.
24 февраля 2026 г., 20:00
Примечания:
Хотелось что-то сладкого и ванильного, прям как печенье из этой работы
20 июля.
Иногда мне кажется, что дни здесь текут совсем не так, как в городе. Там они бежали, толкались, задыхались от спешки, а здесь льются медленно, как мёд с ложки. Сегодня утром я проснулась и поняла: надо записывать. Не для кого-то, не чтобы показать, а просто чтобы потом, зимой, когда замести все дороги и нельзя будет выйти на балкон, я могла открыть эту тетрадь и снова услышать, как пахнет утро. Мама подарила мне этот блокнот ещё в гимназии, сказала: «Записывай важное». Я тогда записывала уроки, даты, имена. А теперь понимаю: важное - это совсем другое. Важное - это как свет ложится на кружево шторы. Как пахнет только что сорванная ромашка. Как тихо становится в лесу перед закатом. Буду писать здесь. Просто чтобы не забыть. Если когда-нибудь я состарюсь и буду сидеть у окна в другом доме, в другом времени, пусть эти страницы вернут меня сюда в эту комнату, на этот балкон, в это лето, к ней… Утро начинается со света. Сначала он просто теплеет где-то за закрытыми веками, потом пробивается сквозь кружево шторы, рассыпается по белой простыне мелкими тенями. Листья, цветы, узоры, которых на самом деле нет за окном, но которые шторка рисует с таким тщанием, будто всю ночь училась этому ремеслу. Лежу и слушаю, как дом набирает воздух в свои старые лёгкие. Где-то скрипнет половица - это там, у печки, она всегда первой встречает солнце. Где-то звякнет что-то на кухне. Мыши? Нет, просто оседает за ночь тесто в миске, накрытой полотенцем. Оно там дышит, поднимается, готовится стать тем самым печеньем, которое к полудню заполнит всё вокруг запахом ванили и топлёного масла. Кровать небольшая, но для двоих самая правильная. Если ночью повернуться друг к другу то обязательно столкнёшься носами, и это не раздражает, а почему-то успокаивает. Бельё хрустит от свежести, пахнет ветром и чуть-чуть крапивой, потому что сушится оно не в машине, а на верёвке, натянутой между двумя старыми яблонями. И ветер, прежде чем лечь в ткань, целует все травы на лугу, собирает их дыхание и отдаёт простыням. Она приехала вчера вечером. Я не писала об этом сразу. Не могла. Руки дрожали, и к тому же свеча догорала, а новую зажигать было лень. Но сейчас, утром, когда она ещё спит на той самой двуспальной кровати, укрытая белой простынёй, когда её тёмные волосы разметались по подушке, я сижу на подоконнике и пишу. Встаю. Босиком по деревянному полу. Он тёплый, даже когда за окном ещё роса. Балкончик совсем крошечный: два шага в длину, полтора в ширину. Перила выточены так давно, что дерево стало гладким, как камень, тёсанный водой. Облокачиваюсь, и мир открывается сразу весь, без утайки. Её зовут Кира. Мы знакомы давно, ещё с гимназии. Сидели за одной партой, вместе убегали с уроков французского в сад, вместе читали стихи, спрятавшись за шкафами в библиотеке. Тогда это была просто дружба. Самая крепкая, самая нежная, но дружба. Или мне так казалось. Или я боялась назвать это иначе. А прошлой зимой что-то случилось. Мы встретились в Петербурге, на катке. Помню, падал снег, крупными хлопьями, и она поправляла мне шарф, и её пальцы задержались на моём подбородке чуть дольше, чем нужно. И смотрела она не в глаза, а куда-то в губы, и снежинки таяли на её ресницах. Я тогда подумала: "Господи, неужели?" и испугалась. Отшатнулась. Засмеялась слишком громко и поехала быстро-быстро, чтобы ветер в лицо, чтобы не думать. А потом мы писали письма. Всю весну. Короткие записки, длинные послания, открытки с видами. Я собирала их в коробку из-под конфет и перечитывала по ночам, пряча под подушку, если мама входила в комнату. В каждом письме было что-то невысказанное. Между строк, от них кружилась голова. И вот вчера она сошла с поезда на нашем полустанке. Я ждала на перроне, мяла в руках ромашку, срывала лепестки. Любит-не любит. Глупость, конечно. Детство. Но сердце колотилось так, что, наверное, было слышно за версту. Она вышла, с саквояжем и огромным букетом васильков (откуда взяла в поезде? купила у бабок на какой-то станции?). Увидела меня и улыбнулась. Так, будто солнце вышло из-за туч после недели дождей. Лес напротив. Сегодня он сизый, в дымке, которая поднимается от земли, и кажется, что это не туман, а сам лес выдыхает ночные сны, отпускает их в небо. Сосны уходят вверх острыми пиками, а между ними мягкая зелень лиственных, почти пушистая. Там, в глубине, наверное, сейчас самая тишина. Такая, что слышно, как падает с иголки роса. А дальше, если прищуриться, видно поселение. Оно не близко: идти часа два, а то и три, если не спешить, если собирать по дороге цветы и слушать кукушек. Крыши видны черепичные, тёмные, кое-где белые стены проглядывают сквозь яблоневые сады. У них там тоже сейчас утро? Тоже пахнет печеньем? Тоже выходят на крыльцо с кружкой? Не знаю. И не хочу знать. Хорошо, что оно есть там, вдалеке. Как напоминание, что люди существуют, что мир не опустел. Но хорошо, что оно вдалеке. Что между нами и ими луг, лес, поле с высокими травами, где сейчас пасутся лошади. Дома я постелила ей на кровати. На той самой, небольшой, с белым бельём. Сказала: "Ты устала с дороги, ложись, а я на полу". Она посмотрела на меня, потом на кровать, потом опять на меня. - Лиза, - сказала тихо - Не глупи. Места хватит. Я хотела возразить, но она взяла меня за руку и потянула за собой. Просто, как в детстве, когда мы ночевали друг у друга и шептались до утра. Но это было не детство. Это было другое. Мы лежали рядом, глядя в потолок. Между нами вершок воздуха, горячего, дрожащего. Я слышала, как бьётся её сердце. Или это моё билось так громко? - Ты не спишь? - шепнула она. - Нет. - ответила. - И я. Она повернулась на бок, подперла щёку рукой. В темноте я видела только блеск её глаз и смутный очерк улыбки. Я так рада, что я здесь. Я так ждала. Ты даже не представляешь. И тут я сделала то, о чём думала всю весну, все эти бессонные ночи, когда перечитывала её письма. Я протянула руку и коснулась её лица. Провела пальцем по щеке, по скуле, остановилась у уголка губ. Она не отшатнулась. Не засмеялась. Не сказала "что ты делаешь". Она просто прикрыла глаза и вздохнула так, будто ждала этого прикосновения всю жизнь. - Лизавета… - выдохнула она. И я поцеловала её. Позавчера вечером я видела белого коня. Он стоял на самой опушке, там, где лес редеет и начинается высокотравье. Солнце уже садилось, и он будто светился изнутри: грива, хвост, даже копыта, казалось, отливали золотом. Он стоял неподвижно, только уши поворачивал то в одну сторону, то в другую, слушал, как лес засыпает. Я замерла на балконе, боялась дышать. Стояла, пока не начало темнеть, пока он не повернул голову в мою сторону. С такого расстояния я не могла видеть его глаз, но чувствовала что смотрит. Прямо на меня, на этот дом, на кружевную штору, которая трепетала от вечернего ветерка. Потом он ушёл. Просто шагнул обратно в лес и растворился между стволами, как будто его и не было. Только трава на опушке ещё долго колыхалась там, где он прошёл. Утром я вышла на луг. Роса вымочила подол по колено, но я всё шла и шла к тому месту. Трава там была примята значит, не приснилось. И среди этих примятых стеблей я нашла цветы. Те, что потом собрала в букет, который теперь стоит на тумбочке у кровати. Ромашки, колокольчики, несколько веток иван-чая. Он уже отцветает, но всё ещё держится. Днём мы ходили на луг собирать травы для мыла. Кира хохотала как сумасшедшая, когда я показывала, какие цветы можно рвать, а какие нет. Она путала ромашку с поповником, срывала какие-то жёлтые одуванчики, хотя они уже отцвели и стали пушистыми шарами, и дула на них, и пух летел в меня, оседал в волосах. - Ты мне всю голову задуешь! - кричала я. - Это чтобы ты была пушистая! Мыло здесь - отдельная история. Не потому, что я мыловар, а потому, что травы растут прямо под окнами. Мята, мелисса, зверобой, душица, чабрец. Всё это можно сорвать, высушить, настоять на масле, а потом, когда булькает в кастрюльке мыльная основа, добавить туда горсть этой летней силы. Недавно варила ромашковое. Цветы собирала там же, на лугу, где утром стоял конь. Сушила их на подоконнике три дня, и всё это время в комнате пахло так, будто я принесла с собой кусочек поля и поселила его дома. Мыло получается желтоватым, с вкраплениями лепестков. Режу его на куски, заворачиваю в крафтовую бумагу, перевязываю бечёвкой. На бумаге можно написать что-нибудь "с любовью", "с луга", "утреннее". Иногда дарю тем, кто заходит. Иногда оставляю себе, чтобы зимой, когда за окнами будет снег и серое небо, закрыть глаза и вдохнуть и снова оказаться здесь, в этом июле, на этом балконе, с видом на лес. К вечеру печём печенье. Рецепт простой до неприличия: масло, мука, сахар, яйца и что-то ещё, что делает его именно нашим. Я кладу цедру лимона, если есть, или ваниль, или те же травы. Измельчённую сухую мяту, например. Получается зелёное в крапинку и пахнет так, что сбегаются все окрестные шмели. Они стучатся в стекло, думая, что цветы зацвели не вовремя, и я открываю балконную дверь, чтобы они поняли свою ошибку и улетели обратно в лес. - Ты такая домашняя, - сказала она - Такая... настоящая. А ты такая невозможная, - ответила я - Сидишь тут, в моём доме, на моём подоконнике, и я до сих пор не верю, что это правда. Печенье остывает на подоконнике. Я сижу рядом с книгой, но не читаю, просто держу её на коленях, провожу пальцем по корешку, по тиснению. Книги здесь старые, некоторые ещё бабушкины. С потёртыми углами, с пожелтевшими страницами, с карандашными пометками на полях: "как красиво", "вспомни это", "прочитать ещё раз зимой". Я люблю эти пометки больше самих текстов. Чужие мысли о чужих мыслях. Потом пили чай на балкончике. Я поставила столик, разложила печенье на тарелке, заварила мяту с мелиссой. Кира сидела напротив, и ветер трепал её волосы, и она щурилась от солнца, и я думала: "Господи, как же я люблю. Как сильно, как глубоко, как до дна." Травы для чая я тоже собирала сама: листья смородины, малины, несколько веточек мяты, цвет липы. Он пахнет детством, бабушкиным домом, тем временем, когда всё было просто и понятно. Вечером, когда солнце уходит за лес и комната наполняется синим светом, мы выходим на лужок и смотрим в небо. - Лиза, - сказала вдруг Кира серьёзно - А что мы будем делать? Ну... потом. Осенью. Зимой. Я повернула голову, посмотрела на неё. Она лежала на спине, глядя в небо, и в глазах её была тревога. - Не знаю, - ответила я честно - Я не думала. - Я боюсь. Боюсь, что это кончится. Что придётся вернуться в город, в эту суету, в эти правила. Боюсь, что там мы не сможем... вот так. Я села, обхватила колени руками. Смотреть в небо расхотелось. - А давай не думать? - предложила я. - Давай просто быть здесь. Сейчас. Пока есть это лето, этот дом, этот луг. Осень подумает об осени сама. Она тоже села, посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула. Лес сейчас тёмный, почти чёрный, но не страшный. Он молчит, только изредка крикнет птица или хрустнет ветка, кто-то там ходит, живёт своей лесной жизнью. В комнате горела только свеча на тумбочке. Букет полевых цветов пах на всю комнату, но к нему примешивался запах мыла, которым мы обе пропахли, и ещё чуть-чуть ванили от печенья, которое мы так и не доели. Мы легли на ту самую небольшую двуспальную кровать, укрылись белой простынёй. Кира прижалась ко мне, положила голову на грудь. - Расскажи что-нибудь, -попросила она - Чтобы я заснула. - Что рассказать? - Всё. Как ты будешь жить дальше. Мы будем вместе? Я гладила её по голове, перебирала тёмные пряди, пахнущие дымом от ненавистных мне сигарет и мятой. - Мы будем вместе, - сказала я - Я не знаю как, но мы будем. Я придумаю. Мы придумаем. - Обещаешь? - Обещаю. Она вздохнула, успокоилась, прикрыла глаза. Я смотрела на неё, на кружевную штору, колышущуюся от ночного ветра, на букет у кровати, на книги на полу и думала, что вот оно. Вот то самое счастье, о котором пишут в романах. Оказывается, оно бывает и у таких, как мы. Поселение вдали зажигает огни. Сначала один, потом второй, потом цепочка. Фонари на улице, окна в домах. Они там ужинают, смотрят телевизор, говорят о чём-то своём. А я здесь мы смотрим на них, на эти далёкие огоньки, и думаем, что, наверное, кто-то из них тоже смотрит сейчас в сторону леса, видит наш огонёк и думает: кто там живёт? Что за люди? Счастливы ли они? Счастливы. Счастлива когда вхожу обратно в комнату, когда задвигаю кружевную штору и ложусь на белую простыню, вдыхая запах полевых цветов из букета, мне хорошо. Просто, тихо, глубоко хорошо. Будто я не в доме, будто я в самом сердце этого лета, и оно не кончится никогда. Счастлива, когда Киру обнимаю, когда запах волос ее вдыхаю, такой же цветочный как и все вокруг. Тогда то я и понимаю, что даже когда зима наступит, рядом со мной будет мое самое теплое и нежное лето.
Примечания:
У меня кстати есть тгк: https://t.me/aliaskacom
