Safe inside you

Идеальный Сингапур. Ночной автодром, освещённый искусственным светом, – это сцена, где свет и тень, скорость и ожидание, технологии и человеческий дух сливаются в единое, незабываемое представление. Это мир, где ночь не означает конец, а лишь начало нового, захватывающего действа. Это была его идеальная гонка. Все недоразумения остались позади, начиная со второй позиции, и далее по списку. Всё не имело значение, лишь его, Джорджа Рассела, триумф, его вечер. И его ночь. Он был готов забрать свой главный приз. Желанную награду, при мысли о которой жар предвкушения охватывал с новой силой, заставляя кровь буквально закипать в духоте сингапурского уик-энда. Желанный приз пожал руку и толкнул плечом, поздравляя с победой, задевая острым ремешком от системы безопасности Hans, чувствительно царапая шею, быстро отстранился, сверкнув тёмными глазами из-под шлема и отвлёкся на кого-то другого, не дав в полной мере насладиться его эмоциями и адреналином. Подиум, шампанское, всеобщее ликование, душ, и закрытый ночной клуб для празднования победы. Его победы. Джордж Рассел наблюдал за своим главным призом, предвкушая обладание им, растягивая удовольствие, позволяя себя дразнить. Никто не помешает взять его этой ночью, такого притягательного, с влажными кудрями на висках и затылке. Он был живым огнём в кругу товарищей: рассказывал что-то с жаром, подкрепляя слова энергичными жестами крепких рук. Слушал, почти интимно склоняясь к собеседникам, ловя каждое слово. Время от времени бросал короткие взгляды в сторону Джорджа, а потом прятал глаза. Но в одно мгновение всё изменилось. Яркий свет вспыхнувшего экрана телефона озарил его лицо, выхватил из полумрака ночного клуба его улыбку и тёплый взгляд. Он быстро обернулся, коротко прощаясь со всеми, и исчез. Рассел потерял свой приз. Он проворно ускользнул из рук, оставив в душе ярость. Джордж двинулся следом, одержимый желанием, он жаждал обладать им, ощутить как пальцы сомкнутся на запястьях и шее, как влага кудрей коснется кожи, а губы найдут желанный вкус. Антонелли поспешно вышел из клуба и нырнул в ожидавший его автомобиль. В полумраке салона его руки тут же нашли Макса, обнимая, а губы слились в поцелуе. Чёртов Ферстаппен! Это было хуже, чем обгон на последнем круге гонки.

***

Было что-то особенное в том, чтобы просто наблюдать за ним, не нарушая его пространства, просто впитывать его энергию, замечать мелкие детали. Запоминать как меняется его выражение лица в зависимости от настроения, как розовеют скулы от чего-то приятного в разговоре или тень раздражения пролетает по глазам и упрямому подбородку. Шарль никогда не устанет смотреть на него. Дерзкий, непостижимый, удивительный и совершенно невероятный. И он стоял в центре внимания журналистов, которые окружили его плотным кольцом, записывая каждое слово чемпиона, вслушиваясь в намёки, интонацию голоса, выискивая сенсацию. Вспышки камер отражались в его глазах. Он нетерпеливо, как будто мысленно был уже в другом месте, отвечал на вопросы, иногда даже шутил и улыбался, щурясь от яркого солнца. Шарль стоял на балконе, глядя вниз на Ферстаппена в пёстрой толпе прессы. – Что, не по зубам кусок? – послышался раздражающий британский акцент Рассела откуда-то сбоку. – Пошёл ты. Своим не подавись, – без злобы ответил Шарль, не отрывая взгляда от Макса, что-то сосредоточенно объяснявшему журналисту. Джордж прислонился локтями к перилам балкона, без особого интереса разглядывая происходящее. – Поверить не могу, что Шарль Леклер не может взять то, что хочет, – заулыбался Рассел, отворачиваясь и расслабленно располагаясь у перил, совсем теряя интерес к происходящему внизу. – Ты же можешь уговорить даже святого переспать с тобой, – засмеялся Рассел, встречаясь с предупреждающим взглядом Шарля. – Но не этого, – тихо проговорил он. – И всё-таки я верю в тебя. Могу дать бесплатный совет. Просто будь собой, прояви настойчивость и не усложняй. Безусловно, в печальном образе ты невероятно хорош собой и драма тебе к лицу, но этим, я так понимаю, ты ничего не добился. Ему, – он кивнул головой в сторону Макса, и продолжил уже серьёзно, – сейчас не это нужно. Ему сейчас нужны помощь и хороший секс. Вот и окажи завтра услугу своему старому другу. Навяжи борьбу Норрису и придержи резвого джентльмена, покатай за собой, дай другу оторваться. Ну а дальше ты знаешь, что делать, – улыбаясь, предложил Джордж, снова поворачиваясь к толпе под ногами, замечая невысокую, угловатую фигуру своего напарника Антонелли, который остановился в ожидании, глядя на Ферстаппена. Короткий взгляд и Макс выхватил из толпы своего пресс-секретаря и чуть повёл головой, призывая к действию. Цепкий и напористый менеджер вступил в толпу журналистов, переключая всё внимание на себя, освобождая Макса от пристального внимания папарацци. С виду обычное приветственное рукопожатие, но Макс чуть дольше сжимал руку Кими, от чего тот мгновенно разгорелся ярким волнением и неумело пытался его скрыть за болтовнёй, пряча улыбку. – Чего ради ты так распинаешься со своими советами? – спросил Шарль, наблюдая за развивающимися событиями. Джордж изменился в лице, замечая, как Ферстаппен что-то сказал Кими, чуть наклоняясь к нему, и они скрылись из поля зрения. – Ради себя, разумеется. Он мне мешает получить то, что хочу я, – холодно улыбнулся он. – Думаю, ты уже всё понял. И знаешь, что я не забываю оказанной мне поддержки. В частном порядке или на трассе я смогу выразить свою признательность. От его холодных глаз становилось не по себе и Шарль стал рассматривать толпу репортёров и фотографов, чувствуя пристальный взгляд Джорджа. – Ты интересуешься мальчишкой для всех или чисто для себя? Мне кажется, он не любитель изысков, – поинтересовался Шарль, с нехорошим предчувствием. – О, мой интерес сугубо личный. Честное слово, – улыбнулся Рассел, но улыбка не коснулась его глаз, и Шарль не смог понять, говорит ли он правду. Леклер задумался. Их отношения с Максом так до конца и не прояснились. История из прошлого, которая до сих пор не давала Шарлю покоя, постоянно напоминала о себе, преследуя как тень. Он совершил тогда ошибку, необдуманную, но она имела последствия. И оставаясь наедине с собой, часто вспоминал об этом. Несколько лет назад. Предложение Рассела, стать звездой вечеринки, а проще говоря и называя вещи своими именами, принять участие в групповухе, которой он славился в определённых кругах, было очень заманчивым и щекотало нервы. Шарлю льстило внимание его компании, восхищение, лёгкий флирт и их напряжённое ожидание его решения. Щелчком пальцев Шарль мог мгновенно поставить их на колени или, по своему желанию, отказать, наблюдая их разочарование. Эта власть опьяняла и заводила молодого Леклера. А ещё он был зол на Макса, ведь тот не воспринял всерьез его юношеские признания. Для Макса же существовал только один мир – мир гонок. Он грезил ими, жил ими, и вся его сущность принадлежала им безраздельно. И предложение Шарль принял, выдвинув ряд правил в этой игре. Осознание произошедшего нахлынуло чуть позже и внезапно. Стыд и горькое понимание того, какую репутацию он только что себе создал, как низко пал в собственных глазах – всё это обрушилось на него тяжёлым грузом. Сердце бешено колотилось, не давая успокоиться, и он не сразу услышал настойчивый стук в дверь его номера. – Ты в порядке? Что случилось? – спросил Макс Ферстаппен и, видя, что Шарль, дрожа, оседает на пол, подхватил его. – Позвать врача? – Нет, мне не нужен врач. Мне нужен был ты. Один. Макс, прости меня! Я не... Что он хотел сказать тогда? Не хотел этого? Нет, это было бы ложью. Он хотел. И он это сделал. Но почему же тогда возникло это чувство стыда перед таким не по годам взрослым, самостоятельным и безупречным Ферстаппеном? Но он не осудил, не бросил, а просто принял и обнимал так нежно и бережно, что становилось только хуже. Шептал слова утешения, почему-то просил прощения и целовал слёзы, тепло прижимая к себе свернувшегося калачиком на кровати Шарля. А утром ушёл, заботливо укрыв его одеялом. И никогда больше не говорил об этом. И выстроил стену между ними из спокойной теплоты, и чего-то ещё, чего Шарль не понимал.

***

Гаснут стартовые огни и в душе Шарля разгорается пламя. Не просто искра, а настоящий пожар, который сожрал все сомнения и страхи. Это дерзко, на грани фола, и адреналин пульсирует в венах, кровь стучит в висках, руки болят от напряжения и борьбы с собой, с машиной, с Норрисом, который яркой молнией мечется позади, ищет и ждёт малейшей ошибки, одного неверного движения, чтобы нанести идеальный удар. А после подиума, шампанского и, казалось, бесконечной пресс-конференции, поздравлений, душа и напряжённого ожидания тишины паддока, Шарль вышел из моторхоума Ferrari. – Здравствуй, Молли, – поприветствовал он девушку из персонала Red Bull, нагружённую бумагами. – Тебе помочь? – улыбнулся Шарль. – Ну что ты, нет, я сама, – затрепетала ресницами очарованная девушка, роняя бумаги. – Макс там, у себя, – заторопилась по делам Молли. Шарль не стал стучать, а сразу вошёл. Звук душа, раскиданная на полу одежда и без умолку звонящий телефон встретили его в комнате Ферстаппена. – Чёрт, ты напугал меня, – вздрогнул Макс, выходя из ванной комнаты, застёгивая ширинку джинс. – Чего хотел? – Пришёл поздравить победителя, – протянул Шарль, отмечая, что он чудовищно хорош в джинсах с голым торсом и босым. – Поздравляю. – Спасибо, – рассеянно ответил он, печатая сообщение в телефоне. – Но не стоило так рисковать, – продолжил он, читая ответ. Его взгляд потеплел, и он улыбнулся сообщению. – Я бы справился сам, – откладывая телефон, сказал он. – Извини, я тороплюсь. – Неужели, – ядовито скривился Шарль, совершенно не ожидав такого деловито-отстранённого приёма. – Ты даже помощь не можешь от меня принять? Брезгуешь? – вспылил Леклер, подходя почти вплотную к нему. – Как тогда? Взгляд Макса дрогнул, и он задержал дыхание, словно от удара. – Зачем ты... Это не так, Шарль, и ты знаешь это, – он посмотрел в зеленые глаза, выдыхая. – Тогда что? Что бы я ни делал, всегда это покровительское, дежурное отношение. Почему? – Шарль понимал, что сорвался, что не стоит сейчас так говорить, но он чувствовал, что это единственное, что осталось сделать, чтобы обратить на себя внимание. Макс долго подыскивал слова и как будто вновь вернулся в тот день. – Шарль, я... очень сожалею и до сих пор чувствую виновным себя. Я не смог защитить тебя, оттолкнул так самоуверенно и грубо. Прости, – он поднял полные боли глаза, вглядываясь в совершенно растерянного Шарля. Прости? Он винит себя? Так вот что это? Невероятно! – Что ты такое говоришь? Я думал, тебе противно даже разговаривать со мной, после того, что я сделал... Шарль потянулся к нему всем телом, не в силах остановиться. И это чувство было не похоже ни на что, что он испытывал раньше, с кем-то другим. Это было искренне, до головокружения желанно, и это единственное правильное, что он делал в своей жизни. Не гонки, стратегии, контракты, а одно это движение, сейчас. И Макс сдался, сминая в объятиях Шарля, как будто долго подавлял это стремление и, наконец, позволил себе проявить его. Их губы встретились, впервые за столько лет они чувствовали друг друга. И время перестало существовать, покорно возвращая им потерянные мгновения. Близость, прерывистое дыхание, нетерпеливые, чувствительные прикосновения, всё смешалось в один момент. Жадные поцелуи выходили из-под контроля и Шарль потянул и толкнул Макса на диван, желая его немедленно и везде в своём теле. Целуя любимые, податливые губы, Шарль сел сверху, прижимаясь к его паху, и ликовал как никогда в жизни, ощущая ответную твердость его члена сквозь плотную джинсу. Так долгожданно и недоступно, что пошло оно всё к чёрту и качнул бёдрами, дразня и распаляя. Несдержанный стон Макса мурашками прошёлся по коже, и он потянулся к одежде Шарля, торопливо снимая всё, что мешало почувствовать его, целовал обнажённые плечи, шею, всё, что попадалось под неутолимые губы. Избавившись от одежды, они изучали друг друга, увлечённо и осторожно касаясь. Шарль таял от его ласк и тянулся за поцелуями, срывая вздохи удовольствия и подставлялся под горячие ладони Макса, которые становились более настойчивыми. Преград больше не существовало. Шарль выдохнул в губы Макса и в несколько движений опустился на смазанный слюной возбуждённый член, с восторгом принимая его нетерпение и подчиняясь сокрушительной страсти. Медленные и осторожные движения уступили место стремительным и отрывистым. – Шарль... Я скоро... – успел простонать Макс. – В меня, – выдохнул Шарль, глядя в глаза, полностью отдаваясь его силе. И это было последнее. Он крепко сжал бёдра Леклера и вошёл в него, несдержанно, отчаянно глубоко, и волна спазмов накрыла его. Шарль чувствовал внутреннюю пульсацию, его напряжение и упоённый стон, склоняясь ему на грудь.

***

Единственное, чего в данный момент желал Джордж, — это уйти в столетний сон. Гонка обернулась кошмаром. Его жаждали уничтожить все: собственная машина, безжалостная трасса, соперники и, разумеется, бездушное начальство. Процесс уничтожения растянулся на два часа, методичный и изощрённый. Разбор полётов превратился в бесконечную пытку, и накопившаяся за день усталость давала о себе знать ноющей болью в пояснице и шее. Но это, казалось, никого не трогало. Боссы, восседая в своих креслах, не собирались прерывать свои монологи о значимости каждого гран-при, о позициях в турнирной таблице, о стартовых порядках – словно он сам не был в курсе. Кими отпустили быстро, отечески потрепав по кудрявой макушке, образно, конечно, насмотревшись в его прекрасные и уставшие очи, похвалили за результат. И с удвоенным рвением переключились на Джорджа. Представитель какого-то спонсора, а по совместительству любитель высоких блондинов, Рассел его узнал, он частенько заглядывал на их «особые мероприятия», был неутомим в своём недовольстве и больше всех распинался. Джордж, несмотря на ноющую спину, держался прямо, улыбаясь своей фирменной улыбкой и мысленно прикидывал, где сейчас Антонелли. Джордж видел беззвучно мерцающий экран его телефона, который тот зажимал между колен под столом во время разборок. Звонивший был настойчив. Кими наивно хлопал ресницами, устало улыбался и кивал, явно мечтая послать всех к чёрту и ответить. И вот, наконец, экзекуция, образная, конечно, хотя, по ощущениям Джорджа, вполне себе самая что ни на есть настоящая, завершилась и он вышел на свежий воздух. Дождь брызнул в лицо свободой и спасительной прохладой, немного взбодрив и придав силы для финишного рывка до дорогого, но не уютного номера гостиницы. Лифт остановился на его этаже, и, выйдя, он увидел у двери номера смутный, тёмный силуэт. Подойдя ближе, он узнал в нём Кими. Тот сидел на полу, сгорбившись, уткнувшись лбом в колени, и лишь услышав приближающиеся шаги, поднял голову. Джордж распахнул дверь, без единого слова подхватил его и буквально втолкнул внутрь. Вид гостя вызывал ряд вопросов, которые он оставил на потом и направился к бару. Налил в хрустальные стаканы две щедрые порции коньяка, свою сразу выпил, а вторую протянул Антонелли, который за это время не двинулся с места. – Пей, – вручая бокал, осмотрел его на предмет нападения и иных признаков странного состояния. Кими глотнул и чертыхнулся, морщась и задыхаясь от крепости напитка. Джордж ждал, пристально изучая выражение лица и дождавшись улучшения, немного расслабился – физических травм явно не наблюдалось. – Что случилось? – спросил он, подходя ближе. – Я видел Макса с Шарлем. И они... – выдохнул он, выразительно глянув на него, и поджал губы, не зная как продолжить. Значит, Леклер всё-таки добился своего. – Трахались, – продолжил за него Рассел. – Да. Ореол святости, окружавший Ферстаппена, померк, обнажив в нём обычного человека, которому не чужды мирские искушения. Этого и хотел Рассел. Это простое «да» казалось непостижимым для Кими, но оно, словно наливаясь силой, росло с каждой секундой, обрушиваясь на него всей своей неоспоримой реальностью. В поисках тепла и убежища, Кими прижался к Джорджу, уткнувшись в его грудь. Мелкая дрожь пробегала по его телу, и он отчаянно нуждался в тишине, чтобы справиться с нахлынувшим осознанием. Джордж сжал его в объятиях, прикасаясь щекой ко влажному капюшону толстовки на голове и в этот момент Кими поднял лицо. Запах коньяка и дождя. – Присядь, я принесу плед, – произнёс он, направляя Кими к дивану. Джордж стянул с него толстовку, укутав в плед, и оставил на диване погружённого в свою скорбную тишину. Он уснул, свернувшись тугим калачиком в коконе из мягкого пледа. Наверняка, завтра будут ныть ноги или болеть шея от неудобной позы, но будить его не хотелось. Спутанные узоры тёмных кудрей рассыпались по диванной подушке, нежная щека отражала свет настольной лампы, а худые колени зажимали ладони – должно быть, горячие. Отчаянно хотелось коснуться его рук, зацеловать губы, пахнущие коньяком и дождём. Такого податливого, пьяного, сонного, одинокого. И Джордж не выдержал. Не смог. Не хотел. Пальцы коснулись тёплой щеки, чуть тронули губы, переместились на беззащитную шею, где чувствовалось мерное биение жизни. – Джордж... – встрепенулся он и сел, перехватил его руку и потянул, склоняя Рассела к своим ногам, не понимая, что играет с огнём. Его губы бесстыдно впились сокрушительным поцелуем, подчиняя и уничтожая остатки самообладания Джорджа. – Остановись. Прошу, остановись, потому что я не могу, – прерывисто шептал Рассел, но целовал в ответ, упиваясь им. – Потому что люблю тебя, но сейчас не время. Потому что ты мне нужен весь, без этой своей мести, без мыслей о нём. Весь без остатка. Только мой.

***

Утро вошло в комнату серым светом, как будто само небо разделяло его тяжесть. Горечь вчерашних событий не отпускала. Внутри Кими разливалась пустота. Тот, кому он доверял и восхищался, для кого открыл сердце, оказался лишь холодной тенью лжи. Торопливо одеваясь во всё ещё влажную одежду, разбросанную по полу спальни Джорджа, он вспомнил его слова. Ещё одна вещь, которая не укладывалась в голове. Он был поражён и одновременно смущён. Тот, кого всегда считал человеком, желающим лишь мимолётной близости, не воспользовался его слабостью, и как он горячо шептал и просил остановиться, когда шальная мысль, отомстить Максу, накрыла его с головой. Это ломало все прежние представления о Джордже и в душе Кими зародилась робкая надежда, что за поверхностью легкомыслия скрывается нечто большее. И его неожиданное признание тронуло и согрело сердце Кими. Ему нужно было уйти, уехать от всего, чтобы разобраться в себе, понять, что он действительно хочет, и что на самом деле значит для него эта новая правда.