Все будет хорошо

Я ненавижу ночь, потому что в это время я чертовски боюсь остаться одна. Сколько бы писатели ни пытались романтизировать время, когда солнце садится за горизонт, покидая человеческий взор, я ненавижу… Ещё одно бессмысленное утро. Чувствую, как тело ломит от боли после тяжёлого дня, но времени, чтобы жалеть себя, нет. Уже полвосьмого. На ходу натягиваю рваные колготки, включая утюг. Плевать — под юбкой всё равно не заметно. Одевшись, быстро, натренированными движениями заплетаю две привычные косички, которые надоели настолько, что я уже избегаю отражения в зеркале. Как же мне все надоело. Выпускной класс. Паранойя по поводу проходных баллов стала серьёзной. Абсолютно все на нервах, рутина поглощает, а незнание следующих шагов истощает. Кем же мне быть, что выбрать и как смириться с тем, что мои друзья улетают в соседние штаты? Ожидая, пока закипит чайник на кухне, на автомате захожу в соцсети, как истинный фанатик, проверяю чужие странички. К своему счастью, замечаю общую фотографию одноклассницы с её друзьями и узнаю там мохнатый силуэт с светло-карими глазами. На снимке меня нет. Скоро наши пути совсем разойдутся и мы не сядем в одном классе, выслушивая нотации учителей, а я так и не успела сделать первый шаг. На душе становится паршиво. Зависть к тем девкам? Убейте, нет. Обида на свою нерешительность? Возможно. Сэм Винчестер всегда выделялся из толпы, и если не способностями к знаниям, которые у него имелись, то хотя бы ростом. Вздернутый нос, ореховые глаза и тонкие губы слегка изогнутые в милой полуулыбке. Он был младшим братом красавчика школы, но отличался довольно спокойным характером. Рассудительный и не лезет с вопросами, выбирая узкий круг общения. Просто загадка. Или скорее единственное, что поднимает настроение в упадок духа. Уже не знаю, что движет мной, когда я в автобусе пробираюсь в гущу толпы и крепко держусь за поручень. При каждой остановке пассажиров знатно трясёт, и я мечтательно воображаю, как вылетаю через окно на дорогу. Быть может, тогда что-либо изменится, быть может, дыра в груди уменьшится или перерастёт во что-то большее? — Выходим, — бросает мне подруга, и я понимаю, что не в силах пошевелиться. Только моргаю редко и резво, пока горечь подкатывает к горлу. По-хорошему нужно последовать за ней, выйти из долбанного оцепенения и дружно топать через пешеходный переход в школу. А мне так хочется стоять и оттягивать момент. Момент, когда время для меня остановилось, и язва в желудке прекратила давить на моё существование. Я больше не знаю, что делать, и этот факт с каждым новым вздохом, с каждым новым шагом закапывает меня заживо. Я чувствую, как по колено в земле, как холодная почва окутала мои ноги, как постепенно всё моё тело безоговорочно оседает. Мне страшно, потому что я не знаю: хочу ли выкарабкаться или страдать. Наружу рвётся ядовитый дым из выхлопной трубы, двери автобуса автоматически прикрылись — я опоздала. Автобус возобновил движение. С окна наблюдаю недоуменное выражение лица подруги с примесью недовольства, она что-то яро бормочет себе под нос. Прости, дорогая, но мне не до тебя. Высаживаюсь на противоположной дороге, и в полном одиночестве добираюсь до ворот школы. Холодными руками стягиваю наушник с уха и по собственному невежеству роняю на грязный мокрый асфальт. Резко останавливаюсь и присаживаюсь, отчего кто-то сзади спотыкается об меня. Чёрт бы вас всех побрал. Но, к удивлению, этот кто-то сумел ретироваться и не свалиться на меня с размаху. А жаль… — Астрид? — слышу знакомый мужской голос с нотками смеха, подбирая гаджет, и недовольно морщусь, — Ты в порядке? Складки на лбу разгладились, словно по нему прошлись утюгом. Я встаю и оборачиваюсь к первому человеку, который удосужился спросить о моём состоянии. Это он. Сэм Винчестер. Красавчик школы, младший брат Дина Винчестера — звезды школьной футбольной команды. Иронично, что это был загадочный одноклассник, с которым я даже не здороваюсь. Не в силах что-либо произнести, я пялюсь ему в светло-карие омуты, в надежде отыскать убежище и укрыться в них. Дура. Сейчас он пошлёт тебя куда подальше и, оттолкнув, пройдёт мимо. А мне… а мне неожиданно так понравилось смотреть в его глаза… — Мы опаздываем, — как бы невзначай напомнил Сэм, изучая меня, и я просто судорожно выдохнула, понимая, что откровенно пялюсь на него. Не могу оторвать глаз, а может нарочно, чтобы не видеть кирпичную кладку проклятой школы. Он сказал «мы», и эта мысль обрушилась на меня как глыба. — Нет. — Что? — его брови всплыли вверх в знак вопроса, а рот приоткрылся, обнажив ряд белоснежных нижних зубов. — Ты спросил, хорошо ли всё со мной, и я ответила: «Нет», — я выпрямилась, как будто это поможет отгородить его от вида школы, как будто он сможет забыть, что дают оплеухи за опоздание, как будто ему не всё равно на меня, как будто он поговорит со мной… И всё же, пожалуйста, задержись чуток. Сэм пристально рассматривает моё лицо, пытаясь прочесть бог знает что. Он всегда так делает, всегда изучает и делает выводы. Спроси он — я отвечу ему на любой вопрос, но кажется, я уловила в его глазах… жалость, сочувствие, понимание? Что это, чёрт возьми?! — Все будет хорошо. Он сказал это с такой интонацией и взглядом, будто понимал, какого это — увязнуть в собственных переживаниях и бессилии. Сказал будто сам это испытал однажды. Рана на мгновение прекратила ныть. Дурацкий! Дурацкий Сэм увидел меня насквозь. Губа предательски дрогнула, я с ненавистью к себе закусываю её. Правильно говорят, мы становимся теми, кого презираем. Неужели я превратилась в высокочку, которая расплачется перед объектом симпатии. Да будет так! Пусть будет так! Пока Сэм не отводит от меня взгляд, я готова наплевать на нарушение собственных принципов и ломаться. Долго, болезненно и постыдно. Дыра не затягивается простым путём, может… он её заполнит? — Мы опаздаем, — перефразировав свои слова, Сэм твёрдым, уверенным голосом глубоко вздохнул и вдруг затаил дыхание, словно собираясь духом перед чем-то рискованным. Прежде чем я успела сообразить, что бы ему ответить, он притягивает меня к себе за плечи и крепко обнимает. Я покорно утыкаюсь носом ему в грудь и чувствую, как дрожь сотрясает меня. При всём желании я не могу ничего вымолвить. Я просто чувствую, как болезненно сворачивается бездонная дыра в груди, и я словно беспомощная рыба, ловлю ртом воздух. Сэм почему-то не отпускает, позволяет дрожать, реветь и истерить, и почему-то я боюсь, что он отступит, если я ничего не скажу. Если не покажу, как благодарна его тёплым, спасительным объятиям, к которым я откровенно изголодалась. Но на моё мелкое движение руки он вжимает меня к себе ещё сильнее за плечи. — Пожалуйста… — глупо шепчу я, со свисающими от неловкости руками, которыми не рискнула дотронуться до его спины. Я даже сама не знаю, чего у него прошу. — Все будет хорошо, — монотонно напоминает он, и кажется… Кажется, дыра уже свернулась до невероятных, до немыслимых масштабов, о которых я могла только мечтать. Она затягивается медленно и мучительно, через боль и содрогания в теле, но затягивается. Сэм! — Все будет хорошо, я обещаю. — Звучит тихий бас прямо в уши. Я верю. Я тебе верю.