - Знаешь, что, Котов? – Костя оторвался от разглядывания графика раскрываемости. - Что, майор? - Люблю я тебя, вот что. Какое-то время они таращились друг на друга, когда позади закряхтели и завозились: - Как-кие дев-вочки, - тело икало, перебирало непослушными конечностями и безуспешно пыталось принять вертикально положение. Сила земного притяжения и хмель, в изобилии гуляющий в организме тела не давали исполниться задуманному. – Лож-жись тут-чки. Не об-бижу. Ик… От выхлопа в глазах и носах защипало вдвое сильнее. Не сговариваясь они одновременно сунули алкоголику кулаки под нос. Тот внимательно обозрел предложенное. Кивнул: - Поэл. Принял. И снова захрапел, отвернувшись к стене. Котов и Лисицын принялись рассматривать фотографии полицейских, развешанные на стенде «Наша гордость». Обоих одновременно посетила одинаковая мысль – на каком стенде повесит их фотки Рогозина, когда узнает обо всём произошедшем. А она узнает, в лес не ходи. - Большие города, пустые поезда, Ни берега, ни дна, Всё начинать сначала, - тихонько начал Лисицын. - Холодная война И время, как вода Он не сошёл с ума, Ты ничего не занала-а, - подхватил Котов. Слух у него был идеальный, голос поставлен превосходно, спасибо многолетним занятиям в хоровой школе, куда его в своё время – интеллигент он или где в конце концов ? – таскала матушка. - Полковнику никто не пишет Полковника никто не ждё-от, - хором грянули проститутки. Дежурный в своём аквариуме приоткрыл окошечко пошире и отложил писанину. Пара посетителей оторвались от заполнения заявлений, из бокового коридора выглянул кто-то из местных оперов. - На линии огня пустые города, - продолжил было Лисицын, но был прерван звучным цоканьем каблуков. Цоканье было не просто сердитым. Оно было в состоянии того самого холодного бешенства, когда хочется одного – убивать всех вокруг без суда и следствия. А улики… Ну, что улики. Улики Тихонов подтасует, зря что ли, он у Рогозиной любимый сына-корзина. Из-за угла в сопровождении подполковника Петренко - местного начальника РОВД - и с Кругловым на буксире вывернула Рогозина. Какое-то время она молча обозревала Котова и Лисицына, от чего обоим мучительно захотелось стать невидимыми. Круглов отчаянно кусал костяшки пальцев, чтобы не заржать. - Эти? – тоном вдовствующей императрицы, обнаружившей, что ей недостаточно хорошо отутюжили простыни, поинтересовалась Рогозина. - Эти, - кивнул Петренко, заложил руки за спину и покачался с пяток на носки. – Говорят, ваши. То ли годовщина у них, то ли ещё что. - Романтичное свидание, вообще-то, - буркнул Котов и тут же стушевался от уничижительного хмыка Рогозиной. Круглов сжал переносицу, плечи его тряслись от беззвучного смеха. Лисицын прикидывал, когда очередная сплетня о ебанутости ФЭСовцев разлетится по городу – уже утром, или местные коллеги до обеда дотерпят, чтобы обзвонить знакомых в других ведомствах. - Ну раз говорят, - великодушно улыбнулась Галина Николаевна. Где-то внутри Лисицына отчаянно взвыла сирена. От такого великодушия хорошего ждать не стоило – лишение премии и выговор, как нефиг делать. На горизонте призраками маячили командировки в какие-нибудь неведомые науке гребеня. Котова в Усть-Пердюйск, самого Лисицына в Усть-Зажопинск. Причём, в разных концах страны, а закончатся эти командировки примерно никогда. По части придумывания наказаний для провинившихся подчинённых Рогозина могла дать фору всему начальству всей их необъятной родины. Костя покосился на Котова – судя по выражению лица, того одолевали похожие мысли. - Пахомов! – скомандовал подполковник Петренко. Дежурный загремел ключами, освобождая жертв романтики. Проститутки взволновались – а как же они, но быстро стухли от начальственного рыка. *** До родной конторы ехали в полном молчании. Тишина стояла такая, что хоть ножом режь и под соусом подавай. Самому Косте до смерти хотелось трахаться. Стояло у него будь здоров. Казалось бы дел-то – расстегнуть ширинку, положить руку на затылок Котову, а там дело техники. Останавливало наличие Рогозиной. Петрович… Костя поймал в зеркале заднего вида взгляд Круглова. Тот, судя по всему, эскападу Котова и Лисицына одобрял на все сто. Петрович, если хорошо попросит, может остаться. Хотя, нет. Зрелище отсасывающего Котова – это только для личного пользования Лисицына. Вспоминать и смаковать. А Петрович перебьётся. У него Рогозина есть. *** В ФЭС их встречала вся дежурная смена разом. Не хватало только шариков, конфетти и растяжек «Добро пожаловать домой!». Выползли даже санитары из морга и теперь инфернальными тенями маячили у Антоновой за спиной. При виде Котова, облачённого в шорты ака трусы и шубу на босу грудь – рыболовная сеть, которую неизвестный модельер выдавал за майку, не в счёт – разговоры мгновенно стихли, и воцарилась просто-таки гробовая тишина. Слышно было только, как в лаборатории тихо что-то гудит и попискивает. Нарушить тишину решилась Оксана. Она покрутила пальцем возле собственного левого глаза, потом указала на Котова: - У тебя там… ресницы… отклеились. - А, - Костя послюнявил пальцы и, как смог, прилепил модный прибамбас обратно. Первым заржал Круглов. *** - Скажи, круто было, - сорванно прохрипел Котов. Они лежали в центре совершенно расхристанной постели. Вымотанные, на насквозь пропотевших простынях, перемазанные смазкой и спермой. Одурело-счастливые. Язык у Лисицына напрочь отказывался функционировать, поэтому он просто согласно угукнул и поцеловал Котова в гладкий бок. - Надо будет повторить. Лисицын мысленно застонал, представляя, что с них стребует Тихонов за отключение камер слежения в их ФЭСовсой КПЗ, если Котову приспичит, к примеру, поиграть в вертухая и подследственного. *** Рогозина и выговор им влепила, и премии лишила, и даже в командировку отправила в то самое Усть-Заебалово. Правда, вдвоём и всего на два дня. При выселении им пришлось долго и нудно извиняться и объясняться перед администратором и некоторыми постояльцами гостиницы. Как оказалось, мебель, сделанная во времена царя Гороха из клея и опилок не всегда выдерживает напор либидо московских ментов двадцать первого века. Да и стены в гостинице оказались не просто картонными, а буквально с эффектом присутствия. За моральный ущерб Котов и Лисицын расплатились бутылкой коньяка и коробкой конфет, материальный обошёлся несколько дороже. После всего им пожелали доброго пути и никогда не возвращаться.