Выпить свою горечь до дна

Без Вольхян – плохо. Когда вера в тебя умирает все теряет смысл. В барах всегда холодно и пусто. Среди людей абсолютно ни с кем не хочется соприкасаться. Без них невыносимо. С ними тоже. Без алкоголя тошно. С ним тоже, но с ним это всё хоть выворачивает из него. В баре из воздуха можно добывать горечь для себя. Бар – это место крайностей. Для грустных и для весёлых. Веселые – они не с ним. Веселые напоминают об одиночестве. Грустные заставляют провалиться ещё глубже. Увлекают за собой. Из других здесь только те, кто методично наблюдает. И наливает. Стакан за стаканом. У Аджи Тхэ ещё в другом конце зала масляный взгляд. Липкий и голодный. Мунсу согласен заедать им одиночество, ещё глядя через ряды чужих столов. Забываться в его голодной пасти, которая проглотит весь стыд, всю грусть и всю ущербность без остатка, не проронив мимо ни крошки. Если всё это съедят, значит ничего не останется у Мунсу. Или взгляд разъестся до размеров пятиэтажки и просто его доест. Не так важно. В зеркало мятый Мунсу, которого подхватывают на руки, особенно жалкий. Без Вольхян не важно, что его прижимают к себе и целуют. Даже не важно, что забирают волоком полубессознательного и что он в машине смотрит, как в окне пролетают перекладины фонарей. Ласковый человек, который его гладит, из тех, с кем теряют субъектность. Мунсу знает, потому что сегодня хочет забыть, что недавно был человеком. Аджи Тхэ смотрит, обещая, что использует его без остатка. Мунсу надеется на это. В который раз. Аджи Тхэ запускает руку Мунсу в челку и смотрит, как сжатый пружиной взгляд ездит по потолку. Отодвигает ее, кончиками пальцев поглаживая макушку. – Сделай лицо ещё тупее...чтоб мне ещё приятнее было тебя трахать. Мунсу сжимает зубы и привычно хмурится, зло глядя на Аджи Тхэ и выцеживая, что пошел он в сраку. "Трахать" – Аджи Тхэ цедит ласково, но именно цедит. Выплёвывает скользким взглядом ему по груди на лицо. Взгляд у него как всегда нечитаемый, и лёгкая улыбка, по которым понятно, что именно "тупее" и "трахать" было сказано от души. – В самый раз, – улыбается Аджи Тхэ и целует его в глаз, который Мунсу приходится ещё более недовольно закрыть. Замирая с членом в его жопе и улыбаясь с растекающимся от этого факта по телу теплом. Возбуждённый Мунсу для Аджи Тхэ – злой и резкий. Без стыда совершенно берет что хочет, но злится, если его этим попрекнуть. Взгляд Аджи Тхэ нечитаемый. И пристальный. Что поле для трактовок сужает до неприличного, Мунсу аж блевать тянет. Аджитхэ смотрит на него как фанатик, Мунсу дуреет от того, как хочет, чтобы он это скрыл. Аджи Тхэ обводит рукой его грудь и пресс и возобновляет движения, наблюдая, как с толчками Мунсу сам ездит по подушке и как по инерции качается его член. Как где-то в груди у него тлеет желание, готовое вот-вот вырваться, приказать драть его жёстче, злее и больнее. Чтоб показать себе, что он заслужил. Аджи Тхэ – как на зло мягкий. И касается совершенно невесомо, что у сжатого Мунсу все равно вызывает вместе с безумным раздражением дрожь. И когда он сдавленно задыхается, готовый кончить, он притягивает ладонь Аджи Тхэ в свои волосы, мол, сожми. А Аджи Тхэ мягко гладит. И Мунсу все равно кончает. Смотрит нервозно и как на говно. Мол, серьезно? Почти встаёт, чтобы столкнуть его с себя нахер и уйти домой. А Аджи Тхэ толкает его обратно, прижимает к кровати и ебет, зажимая рукой рот, горло. Из которого Мунсу в голос стонет, пока не охрипнет. Отталкивая от своей груди Аджи Тхэ руками в упоре, пока не выбьется из сил, и пока Аджи Тхэ, придавивший его, не помешает вздохнуть, ненадолго, но насовсем. Мунсу молчит, когда Аджи Тхэ вжимает его лицом в матрас. Он позволяет делать ему больно и разрешает себя использовать. Он тяжко дышит в простынь и у него напрочь мокрый лоб. У него мокрые глаза. Он ничего не говорит после. Он позволяет голове с треском и гулом раскалываться о кровать. Аджи Тхэ, смотрящий на Мунсу, всегда мягкий, из-за чего Мунсу возвращается к нему снова. Как из-за синяков, которые остаются. И того, как глухо в голове. Из-за того, что это хотя бы кончается.