«Ночь кровавой луны»

«Он мой. Мой хищник. Мой спаситель. Моя погибель.»

– Дж. Р. Уорд, «Любить и ненавидеть» (цикл о вампирах)

Лес встречал его тишиной. Не той тишиной, что бывает в горах или в пустом доме, когда звуки просто отсутствуют. Это была тишина живая, дышащая, полная обещания. В ней слышалось всё: шорох листьев под собственными ногами, хруст веток, которые он ломал на бегу, отчаянное биение сердца, готового вырваться из груди. И сквозь это ни звука погони. Ни шагов, ни дыхания. Ничего. Это было страшнее любых звуков. Чонгук бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже саднящие полосы. Холодный ночной воздух рвал легкие, превращая каждый вдох в пытку. Он не знал, сколько прошло времени может, час, может, всего несколько минут. Луна висела над кронами деревьев, огромная, кроваво-красная, заливающая лес пульсирующим алым светом. При свете обычной луны здесь было бы темно хоть глаз выколи. Но сегодня ночь принадлежала ей. Кровавой луне. Ноги гудели от напряжения. В боку кололо так, что хотелось согнуться пополам и закричать. Но останавливаться было нельзя. За ним охотились. Чонгук знал это на сто процентов, хотя не слышал ни единого звука. Он чувствовал. Кожей, затылком, кончиками пальцев тем древним, звериным чутьем, которое просыпается в жертве, когда хищник уже вышел на след. Там, в темноте за его спиной, двигалось нечто, для чего лес был домом. Нечто, чьи шаги беззвучны, чье дыхание сливается с ветром, чей взгляд прожигает спину даже сквозь стволы деревьев. Тэхён. Имя вспыхнуло в голове, обжигая болью и чем-то еще, чему Чонгук отказывался давать название. Тэхён, который всего несколько часов назад смотрел на него своими невозможными глазами - темными, глубокими. Тэхён, который говорил тихо и ровно: «Ты не обязан. Я откажусь. Скажи только слово». А он, Чонгук, дурак, которому было мало просто быть рядом. Которому нужно было попробовать на вкус всё, до самого дна. Которому идея показалась... интересной. «Я хочу, – сказал он тогда, глядя прямо в эти звериные глаза. – Я хочу знать, каково это быть твоей добычей». Глупец. Чонгук споткнулся о корень, взмахнул руками, чудом удержал равновесие и рванул дальше, в чащу, где деревья стояли плотнее, где тени сгущались до черноты. Плечо горело он неудачно приложился о ствол на прошлом повороте. Он сам согласился на эти правила. Оборотни их клана веками чтили традицию. Ночь кровавой луны, ночь охоты. Не на людей, нет. На своих. На тех, кого выбрали, кого назвали своими, кого захотели удержать навсегда. Охотник преследует свою пару. Добыча бежит. Если добыча сможет продержаться до рассвета, если сумеет спрятаться, уйти, перехитрить, она докажет, что достойна свободы. Или, как говорили старики, что охотник недостаточно сильно хочет. Но если охотник настигнет... Чонгук слышал эти рассказы. Сидел у костра, прижимаясь к теплому боку Тэхёна, и слушал, как старшие описывают ночи кровавой луны прошлых лет. Как пахнет страх добычи. Как поет кровь, когда зверь наконец догоняет свою пару. Как мечутся в алом свете тени, сплетаясь в одно целое. Как утром охотник уносит на руках обессиленное, помеченное тело, и никто не смотрит с осуждением, потому что таков закон. Тогда, у костра, Чонгуку казалось, что в этих рассказах больше романтики, чем правды. Что слова «затрахает до беспамятства» - просто интересный опыт. Что боль, о которой говорили шепотом, на самом деле не страшнее укуса комара. Глупец. Глупец. Глупец. Он бежал, и каждый вдох отдавался в груди пожаром. Лес кончался? Нет, лес не кончался, лес тянулся бесконечно, как в страшном сне, где коридор комнат никогда не заканчивается. Чонгук не знал этих мест, Тэхён привел его сюда, в заповедные угодья клана, где не ступала нога чужака. Здесь не было дорог, не было троп, не было выхода. Только деревья, только луна, только он и тот, кто шел за ним по пятам. Чонгук оглянулся на бегу и пожалел об этом. Среди стволов мелькнула тень. Высокая, стремительная, нечеловечески плавная. На секунду Чонгуку показалось, что он видит силуэт, слишком знакомый, слишком родной, чтобы бояться. Но в следующее мгновение тень исчезла, растворилась в алом полумраке, и сердце забилось где-то в горле. Он близко. Совсем близко. Чонгук рванул влево, туда, где деревья росли гуще, надеясь, что чаща хоть немного замедлит преследователя. Глупо. Для Тэхёна не существовало преград. Он был рожден в этом лесу, он знал здесь каждую кочку, каждую яму, каждый корень. Лес дышал им, лес помогал ему, лес был на его стороне. А Чонгук был здесь чужим. Чужаком, вторгшимся в чужие владения и возомнившим, что сможет играть по чужим правилам. Ветка, которую он отводил рукой, хлестнула по лицу, и Чонгук вскрикнул коротко, сдавленно, почти беззвучно. Соленая влага попала на губы, кровь из рассеченной скулы. Он вытер ее тыльной стороной ладони и побежал дальше, чувствуя, как силы утекают сквозь пальцы, как песок сквозь сито. Сколько он уже бежит? Час? Два? Луна почти не сдвинулась с места, будто время замерло, подчиняясь древней магии этой ночи. Чонгук падал и снова бежал. Легкие горели огнем. Мышцы ног сводило судорогой. Перед глазами плыли алые круги в тон луне. Он больше не мог. Чонгук остановился, привалившись спиной к широкому стволу. Дерево было старым, замшелым, теплым, единственная опора в этом мире, который вдруг перестал быть дружелюбным. Он сполз по стволу вниз, садясь прямо на холодную землю, на прелые листья. Все равно. Уже всё равно. Ноги отказывались держать. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая звуки леса. Чонгук закрыл глаза, всего на секунду, только перевести дух, и тут же распахнул их снова, потому что в темноте под веками было еще страшнее. Где ты, Тэхён? Чего ты медлишь? Мысль пришла откуда-то из глубины, из той части сознания, которая уже сдалась, уже приняла неизбежное. Чонгук сам испугался этой мысли. Он не должен хотеть, чтобы его нашли. Он должен бежать, должен прятаться, должен продержаться до рассвета. Такова игра. Таковы правила. Но правила писала не его кровь. А его кровь хотела. Хотела, чтобы ее нашли. Хотела, чтобы ее взяли. Хотела, чтобы тот, кто идет по следу, наконец настиг свою добычу и сделал с ней то, что должен. Это было неправильно. Это было постыдно. Это было правдой. Чонгук подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом, пытаясь унять дрожь. Холод пробирался под промокшую от пота одежду, заставляя зубы стучать. Нужно встать. Нужно бежать дальше. Нельзя сдаваться. Он не услышал шагов. Он вообще ничего не услышал, просто в какой-то момент тишина стала другой. Более плотной. Более живой. Чонгук поднял голову и замер. Тэхён стоял в трех шагах от него. В алом свете луны он казался видением, порождением этого леса, его духом и его сутью. Он был в человеческом обличье, Чонгук почему-то ожидал увидеть зверя, но человеческим это обличье можно было назвать с большой натяжкой. Глаза Тэхёна горели желтым огнем, ноздри трепетали, втягивая воздух. Он стоял неподвижно, совершенно неподвижно, и только грудь тяжело вздымалась, он тоже бежал, тоже устал, тоже гнал себя без остановки. На его лице не было торжества победителя. Не было злорадства. Не было даже облегчения. Было что-то другое темное, голодное, первобытное, от чего у Чонгука внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. – Встань, – сказал Тэхён. Голос его звучал низко, хрипло, нечеловечески. Чонгук не сразу понял смысл слов, они доходили до него сквозь пелену страха и усталости, сквозь грохот собственного сердца. Но тело поняло раньше. Оно послушно поднялось, прижимаясь спиной к стволу, потому что ноги все еще дрожали и не слушались. Тэхён шагнул вперед. Один шаг. Второй. Он двигался плавно, текуче, как хищник, который уже настиг жертву и теперь не спешит, смакует момент. Расстояние между ними сокращалось, и с каждым шагом Чонгуку становилось труднее дышать. Воздух вокруг Тэхёна дрожал. Буквально дрожал, как над костром, искажая очертания его тела. Чонгук моргнул, решив, что это от усталости, но дрожь не исчезла, она усиливалась, сгущалась, и вдруг Тэхёна словно накрыло тенью. На секунду Чонгук увидел зверя, огромного, черного, с горящими желтыми глазами, и в следующее мгновение перед ним снова стоял человек. Почти человек. Тэхён подошел вплотную. Так близко, что Чонгук чувствовал жар его тела, ощущал запах - лес, пот, зверь, и что-то еще, глубокое, темное, сводящее с ума. Тэхён поднял руку и коснулся его лица там, где ветка рассекла кожу. Пальцы были горячими, почти обжигающими. Они провели по скуле, собирая капельки крови, и поднесли к губам Тэхёна. Чонгук смотрел, завороженный, как розовый язык слизывает алую жидкость с подушечек пальцев. Как желтые глаза темнеют, становясь почти черными. Как ноздри раздуваются, вдыхая его, Чонгука, запах. – Мой, – выдохнул Тэхён. Не спросил. Утвердил. И набросился. Это не было насилием в том смысле, который вкладывают в это слово люди. Это было чем-то иным первобытным, древним, записанным в крови обоих задолго до того, как они родились. Тэхён не причинял боли намеренно, он просто брал свое. Брал так, как велит природа, как велит зверь внутри, как велит луна, заливающая лес алым светом. Чонгук оказался прижатым к стволу спиной жестко, до хруста позвонков. Губы Тэхёна впились в его губы, не целуя, пожирая. Язык вторгся в рот, властный, настойчивый, требующий подчинения. Чонгук застонал то ли от боли, то ли от удовольствия, то ли от того и другого вместе, и впустил его глубже, позволяя делать что угодно. Руки Тэхёна рвали одежду. Не раздевали, именно рвали, с треском, с хрустом, отправляя клочья ткани в темноту. Холодный воздух коснулся разгоряченной кожи, и Чонгук задохнулся от контраста ледяной ветер и жаркое тело, прижимающее его к дереву. – Тэ... – выдохнул он, не зная, просит ли пощады или требует продолжения. Тэхён не ответил. Он кусал. Впивался зубами в шею, в ключицы, в плечо, оставляя на коже багровые отметины, метки, которые не стереть. Чонгук вскрикивал от каждого укуса, дергался, пытался отстраниться, но Тэхён держал крепко, не давая и миллиметра свободы. – Мой, – снова выдохнул Тэхён куда-то в основание шеи, лизнул соленую кожу, прокусил, на этот раз сильнее, почти до крови. Чонгук закричал. Боль была острой, яркой, вспышкой пронзившей усталое тело. Но вслед за болью пришло что-то другое, горячая волна, поднявшаяся откуда-то из живота, затопившая пах, заставившая член дернуться в остатках одежды. Чонгук закусил губу, чтобы не застонать от этого, от того, как его тело отзывалось на боль, на грубость, на абсолютную власть Тэхёна над ним. Тэхён почувствовал. Конечно, почувствовал, он чувствовал всё, каждую дрожь, каждый вздох, каждый запах. Он оторвался от шеи, заглянул в глаза Чонгука и усмехнулся. Страшно, зверино, довольно. – Нравится, – не вопрос, факт. Чонгук не мог ответить. Не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Он только смотрел в эти горящие глаза и тонул в них, проваливался, исчезал. Тэхён развернул его одним движением резко, властно, прижимая грудью к шершавому стволу. Кора впилась в кожу, царапая, добавляя новых ощущений к уже существующим. Чонгук уперся ладонями в дерево, пытаясь сохранить равновесие, но Тэхён навалился сзади, прижимая, фиксируя, лишая последней возможности двигаться. – Не убегай, – выдохнул Тэхён ему в ухо, и голос его был низким, вибрирующим, почти звериным рыком. – Больше никогда не убегай. Ты мой. С сегодняшней ночи, мой навсегда. Чонгук хотел сказать, что и так его, всегда был его, с первой минуты, с первого взгляда. Но вместо слов из горла вырвался только сдавленный всхлип, когда Тэхён рванул остатки его штанов, обнажая ягодицы, холодя разгоряченную кожу. Влажные, скользкие пальцы коснулись его сзади, и Чонгук дернулся от неожиданности, когда Тэхён успел? Но тут же замер, потому что пальцы уже были внутри, растягивая, подготавливая, но слишком быстро, слишком резко. – Потерпи, – выдохнул Тэхён. И Чонгук терпел. Терпел, впиваясь ногтями в кору, кусая губы до крови, чувствуя, как пальцы Тэхёна двигаются внутри него, раздвигают, готовят к тому, что будет дальше. Это было больно. Это было слишком. Но это было правильно. Когда Тэхён убрал пальцы и Чонгук почувствовал упирающееся в отверстие горячее, пульсирующее естество, он зажмурился и задержал дыхание. Первый толчок был самым страшным и самый сладкий. Тэхён вошел одним движением глубоко, до конца, заполняя целиком, растягивая до предела. Чонгук закричал в голос, не сдерживаясь, не пытаясь. Крик заметался между деревьями, отразился от стволов, ушел в ночь, и луна, казалось, стала еще краснее. Тэхён замер внутри него, давая привыкнуть, давая принять. Его грудь прижималась к спине Чонгука, дыхание обжигало затылок, руки сжимали бедра до синяков. – Тэ... – прошептал Чонгук сквозь слезы, катящиеся по щекам. – Тэ, пожалуйста... – Что пожалуйста? – голос Тэхёна был хриплым, рваным, едва узнаваемым. – Чего ты хочешь? Чонгук не знал. Не мог сформулировать. Он хотел, чтобы это прекратилось. Хотел, чтобы это продолжалось вечно. Хотел умереть. Хотел жить. Хотел только Тэхёна, всегда, везде, в любом виде. – Двигайся, – выдохнул он наконец. – Просто... двигайся. И Тэхён двинулся. Сначала медленно, давая Чонгуку возможность привыкнуть к ритму, к глубине, к ощущению полной, абсолютной наполненности. Но зверь внутри требовал своего, и очень скоро медленные толчки превратились в неистовую, бешеную пляску, в которой не осталось места нежности. Тэхён трахал его. Трахал жестко, глубоко, вколачивая в ствол дерева с каждым движением. Чонгук уже не кричал, только всхлипывал, мычал, вцепившись в кору так, что ладони саднили. Слезы текли по лицу, смешиваясь с потом и кровью. Он чувствовал, как внутри нарастает что-то невыносимое, как давление становится нестерпимым, как мир сужается до одной точки, до того места, где их тела соединялись. – Тэ... Тэхён... не могу... – бормотал он, захлебываясь словами. – Слишком... слишком... – Можешь, – рычал Тэхён ему в затылок. – Ты можешь. Ты сильный. Ты мой. Прими меня всего. И Чонгук принимал. Принимал каждый толчок, каждую боль, каждую волну удовольствия, которая накатывала следом за болью. Где-то на грани сознания он понимал, что Тэхён не причиняет ему вреда намеренно, просто сегодня ночью он не полностью человек. Сегодня в нем говорит зверь, говорит кровь, говорит луна. И этот зверь хочет одного заклеймить свою пару так, чтобы никто и никогда не усомнился, кому она принадлежит. Оргазм накрыл Чонгука внезапно без предупреждения, без нарастания, просто взрывом, разорвавшим его изнутри. Он закричал хрипло, страшно, нечленораздельно, и его тело содрогнулось в конвульсиях, сжимаясь вокруг члена Тэхёна так сильно, что тот зарычал в голос. Но не остановился. – Еще, – выдохнул Тэхён, продолжая двигаться, хотя Чонгук уже кончил, хотя его тело кричало от перенапряжения. – Еще раз. Для меня. Чонгук не мог. Не мог в принципе, не после такого, не после всего. Но Тэхён не спрашивал, он брал, вбивался, растягивал удовольствие до боли, и Чонгук чувствовал, как внутри снова закипает волна, как тело предает его, откликаясь на каждое движение. В какой-то момент Тэхён вышел из него, Чонгук застонал от потери, но тут же был развернут лицом к лицу и снова насажен на член, прижатый спиной к тому же стволу. Так было глубже. Так было острее. Так Чонгук видел лицо Тэхёна прекрасное, страшное, звериное, с горящими желтым глазами и клыками, удлинившимися во рту. Тэхён целовал его сквозь рычание, кусал губы, лизал кровь, шептал что-то неразборчивое. И продолжал двигаться ритмично, неистово, безжалостно. Второй раз Чонгук кончил почти без ощущений, просто тело свело судорогой, и из истерзанного члена выплеснулось что-то скудное, почти без цвета. Он даже не понял сразу, что это был оргазм, просто в глазах потемнело, и сознание поплыло куда-то в сторону. Тэхён поймал его, удержал, не дал упасть. И вбивался дальше уже сам, уже только для себя, уже не контролируя ничего. Чонгук чувствовал, как внутри нарастает пульсация чужого члена, как Тэхён сжимает его бедра до синяков, как выгибается в последнем, самом глубоком толчке. Сперма залила его изнутри. Много. Очень много. Тэхён кончал долго, толчками, рыча и кусая его плечо, оставляя новую метку поверх старых. А потом наступила тишина. Она была не такой, как в начале ночи. Не пугающей, не живой, просто тишиной. Лес замер, прислушиваясь к ним. Луна спряталась за облако, словно давая отдохнуть. Только два сердца бились в унисон, тяжело дыша, возвращаясь к нормальному ритму. Чонгук не помнил, как они оказались на земле. Кажется, Тэхён опустил его. Сам лежал рядом, прижимая к себе, гладя по волосам, целуя в лоб, в висок, везде куда мог дотянуться. – Прости, – шептал он человеческим голосом, в котором зверя больше не было. – Прости, Чонгук. Прости меня. Чонгук хотел ответить, что не за что прощать, что он сам хотел, сам согласился, сам бежал, зная, что будет пойман. Но губы не слушались, язык не ворочался, а сознание уплывало куда-то в теплую, безопасную темноту. – Только не уходи, – выдохнул он одними губами. – Никогда, – ответил Тэхён, прижимая его крепче. – Никогда больше не отпущу. Ты мой. Навсегда. И Чонгук позволил себе провалиться в беспамятство. *** Он очнулся от тепла. Оно было везде, окутывало, согревало, проникало под кожу. Чонгук пошевелился и зашипел от боли, каждый мускул, каждая клетка тела вопили о том, что вчера с ними сделали. – Тихо, тихо, – знакомый голос прозвучал совсем рядом. – Не двигайся так резко. Ты в безопасности. Чонгук с трудом разлепил веки. Над ним склонилось лицо Тэхёна человеческое, обычное, с темными глазами, в которых не осталось и следа вчерашнего безумия. Только беспокойство и нежность. – Где я? – голос прозвучал хрипло, сипло, как после долгой болезни. – Дома. В нашей комнате. Я принес тебя на рассвете. Чонгук огляделся. Да, это была их спальня знакомая, уютная, с мягким светом, пробивающимся сквозь шторы. Он лежал в кровати, укрытый теплым одеялом, и, кажется, чистый, Тэхён успел его вымыть, пока он был без сознания. Попытка сесть вызвала новый приступ боли, особенно сильно ныло внизу спины и между ног. Чонгук сморщился и бессильно откинулся на подушки. – Дурак, – сказал он, глядя в потолок. – Ты меня чуть не убил. – Знаю, – голос Тэхёна звучал виновато. – Прости. Я не смог сдержаться. Луна... она была слишком сильной. И... – Да плевать я хотел на твою луну, – Чонгук повернул голову и посмотрел на него. В глазах блестели слезы, то ли от боли, то ли от пережитого, то ли просто от слабости. – Ты меня в дерево вколачивал, придурок. Тэхён виновато опустил глаза, но Чонгук заметил, как дрогнули уголки его губ. – Я принес тебе завтрак. И обезболивающее. И мазь. Я помажу тебя, хорошо? Все обработаю. – Еще бы ты не обработал, – Чонгук попытался нахмуриться, но вышло плохо. Слишком хотелось есть, слишком хотелось, чтобы Тэхён продолжал смотреть на него вот так виновато и нежно. – Руку дай. Тэхён протянул руку, и Чонгук вцепился в нее, притягивая к себе. Поднес к губам, поцеловал костяшки каждый палец, каждый сустав. – Я не жалею, – сказал он тихо. – Слышишь? Ни о чем не жалею. Но если ты еще раз... если еще раз вот так меня... я тебя покусаю. Больно. Тэхён рассмеялся тихо, облегченно, и Чонгук почувствовал, как ком в груди отпускает. – Я заслужил, – согласился Тэхён, наклоняясь и целуя его в лоб. – Кусай сколько хочешь. Только оставайся со мной. – А то я могу уйти, – фыркнул Чонгук, но фырканье вышло слабым, почти жалобным. – Я даже встать не могу, спасибо тебе, зайчик. – Зайчик? – Тэхён приподнял бровь. – Угу. Загрызайчик, а что? Тебе подходит, с виду такой миленький, а на деле вот.... И вообще, я хочу есть. Где мой обещанный завтрак? Тэхён снова рассмеялся, и этот смех был лучшей музыкой, которую Чонгук слышал за последние сутки. Он принес поднос с едой, каша, фрукты, чай, что-то еще и поставил на колени Чонгуку, подложив салфетку. – Ешь. А потом я всё обработаю, ещё раз. – А потом ты ляжешь рядом и будешь меня обнимать, – капризно добавил Чонгук, зачерпывая ложку каши. – И гладить по голове. И рассказывать, какой я смелый и красивый. – Ты смелый и красивый, – послушно повторил Тэхён, улыбаясь той самой улыбкой, из-за которой Чонгук когда-то влюбился в него до беспамятства. – И вообще я сегодня буду капризничать, – продолжил Чонгук с набитым ртом. – Имею право. Меня почти затрахали до смерти. – Почти не считается, – заметил Тэхён, но тут же поднял руки, видя возмущенный взгляд. – Всё, всё. Капризничай. Я весь в твоём распоряжении. – Еще бы ты не был. За окном светило солнце, в комнате было тепло, а Чонгук ел кашу и чувствовал, как внутри разливается тепло, не имеющее отношения ни к еде, ни к одеялу. Тэхён сидел рядом, смотрел на него, и в этом взгляде было всё - и вчерашнее безумие, и сегодняшняя нежность, и обещание, что так будет всегда. Ночь кровавой луны закончилась. Началось их утро.