Counting sheep

             Резкий, рваный вдох — и мир обрывается.              Уилл распахивает глаза в непроглядную чернильную темень, и это не пробуждение, это падение. Тело рефлекторно вжимается в матрас, будто пытаясь провалиться сквозь него, стать его частью, исчезнуть. Пальцы до хруста в костяшках впиваются в простыни, комкая влажную ткань. Глаза, беспомощные и дикие, мечутся под веками, силясь поймать хоть отблеск, хоть силуэт, но мрак плотный, как вата, съедает всё — каждый луч, каждую надежду. Это безнадёжно.              Внутри — зверь. Тревога не просто живёт в нём, она пожирает его заживо, рвёт на клочья острыми, как осколки стекла, когтями. Сердце больше не стучит — оно несётся в галоп, отдаваясь болезненным звоном в висках и ушах, заглушая весь мир. Дыхание — рваные, слишком частые всхлипы. Воздух застревает в глотке колючей проволокой. Ещё мгновение — и лёгкие просто схлопнутся, отказываясь работать. Комната начинает жить своей жуткой жизнью: стены то раздвигаются в бесконечность, то сжимаются, грозясь раздавить. Он словно Алиса, провалившаяся в кроличью нору, только вокруг не чудеса, а сплошной кошмар. Не хватает только навязчивого тиканья часов над ухом да оскала Чеширского кота в изголовье. И, конечно, Болванщика — того самого Шляпника, что, казалось, всё это время методично, без передышки, вливал ему в глотку кипяток из своего чайничка, пока тот не начал захлебываться.              С огромным трудом, словно ворочая многотонные глыбы, Уилл заставляет себя отлепиться от матраса. Тот противно сырой, насквозь пропитанный липким, холодным потом. Одежда прилипла к телу мертвой хваткой. Горло же, вопреки этой мнимой влаге, сухое, как наждачная бумага. Губы потрескались в кровь, и кажется, что следующий вдох превратит их в пересохшую соломинку, которая рассыплется в труху от малейшего дуновения.              Ему удаётся перевалиться на бок, опереться на ватные, дрожащие локти. Голова болтается на плечах, будто чужая, еле удерживаемая тонкой ниточкой. Волосы, слипшиеся от пота, тяжёлыми прядями приклеились ко лбу и вискам. Другие, мокрые и безжизненные, свисают сосульками в январскую стужу. Ещё чуть-чуть — и они обломятся, упадут на подушку и разобьются вдребезги, как тонкое стекло, впиваясь осколками в кожу.              Этот горький букет чувств — терпкий, удушливый, выворачивающий наизнанку — Уилл знает слишком хорошо. Он сбился со счёта, сколько раз это повторялось. Сотый? Тысячный? С тех пор, как в двенадцать лет он вернулся с Изнанки, прошло четыре года. Четыре года борьбы с кошмарами, которые никто, кроме него, не видел, вроде. Раньше рядом всегда была мама. Она приходила на крик, обнимала, поила ромашковым чаем и сидела рядом, пока сон не забирал его. Иногда присоединялся Джонатан. Но сейчас он научился справляться сам. Молча. Не тревожа никого.              Но были ночи, когда всё в доме переворачивалось вверх дном. Самый страшный кошмар и приступ случился 3 года назад. Тогда Векна, эта тварь из плоти и щупалец, понял, что простыми погонями по пещерам Изнанки мальчика уже не напугать. Он пошёл дальше. Он показал Уиллу его семью. Мертвую. Не просто бездыханную, лежащую глубоко под надгробными серыми плитами, а изуродованную до неузнаваемости: с вырезанными кусками тел, с застывшим на лицах предсмертным ужасом, вскрытую, как бракованные куклы. Уилл проснулся с криком, который, казалось, расколол ночь и луну пополам. Он не воспринимал ни маму, ни брата, которые крутились вокруг него. Он видел их, только мёртвых. Он забился в угол кровати, рыча и отбиваясь от родных, приняв их за чудовищ. Даже Хоппер, примчавшийся на внезапный ночной звонок в дом Байерсов, только развёл руками, пытаясь успокаивать напуганную до чёртиков мать. Джонатан включал даже любимую братом песню — ту самую «Should I Stay or Should I Go», надеясь вернуть младшего в реальность. Но вышло только хуже. Эта мелодия теперь звучала для него не гимном надежды, а похоронным маршем по собственному украденному детству. Она въелась в память вместе с запахом сырости и страха Изнанки, став колыбельной смерти.              Никто тогда из присутствующих в доме Байерсов, кроме самого Уилла, не знал, что на полке, среди книг и старых комиксов, тихо шипела помехами рация. Та самая, по которой они с Майком когда-то договорились быть на одной волне всегда, когда оба ложились спать. Майк настоял. Он узнал про видения, про Векну, про то, как тот продолжает терзать ни в чём не повинного парня, обычного, мать его, ребёнка, превращая его ночи в ад. Уилл был против сначала, категорически. Ему было невыносимо стыдно. Он не хотел, чтобы друг слышал его слабость, чтобы тот просыпался от его криков, слушал, как Джойс шепчет ему на ухо что-то успокаивающее. Но тот, как всегда, был упрямым до тошноты, всё таки уломав Уилла на эту авантюру. Байерсу тогда оставалось лишь тяжело вздыхать, принимая своё и так давно предначертанное судьбой поражение.              Майк слышал всё. Все эти месяца, года. Он лежал в своей кровати, вцепившись зубами в подушку, чтобы не закричать самому, молча молясь всем богам, чтобы Уилл выкарабкался. Однажды, в одну из таких бессонных ночей, в лютую метель, он уже натянул куртку и схватил фонарик, решив, что плевать на всё, лишь бы он только оказался сейчас рядом с Байерсом. Только чудо остановило его в последнюю секунду — голос Уилла в эфире рации затих, сменившись тихим, обессиленным скулежом в маминых объятиях.              Но в самую страшную ночь Майк не выдержал. Слушать, как твоего лучшего друга разрывает на части невидимый монстр, было пыткой. Это как держать в груди раскалённый нож, который кто-то медленно проворачивает. Майк вскочил, разбудив своим переполохом весь дом. Натягивая носки, он путался в них, подскальзывался на гладком полу, а когда бежал вниз по лестнице, споткнулся и кубарем полетел вниз. К счастью, оставалось всего пара ступенек — отделался ушибом. Первой вылетела Нэнси из своей комнаты на шум, в одной пижаме, полушёпотом обзывая его вслед дураком и придурком, который творит невесть что. За ней — мама, в тонком халате выбежавшая на крыльцо и уже провожающая одним лишь взглядом безумца, который, не разбирая дороги, врезался педалями, чудом не влетев в соседскую машину. Майку было плевать. Он объяснит потом. Его поймут. Или нет. Главное, чтобы Уилл услышал его голос рядом с собой раньше, чем окончательно провалится в бездну.              В доме Байерсов горел свет. Все окна полыхали жёлтым, отчаянным огнём в окружении ночной мглы, и тени за занавесками плясали так дико, словно сами бесы водили хоровод посреди гостиной. На деле же три взрослые фигуры метались по комнатам, сталкиваясь в дверных проёмах и разводя руками, не имея ни малейшего понятия, что делать. Они были везде, но только не в комнате Уилла. Кто-то — то ли Хопп, то ли Джойс — принял жестокое, но мудрое решение: оставить его одного. Когда из его комнаты доносились обрывки фраз, от которых кровь стыла в жилах: «Вы мертвы», «Вы ненастоящие», «Вы не мои», они поняли: видение вернулось. Их присутствие может только навредить мальчику. Нельзя, чтобы он видел их лица, которые во сне уже были обезображены смертью. Надежда была только на то, что он выплывет сам, не сломав окончательно и так измочаленную психику.              А в это время по мокрой от недавнего ливня траве, прямо к дому Байерсов, летел Уиллер. Он бросил велосипед, даже не потрудившись прислонить его к забору — просто швырнул в сторону, и тот жалобно звякнул спицами, падая в высокую траву. Ноги заплелись, скользнув по влажной земле, и Майк едва не встретился лицом с лужайкой, но удержался, влетел на крыльцо и толкнул дверь, проигнорировав даже хаотично припаркованную рядом с домом машину Хоппера. Та, как и ожидалось, была не заперта. В гостиную он ворвался так, будто за ним гналась свора демонов, и он единственный, кто выжил и должен предупредить человечество. Лёгкие горели огнём. Майк согнулся пополам, пытаясь откашляться, хватая ртом воздух, и в этот момент три пары глаз рефлекторно выдохнули его имя. Джойс, Хопп, Джонатан замерли, не сразу осознав, что здесь забыл этот перепуганный насмерть парень посреди ночи. Первым опомнился Байерс-старший — молча сунул в руки Майку стакан воды. Пара глотков, пара секунд — и Майк уже нёсся по заученному коридору, прямиком в комнату Уилла.              Комната Байерса встретила его полумраком. Если бы не тусклый ночник, притулившийся на полу, можно было запросто налететь глазницей на угол тумбочки или кровать. Свет выхватывал из темноты разбросанные подушки, мягкие игрушки, поваленные, словно здесь пронесся ураган. На столе сиротливо стояла кружка с давно остывшим чаем — запах ромашки до сих пор тонко, почти призрачно витал в воздухе, смешиваясь с запахом страха. А в углу кровати высилась гора одеял. Она тряслась. Мелко, часто, ритмично, как вулкан перед неминуемым извержением, готовый в любой момент выплеснуть лаву. Но в ту секунду, когда Майк переступил порог, гора замерла. Словно зверь прислушался, оценивая, кто вошёл — спаситель или новый хищник.        — Нет. Вы мертвы. Вы ненастоящие. Уходите. Уходите. Уходите! — Голос из-под одеяла был глухим, чужим, простуженным то ли от крика, то ли от слёз, то ли от того и другого сразу. Слова падали, как тяжелые камни в колодец.              Майк сделал шаг. Потом ещё один. Он стоял вплотную к кровати, и он соврал бы, сказав, что не боится, ведь это было бы чистой ложью. Он боялся. Боялся, что друг кинется на него, вцепится зубами в горло, вырвет глаз. Но он не мог уйти. В дверном проёме за его спиной замерли трое. Они не дышали, вжавшись в косяки, боясь спугнуть то хрупкое, что сейчас происходило. Казалось, даже время остановилось.        — Уилл? — Голос Майка дрогнул, но он заставил себя говорить мягко, хотя всё внутри тряслось, как осиновый лист на пронизывающем ветру. — Это я. Майк. Твой... лучший друг. Ты слышишь меня?              Он наклонился ближе, и в голове мелькнуло воспоминание, острое, как нож: сарай. Он точно так же склонялся к связанному Уиллу, пытаясь достучаться сквозь монстра, пожирающего его разум. Точно так же пытался напомнить ему, кто они друг другу. День, когда они впервые встретились. Партии в DND...              Одеяло дрогнуло. Рвануло в сторону. Майк рефлекторно дёрнулся назад, готовый ко всему, но замер, встретившись взглядом с глазами, которые горели в темноте, как два мокрых осколка стекла, впитавших в себя весь свет ночника. Они были огромными, затравленными, полными слёз, которые продолжали течь, не останавливаясь.              За спиной раздался тихий, сдавленный вздох кого-то из Байерсов, и тут же шиканье Хоппа, жесткое, как пощечина: «Заткнитесь». А затем шорох удаляющихся шагов. Они исчезли. Слились со стенами, растворились в коридоре, прижались к холодным обоям, зажмурившись до цветных пятен перед глазами, боясь дышать, боясь спугнуть зверька. Они доверились Майку.        — Майк. — Имя сорвалось с губ Уилла хриплым, надорванным шепотом. — Майк...              Он повторил его ещё раз, и на втором разе голос сломался, захлебнулся тяжёлым, рваным всхлипом, от которого у Майка внутри что-то оборвалось.        Боже.              Смотреть на рыдающего Байерса было невыносимо. Он напоминал брошенного котёнка под проливным дождем — мокрого, дрожащего, потерянного, сжавшегося в комок на обочине жизни. Сердце не билось — оно сжималось в ледяной кулак, пульсировало болью в горле, хотелось разрыдаться самому, завыть в голос.        — Майк... — Уилл уткнулся лбом в простыню, запустил пальцы в волосы, сжал их с такой силой, что побелели костяшки. Тело сотрясала крупная дрожь, и казалось, еще секунда — и он начнет выдирать волосы клочьями. — Прошу... не уходи... Не умирай! Только не ты!        — Уилл! — Майк рванул вперёд, перехватив его запястья. Схватил аккуратно, но крепко, не давая причинять себе боль, но и не сдавливая до синяков. — Уилл, слышишь? Всё хорошо. Всё хорошо, я здесь. Я рядом. Слышишь? Я рядом.              Уилл поднял голову. Мокрые дорожки слез блестели на бледных щеках. Он выдернул руки из хватки Майка, но только для того, чтобы рвануть его на себя, вцепиться мертвой хваткой, прижаться всем телом, зарыться лицом в плечо и разрыдаться уже в голос — громко, навзрыд, взахлёб, выплескивая весь тот ужас, что копился внутри. И сквозь всхлипы — одно и то же, как молитва:        — Майк... Майк... Майк...              Майк обхватил его в ответ. Крепко, до хруста, до боли в рёбрах, прижимая к себе так, будто хотел защитить, скрыть от всего мира. Одной рукой он неуверенно, робко, но настойчиво гладил Уилла по голове, по спутанным, мокрым волосам, не зная, помогает ли это, но отчаянно надеясь, что да. Что его прикосновение — это якорь, который вытащит друга из шторма.              В дверном проёме, словно по безмолвной команде, показались трое. Джойс прижимала ладонь ко рту, сдерживая рыдания, глаза её блестели. Джонатан стоял, вцепившись в косяк, сжимая челюсть так, что ходили желваки. Хопп просто смотрел, и в его взгляде читалось что-то странное — смесь облегчения, уважения и, кажется, благодарности. Они были в шоке. Они не понимали, почему это сработало. Почему именно Майк смог пробиться туда, куда даже они не могли достучаться. Но это работало. И это было главным.              В ту ночь в доме Байерсов все спали мёртвым сном, провалились в беспамятство без снов, без кошмаров, без звуков. Просто выключились, исчерпав весь запас сил и адреналина до дна.              Карен и Нэнси Уиллер ворвались в дом Байерсов ближе к вечеру следующего дня, когда солнце уже клонилось к закату. Карен была готова к чему угодно — к скандалу, к слезам, к объяснениям, — но к такому она готова не была.              На кровати Уилла, крепко обнявшись, спали двое. Майк и Уилл. Сплетённые руки, сбившееся одеяло, безмятежные лица. В гостиной, на полу, наполовину свесившись с дивана, посапывал Джонатан — одна нога на диване, вторая на ковре, рука под подушкой. А в кресле, уткнувшись носом в шею Хоппа, спала Джойс, и даже сквозь сон на её губах блуждала тень улыбки. Сам Хопп сидел с прямой спиной, запрокинув голову, и оглушительно храпел, но никто не жаловался.              Карен замерла в дверях. Выдохнула сквозь зубы:        — Твою ж за ногу, Байерсы...              Это прозвучало не как ругательство. Скорее как молитва. Как признание собственного бессилия перед тем, что случилось, и благодарность за то, что всё закончилось именно так.              Нэнси тихо хохотнула, глядя на спящего Джонатана, и, подойдя к нему, аккуратно, стараясь не разбудить, переложила его ноги на диван и накрыла пледом. Майк и Уилл даже не пошевелились. Они были там, где им было безопасно. В объятиях друг друга.              И, кажется, впервые за долгое время, Уиллу ничего не снилось.              Тот день был помечен самим дьяволом. И пометил он его не абы как, не каким-то там захудалым маркером, даже не красным — нет, он хорошенько обмакнул палец в литр свежей, еще тёплой крови и обвел эту дату жирным, пульсирующим кругом. Чтобы уж наверняка. Чтобы никто не усомнился: этот день войдет в историю кошмаров Байерса под номером два, после первого места — пропажи Уилла.              После той ночи, самой страшной, таких сильных приступов не случалось. Потому что тогда Уилл столкнулся с этим впервые. Он не до конца понимал, что видения — ложь. Он верил каждому щупальцу, каждому искаженному лицу, каждому крику. Он тонул в этом с головой, не умея выплывать. Но человек ко всему привыкает. Даже к тому, что твой собственный разум превращается в поле битвы с монстром из параллельного мира. Уилл приспособился. Научился различать, где реальность, а где Векна очередной раз копается у него в голове, перебирая страхи, как коллекционер перебирает марки.              Он думал, что самое страшное уже позади.        Как же он ошибался.              Векна — тварь терпеливая и любопытная. Он рылся в самых тёмных, самых пыльных углах сознания Уилла, пока не наткнулся на нечто новое. Нечто, что росло внутри Байерса медленно, но верно, как раковая опухоль, которую сам носитель боится признать.              Уиллу было четырнадцать. Переходный возраст — выгнутая дуга между детством и взрослой жизнью, когда все чувства обостряются до предела, а тело и разум живут своей жизнью, часто вразнобой. Именно тогда Векна прознал про его новый, растущий, пульсирующий страх. И показал ему новое видение.              Картинка была простой, как удар под дых, и от этого еще более чудовищной. Все его близкие — мама, брат, друзья, вся партия, Оди, Стив, Нэнси, даже весь грёбаный Хоукинс — узнают. Узнают, что его привлекают не девочки. Что он смотрит не на те фигуры, не на те улыбки, не на те губы. Что внутри него живёт то, что общество называет мерзкими словами, которое школьные хулиганы выплевывали ему в спину годами: «педик», «гомик», «фея».              Тогда он ещё не знал, что они в какой-то степени правы. Тогда он просто злился.              В видении всё было кристально ясно. Мама отворачивается, в глазах — разочарование пополам с непониманием. Джонатан сжимает кулаки, но не заступается, просто уходит. Оди смотрит с жалостью, от которой хочется провалиться сквозь землю. А Майк... Майк, чьё имя отзывается где-то глубоко в животе тугим, сладким узлом, — Майк просто молчит. Смотрит куда-то сквозь. А потом разворачивается и уходит, растворяясь в серой дымке, как не было.              Весь город выплёвывает его за свои границы, как косточку от гнилой вишни. А он сам — где-то в темноте, один, с веревкой в руках и пустотой в груди.              Впервые, когда это видение накрыло его с головой, он испытал то же самое, что и в ту роковую ночь год назад. Те же когти, разрывающие внутренности. Тот же удушливый ком в горле. То же чувство, что мир рушится, и ты не просто падаешь в пропасть, а тебя еще и сталкивают туда родные руки.              Потому что это было правдой. Не той правдой, что Векна высасывал из пальца, а его собственной, внутренней, от которой не спрятаться, не закрыться одеялом с головой. Уилл и правда любил Майка. Не как друга. Как что-то большее. Как то единственное, что заставляет сердце биться чаще, а в животе завязываться тот самый проклятый узел, который не развязать, как ни старайся.              Он вообще-то понял, что с ним «что-то не так», ещё лет в десять. Когда все мальчишки вокруг начали сходить с ума по девчонкам: дёргали их за волосы, таскали портфели, дарили цветочки, срезанные с чужих клумб, боролись за внимание, за улыбку, за случайное прикосновение. Уилл смотрел на это и чувствовал себя инопланетянином. Его девочки не привлекали. Ни в детском саду, ни в начальной школе, ни сейчас. Никогда. Ни одна.              Майк изначально был таким же. Они вместе были странными, чужими на этом празднике жизни, где все сходили с ума от противоположного пола. Но потом появилась Оди. И Майк... изменился. У него появилась «та самая». А Уилл остался один. С открытым вопросом, который висел над ним дамокловым мечом: «Что со мной не так?».              Он надеялся, что просто не встретил ту единственную, которая заставит сердце биться чаще. Как Оди заставила биться чаще сердце Майка. Но однажды, увидев на улице целующуюся пару, он поймал себя на мысли, что представляет на их месте себя и Майка. Себя и Майка. Не какую-то абстрактную девушку с размытым лицом. А его. Лучшего друга. С этими вечно ледяными руками, тонкой кожей, которая мерзла быстрее всех, и глазами, в которых хотелось утонуть.              Отрицать это было бесполезно. Узел в животе затягивался всё туже.              Впервые о слове «гомосексуализм» он узнал из комедийных передач, где это выставлялось шуткой, мерзостью, чем-то, над чем можно и нужно смеяться. Из почти что запрещенных журналов, которые передавались из рук в руки под партами, где это называли болезнью, отклонением, поломкой в голове. Общество считало это приговором. В школе его обзывали — «педик», «гомик», «фея» — и тогда он злился, не понимая, почему эти слова бьют так больно. Теперь понял. Потому что в какой-то степени они были правы.              Он — не такой, как все остальные мальчики. Он болен? Он сам так не считал. Но если он здоров, почему внутри так страшно? Почему так хочется спрятаться, исчезнуть, стать невидимкой?              Первое такое видение от Векны накрыло его ночью. И, словно сама вселенная решила сыграть с ним злую шутку, именно в эту ночь все Байерсы были в разъезде. Срочные дела, череда обстоятельств — и Уилл остался один в пустом доме. Оставлять его одного после того, как приступы вернулись с новой силой, было ужасной идеей. Но выбора не было. Кроме Майка.              Майк пришёл. Конечно, он пришёл. Они договорились на ночёвку — Уилл не сказал про видения, просто попросил побыть рядом. Майк не задавал вопросов. Просто пришёл со своим спальным мешком, бросил его на пол и устроился с таким видом, будто так и надо. А ночью Уилл проснулся с криком, застывший, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем и картинками перед глазами, где Майк уходит, не оборачиваясь.              Он не помнил, как именно Майк оказался рядом. Просто в какой-то момент спальный мешок опустел, а кровать прогнулась под весом второго тела. Майк забрался под одеяло сам, без слов, без вопросов, просто прижал к себе трясущееся, ледяное тело Уилла, и этот холод, исходящий от кожи, напомнил им обоим те времена. Времена Изнанки, когда Уилл был просто сосудом, а Пожиратель Разума требовал холода, и тело подчинялось, хотя сам мальчик внутри дрожал, потому что он был живой, живой, черт возьми!              Майк был тёплым тогда. Иронично, учитывая, что его тонкая кожа мёрзла быстрее и сильнее всех, но в такие моменты он становился для Уилла настоящей печкой, панацеей, спасательным кругом в бушующем море кошмара. Секунда — и Уилл начал оттаивать. Две — и он уже размяк в объятиях, уткнулся носом куда-то в грудь Майка, вдыхая родной, до дрожи знакомый запах. Руки сами нашли свободную футболку, вцепились в ткань, как в ветку надежды, сжали так, будто от этого зависела жизнь. Горячее дыхание брюнета касалось макушки, и это ощущение разносилось по телу электрическим током, от макушки до самых пяток, пробивая каждую клеточку.              А тугой узел ниже живота... он затянулся сам. Неосознанно. Майк был слишком близко, слишком тёплый, слишком родной, и тело реагировало раньше, чем мозг успевал приказать: «Не смей. Спрячь. Задуши это в себе».              Уилл прижал Майка к себе ещё ближе, и, кажется, Уиллер даже не сопротивлялся. Просто обнимал в ответ, гладил по голове, шептал что-то успокаивающее, и его голос вибрировал где-то в груди, передаваясь Уиллу через тонкую ткань футболки.              Утром им пришлось объясняться. Джойс и Джонатан вернулись раньше, чем планировали, и застали их в кровати: сплетенные руки, сбившееся одеяло, две головы на одной подушке. Джойс, кажется, чуть не словила инфаркт, хотя поначалу она умилилась картине. Джонатан застыл в дверях с лицом, которое не предвещало ничего хорошего.              Хорошо, что Майк умел говорить. Объяснил про паническую атаку, про видение, про то, что Уилл успокоился только в его руках. Байерсы выдохнули, расслабились, что всё обошлось хорошо, вроде как. А Уилл смотрел на Майка, и чувствовал, как узел в животе затягивается туже, а в груди разрастается что-то тёплое, болезненное и такое нужное, что хочется выть.              Потому что Майк был его панацеей во всём. И в кошмарах про смерть, и в кошмарах про предательство. Но что делать, если однажды панацея сама превратится в источник боли?        Какой пиздец.              А теперь... теперь Уилл справляется с этим один.              Не то чтобы Джойс или Джонатан не придут, если понадобится. Придут, конечно. Примчатся, обнимут, напоят чаем и будут сидеть рядом, пока он не уснёт. Но Уилл вырос. Шестнадцать — это вам не двенадцать, когда каждое видение выбивало почву из-под ног, и ты падал в пропасть, не умея даже закричать. Теперь он знает, как это работает. Как быстро унять сердце, как выровнять дыхание, как убедить себя, что это всего лишь картинки, которые Векна, словно старый, выдохшийся киномеханик, крутит в его голове на ржавой плёнке.              Да и у Векны, видимо, фантазия кончилась. Или силы. Или просто интерес угас к старой игрушке, которая больше не ломается так красиво.              В этот раз было видение. Короткое, но от этого не менее мерзкое. Майк умирает у него на руках. Очередная вылазка, очередная тварь из Изнанки — демогоргон, старый знакомый, — протыкает его живот насквозь. Прямо на глазах у Уилла. За секунду до того, как Нэнси разряжает дробовик в башку монстра. Но Майк уже мёртв. А руки Уилла — в крови. В теплой, липкой, бесконечно родной крови.              Уилл часто моргает. Несколько раз. Глаза привыкают к темноте, выхватывая знакомые очертания. Подвал Уиллеров. Старые коробки, стол для ДНД, разбросанные подушки. И матрас слева, на расстоянии вытянутой руки, на котором спит Майк. Живой Майк, он дышит.              Сознание приходит в норму почти сразу. Дыхание выравнивается само, организм стабилизируется на автомате — спасибо годам тренировок. Он почти забыл, что находится здесь, в гостях. Прилетел к Майку, к своим друзьям и знакомым на лето. Всё никак не привыкнет, что этот подвал теперь тоже немного его пространство.              После расставания Майка и Оди прошло чуть больше полутора лет. Полтора года, которые перевернули всё. Отношения Майка и Уилла, что бы ни значило это слово, улучшились так сильно, что иногда Уиллу становилось страшно. Они снова собирались всей партией летом — ДНД, пляж, велики, ночёвки, всё как в старые добрые, когда мир еще не рухнул в Изнанку. Но Майк... Майк всё равно уделял Уиллу времени больше, чем всем остальным. Звонил каждый день. По поводу и без. Мог просто молчать в трубку, слушая, как Уилл дышит.              Уилл не знал, что это. Возмещение упущенного? Чувство вины за те годы, когда он смотрел только на Оди, а Уилл просто был рядом, молчаливый, вечно второй, вечно «лучший друг»? Или... или то, о чем Уилл боялся даже думать. Второе, конечно же, было глупой, детской мечтой. Наивной сказкой, которую он рассказывал себе перед сном, чтобы было не так больно засыпать одному. Но в последнее время Уилл слишком часто ловил на себе его взгляд. Слишком долго смотрел. На губы. На шею. На волосы. Один раз, Уилл готов был поклясться, даже на задницу — когда он нагибался за упавшим кубиком в ДНД.              Уилл мыслил трезво. Он не строил иллюзий. Да, существуют люди, которым нравятся и парни, и девушки. Но Майк не казался таким. Майк, который был с Оди. Майк, который смотрел на неё так, будто она — центр вселенной. Майк, который целовал её на глазах у всех, не стесняясь, не прячась.        Какой из него гей?              Байерс садится на матрасе, опираясь спиной о стену. В полумраке подвала он смотрит на мирно сопящего слева Майка. Тот лежит на отдельном матрасе. Расстояние — сантиметров пятьдесят, не больше. Одновременно так близко и так бесконечно далеко.              Уилл вспоминает ту ночь. Два года назад. Когда Майк сам забрался к нему в кровать, прижал к себе, согрел, спас. Тогда Уилл в последний раз так обнимал его по-настоящему. Вдыхал запах, чувствовал тепло, слушал, как сердце Майка бьётся где-то под ухом — ровно, спокойно, обещая, что всё будет хорошо.              Сейчас сердце Уилла бьётся так же ровно. Потому что Майк рядом. Даже спящий, даже на расстоянии, он действует как якорь, не давая утонуть в остаточных волнах кошмара.              Уилл морщится — одежда противно липнет к телу, пропитанная холодным потом. Надо переодеться. Он давно выработал в себе незаметность, умение растворяться в пространстве, быть тенью. Поэтому, бесшумно вытащив из сумки запасные шорты, футболку и трусы, он скользит к лестнице.              Ступеньки предательски скрипят, но Уилл знает, где наступать, чтобы не издать ни звука. Ванная встречает его полумраком и тишиной. Дверь он оставляет открытой — на всякий случай, чтобы слышать, если что-то случится.              Горячая вода смывает липкость, смывает остатки кошмара, смывает кровь Майка, которой никогда не было на его руках. Уилл стоит под душем дольше, чем планировал, позволяя теплу проникнуть в каждую клетку, расслабить забитые мышцы.              Чистая одежда — маленькое счастье. Сухая, мягкая, пахнет домом. Он смотрит в зеркало на своё отражение. То же лицо. Та же россыпь родинок, те же глаза, те же вечно спутанные волосы. Выглядит он... живее, чем когда-либо. Потому что Майк рядом. Потому что они снова в хороших отношениях. Только синяки под глазами всё портят — въевшаяся память о бессонных ночах.        — Уилл?              Голос справа — хриплый, сонный, родной до дрожи.              Байерс подскакивает так, будто его током ударило. Тыльная сторона ладони встречается с керамической раковиной, сопровождаясь глухим ударом, и по руке взрывается боль.        — Блять, Майк! — шипит Уилл, хватаясь за ушибленную руку, складываясь почти пополам. Лицо кривится в гримасе боли.        — Вот чёрт! — Майк появляется в дверном проеме, взлохмаченный, сонный, в пижамных штанах и растянутой футболке. — Извини, я не хотел пугать, правда. Просто ты стоял и очень долго пялился в своё отражение, чувак...              Он подхватывает Уилла под плечи, усаживая на маленький стульчик, которым раньше пользовалась Холли, когда не доставала до раковины. Смешной стульчик, детский, Уилл чувствует себя на нём нелепо, но сейчас не до смеха.        — Ай... — Уилл трёт ладонь, шипит сквозь зубы, но постепенно боль отпускает. Он рассматривает руку так, будто сломал.              Майк осторожно опускается на колени перед стулом. Берет поврежденную руку Уилла в свои ладони. Осторожно, будто хрустальную.        — Эм... Сильно болит? — он рассматривает ладонь, водит большим пальцем по костяшкам, и от этого прикосновения по телу Уилла бегут мурашки, не имеющие никакого отношения к боли.        — Просто синяк будет, забей. — Уилл качает головой, оценивая будущий ущерб. Синяк будет знатный, фиолетовый, на всю тыльную сторону. — Всё хорошо.              Он поднимает взгляд, встречаясь с недоверчивыми глазами Майка. В них — тревога, сомнение и что-то ещё, что Уилл боится называть.        — Я тебя разбудил? — Уилл первым отводит глаза. — Извини.              Майк молчит. Поджимает губы, отводит взгляд. Отпускает руку Уилла, но не встаёт с колен. Просто мнёт пальцами ткань своих пижамных штанов, собирая её в складки.        — Я не уверен в этом. — голос тихий, почти шёпот. — У тебя снова был кошмар, не так ли?        — Майк, это... — Уилл вздыхает, подбирая слова. — Всё ведь правда хорошо. Я умею теперь это контролировать.        — Уилл. — Майк смотрит прямо, в глаза, не отпуская. — Ты ведь знаешь, что не обязан проживать это в одиночку? Я имею в виду... ты мог разбудить меня. И я бы...        — Нет. — слово вылетает раньше, чем Уилл успевает его поймать. Он сглатывает, пытается объяснить: — Не мог. В смысле... я не хочу тебя тревожить этим, понимаешь? Мне не двенадцать уже. Я умею себя успокоить за считанные секунды. Само твоё присутствие рядом со мной меня...              Он замолкает. Резко. Обрывает фразу на полуслове, потому что понимает: сейчас он говорит очень странные вещи. Очень откровенные. Очень опасные.              Губы сами кусаются, взгляд уходит в пол, а уши заливаются жаром, который невозможно скрыть даже в полумраке ванной.        — Эм... Всё хорошо, не беспокойся обо мне. Сейчас я спокоен. — Уилл пытается встать, улизнуть, сбежать от этого разговора, от этого взгляда, от этой близости, которая сводит с ума.        Но Майк не даёт.              Его ладони ложатся на голые колени Уилла. Горячие, живые, они сжимают холодную кожу, и Уилл замирает. Майк приподнимается, опираясь на колени, сокращая расстояние между их лицами. Облизывает губы. Шумно сглатывает.              Уилл паникует. Пальцы впиваются в край стула с такой силой, что костяшки белеют. Боль от ушиба отступает на второй план, заглушенная адреналином.        — Уилл. — голос Майка низкий, спокойный. — Всё хорошо. Это я. Майк.              Фраза, которая когда-то вытащила его из самой чёрной бездны. Фраза, которая до сих пор работает как пароль, как ключ к самому сокровенному.              Майк тянется одной рукой, заправляет влажную прядку волос Уилла за горящее ухо. Проводит пальцем по раковине, по кромке, и Уилл вздрагивает, как от удара током.        — Майк. — шёпот получается хриплым, сдавленным. Он шепчет это почти в губы напротив, и собственное дыхание опаляет его же губы, возвращаясь обратно.              Уилл не думает. Просто поддаётся вперед. Совсем чуть-чуть. Сокращая расстояние между ними до миллиметра. Давая понять: я не против. Я за. Я так долго этого ждал, что готов сгореть прямо здесь, в этой дурацкой ванной, на этом детском стульчике.              Майк смотрит. Тянет время. Дразнит? Боится? Колеблется?              А потом он закрывает этот последний миллиметр.              Губы Майка касаются его губ. Сухие, горячие, мягкие. Уилл чувствует, как они дрожат — его собственные или Майка, уже не разобрать. Поцелуй длится секунду. Две. Майк отстраняется, не пройдя и трёх секунд.        — У тебя губы сухие, Байерс.        — Блять.              Уилл отводит взгляд куда угодно — в раковину, в зеркало, в стену — только не на Майка. И облизывает губы. Тщательно. Смачивает слюной, чувствуя себя полным идиотом, но останавливаться уже поздно.              Майк усмехается. Тихо, тепло, совсем не обидно. Он сказал это не как упрёк, а просто чтобы разрядить обстановку. Но Уилл воспринял буквально, и теперь сидит, красный как рак, с блестящими от слюны губами, и это выглядит...        Это выглядит чертовски мило.              Майк снова тянется к нему. А Уилл, собрав всю смелость, которая только есть в этом мире, опускает ладонь на затылок Майка. Робко. Неуверенно. Но когда пальцы касаются теплой кожи и спутанных кудрей, он прижимает Майка к себе обратно. К своим губам.              Второй поцелуй глубже. Длиннее. Уилл запускает пальцы в волосы Майка, сжимает легонько, и где-то в груди Майка рождается приглушенное мычание, которое вибрацией передается Уиллу через поцелуй.              С каждой секундой становится лучше. Откровеннее. Жарче. Хорошо, что среди них есть хотя бы один опытный — Майк целовался с Оди, он знает, как это делается. Уилл же никогда не целовался ни с кем. Ну, разве только с унитазом на новый год, когда перепутал чью-то водку в стакане с обычной водой.              Сейчас он учится быстро. Очень быстро.              Поцелуй размыкается с характерным влажным причмокиванием, которое разбивается о кафельные стены ванной, отражаясь эфирным звуком. У обоих губы опухшие, красные, влажные. Уилл дрожит. Мелко, крупно, всем телом. Он смотрит на Майка и не понимает: это всё ещё кошмар? Или правда?        — И что это означает? — голос Уилла хриплый, он убирает ладонь из волос Майка.              Майк вздрагивает от резкой прохлады на затылке. Выдыхает отчаянно, будто его только что лишили чего-то важного.        — Что означает?        — Поцелуй. — Уилл почти выплевывает это слово, смущаясь, краснея ещё сильнее, хотя куда уже.              Майк молчит. Долго. А потом просто утыкается лбом в колени Уилла. Горячие ладони ложатся на щиколотки, сжимают, и Уилл сверху резко вдыхает — слишком чувствительно, слишком интимно.        — Хочешь поговорить об этом завтра? — шепчет Уилл, запуская пальцы обратно в кудри. Майк трётся головой о его колено, как щенок, ищет тепло, ищет ласку. — Майк?        — Хочу. — голос приглушенный, уставший. — Очень хочу спать.              Майк поднимает голову, укладывает подбородок на колено Уилла, смотрит снизу вверх щенячьими глазами. Уилл готов застонать. Готов зацеловать это лицо прямо сейчас, даже не зная, что будет завтра. Было ли это ошибкой? Случайностью во хмелю недосыпа? Или началом чего-то, о чём он мечтал годами?        — Хорошо. — Уилл кивает, сглатывая ком в горле. — Значит, спать.              Майк поднялся на ноги — чуть пошатнулся, ловя равновесие, будто земля под ним всё ещё плыла после долгого сидения на коленях. А потом потянул Уилла за запястья, поднимая со стульчика. Байерс не рассчитал инерцию — или просто ноги отказали от всего, что случилось — и почти уткнулся носом в грудь Майка. Но тот поймал его за руку, удержал, не дал упасть. Локтём, не глядя, нащупал выключатель — щелчок, и ванная погрузилась в темноту.              Остался только лунный свет, разлитый по коридору молочной дорогой.              Майк вёл его за руку. Горячая ладонь сжимала пальцы Уилла так уверенно, так собственнически, что мысли просто испарились. Шатен смотрел на их переплетённые руки и не видел ничего вокруг — ни тёмных углов, ни дверей, ни лестницы. Только тепло. Только Майк.              Он даже не заметил, как они оказались в комнате. Не в подвале. В личной комнате Уиллера.              Здесь всегда царил легкий, уютный хаос. Учебники разбросаны по столу и полу, как будто Майк просто вытряхнул рюкзак над комнатой и позволил знаниям упасть туда, куда им захочется. Футболка на спинке стула. Носки возле кровати. Кровать небрежно заправлена — одеяло натянуто кое-как, подушка помята.              И запах. Тот самый, от которого у Уилла подкашивались колени каждый раз, когда Майк проходил слишком близко. У каждого человека есть свой собственный запах — не парфюм, не мыло, а что-то глубинное, кожей, дыханием, самим существом. Запах Майка Уилл узнал бы из миллиона. Он въелся в память в детстве, когда они ночевали вместе, сворачиваясь калачиками на этой самой кровати. Он стал родным, как глоток воды после долгой жажды.        — Майк? — Уилл моргнул, оглядываясь. — Мы в твоей комнате.        — Да. — Майк отпустил его руку и стянул с кровати мятый плед, небрежно бросив его на пол. — В моей комнате.              Уилл смотрел на него. Майк смотрел на Уилла. Немая сцена.        — У тебя спальное место сырое, — Майк указал ладонью на дверь, на которую указывала табличка в виде указателя с надписью "One way", и в его голосе проскользнула знакомая язвительность, за которой, впрочем, отчетливо слышалась забота. — Хочешь вернуться туда? Пожалуйста. Иди.              Он не угрожал. Он просто давал выбор. Которого на самом деле с самого начала не было.        — Я могу поспать на диване, не обязательно...              Уилл тупил. Или делал вид, что тупит. Или просто слишком остро осознавал, что сейчас ему предлагают лечь в одну кровать с Майком. В кровать Майка. Рядом с человеком, которого он любит. Который только что целовал его в ванной. Который сейчас стоит в полуметре, и между ними — только воздух, спёртый от напряжения.              Он иногда, когда оставался один в доме Уиллеров (по чистой случайности, когда все уходили и просили присмотреть за домом), заходил в эту комнату. Садился на краешек кровати. Вдыхал этот запах. Чувствовал себя маленьким мальчиком из детства, когда они проводили тут ночи напролет, строя города из подушек и сражаясь с драконами.              Сейчас драконы были настоящими. Но и Майк — тоже.              Майк цокнул языком. Закатил глаза — Уилл видел это даже в полумраке.        — Я все равно тебя бы не отпустил на диван. — Он смотрел исподлобья, и тени на его скулах легли так глубоко, так остро, что лицо стало почти пугающим. Угрожающим. Красивым до дрожи. — Тем более твои кошмары...              Он не договорил. И не нужно было. Они научились понимать друг друга с полуслова за эти годы. Полувздоха. Полувзгляда.              Уилл почувствовал, как щёки заливает жаром. Лунный свет был безжалостно ярок — он готов был поклясться, что его румянец видно даже с луны.              Майк цокнул снова. Схватил Уилла за запястья и потянул на себя. Брюнет пошёл спиной вперед, ведя за собой Байерса, как слепой за поводырем, от двери к кровати. Он вёл его аккуратно, но уверенно, и в какой-то момент отпустил руку. Сделал это медленно. Специально тянул время, задевая длинными пальцами опускающуюся ладонь Уилла, скользя по коже, не желая разрывать контакт. Взгляд отведён. Губы поджаты.              Он откинул одеяло, забрался на матрас, и тот прогнулся под его весом. Легко хлопнул ладонью по свободному месту рядом.        Приглашение.              Уилл застыл. Просто смотрел на кровать, моргая, как сова, которую вытащили на свет. Секунда. Две. Потом он осторожно сел на край, поджал ноги, забираясь с ногами, и лёг на бок. Спиной к Майку.        Так было проще.              Он кое-как закрыл глаза, натянул одеяло до подбородка и приказал себе не думать. Не думать, что сзади, на этой же кровати, под этим же одеялом, лежит человек, которого он любит. Не думать о том, как они целовались в ванной. Не думать о завтрашнем разговоре.              Но мысли — предательницы. Картинка поцелуя горела в голове красной лампочкой аварийного выхода, которую невозможно погасить. И от этого тепла, идущего от Майка, сводило живот. Они под одним одеялом. Твою мать.              Уилл старательно пытался заснуть. Считал про себя. Дышал ровно. Но каждое движение Майка сзади отдавалось мурашками по позвоночнику.        — Уилл?              Голос разрезал тишину, ударил в спину. Уилл напрягся. Хотел притвориться спящим, но мысль о том, что избегание — не выход, пересилила.        — Почему не спишь? — выдавил он почти шёпотом, в стену, в подушку, куда угодно, только не в сторону Майка.              Он не был уверен, что Майк вообще услышал. Но Уиллер ответил — не на вопрос, на что-то другое:        — Повернись ко мне.              Уилл замер. Сердце пропустило удар. Но тело послушалось раньше, чем мозг успел придумать отговорку. Он перевернулся на другой бок, лицом к Майку, поджав ладони к лицу, как ребенок.       Майк смотрел на него. Глаза почти чёрные в тёмноте, но блестящие так, будто в них отражалась вся галактика, приблизишься к ним — увидишь все планеты, созвездия и бесконечный счёт звёзд. Уилл вспомнил, как однажды Майк сказал — провёл пальцем по его руке, соединяя родинки в воображаемые линии, и шептал с восхищением: «Все твои родинки можно соединить в созвездия». Тогда у Уилла сердце остановилось. Сейчас — тоже.              Они лежали лицом к лицу. Соблюдали приличную дистанцию. Сначала. Майк нарушил её первым. Придвинулся ближе. Теперь Уилл мог сосчитать все его веснушки — те, что рассыпаны по переносице, по скулам, по щекам. Тело покрылось мурашками, когда колено Майка коснулось его оголенного бедра — шорты задрались от движения, и теперь кожа горела в месте соприкосновения.              Уилл громко сглотнул. Слюна показалась вязкой, как патока. Дыхание перехватило. Впервые он мог так долго и так близко разглядывать лицо Майка. Неровности на пухлых губах — верхняя чуть тоньше нижней, идеальная асимметрия. Густые ресницы и ровные брови, отбрасывающие глубокие тени на веки. Скулы острые, как лезвия — проведёшь пальцем, порежешься. Веснушки, складывающиеся в созвездия, которые Майк когда-то рисовал на его руке. Волосы чёрные, вьющиеся на концах, нелепо спадающие на лоб.              И глаза. Сейчас почти чёрные, но на свету — ярко-медовые, с золотыми крапинками. Глаза, в которых хочется утонуть.              Уилл хлопнул ресницами, осознавая, что пялится. Но Майк пялился в ответ. Они пялились друг на друга, как два идиота, забывших, как отводить взгляд.              Майк сжал ткань простыни между ними — пальцы побелели от напряжения. А потом он просто придвинулся вплотную и уткнулся носом Уиллу в грудь.              Уилл готов был поклясться, что сходит с ума.              Одна рука Майка обхватила его за спину, смяла ткань футболки, прижимая ближе. Вторая зарылась куда-то в район рёбер. Он прижался всем телом, как ребёнок, ищущий защиты.              Рука Уилла повисла в воздухе. Неуверенно, робко, она опустилась на спину Майка. Легла между лопаток. Вторая — на голову, пальцы сами нашли путь в спутанные кудри, осторожно, почти невесомо поглаживая.              Майк прижался сильнее. Уткнулся носом в футболку, дыша глубоко, ровно, счастливо. Уилл слышал, как гулко бьётся его собственное сердце. Майк слышал это тоже. Не мог не слышать.        — Ты вкусно пахнешь, — пробубнил Майк куда-то в ткань, и дыхание опалило ключицу сквозь футболку.              Уилл усмехнулся — нервно.        — Твоим же гелем для душа.              Байерс потянул за одну из черных прядей, накручивая на палец. Ему нравилось играть с волосами Майка. Это успокаивало. Усыпляло. Делало мир правильным. Он уткнулся носом в макушку Майка. Вдохнул этот запах — свой, чужой, их общий. И легонько, едва касаясь губами, поцеловал в волосы.        — Нет, — Майк почти мурлыкал, засыпая. — Не мой гель. Твой собственный запах. Я его люблю.              "А я тебя люблю", — застряло в горле. Проглочено с позором. Спрятано глубоко внутрь, где уже не помещается ничего, кроме этого чувства.        — Я тоже люблю, — выдохнул Уилл. И сам не понял, что имел в виду. Всё? Его запах? Его самого? — Твой запах, — добавил для точности. Для себя. Для Майка. Для контекста.              Снизу раздалось тихое, ровное сопение.              Майк уснул.              Просто вырубился, уткнувшись носом в грудь Уилла, сжимая его в объятиях, как самую ценную вещь в мире. Видимо, он правда хотел спать так сильно, что даже отложил разговор. Майк, который терпеть не мог откладывать, который хотел всё и сразу, здесь и сейчас, — заснул, доверившись Уиллу.              Сейчас самое главное было — вот это. Он в кровати Майка. В его объятиях. Уткнувшись носом в его волосы, чувствуя, как чужое дыхание щекочет кожу, как чужие руки обнимают так, будто боятся отпустить.              Майк — всё, что ему нужно. Всё, что ему было нужно всегда.              И сейчас единственное, чего боялся Уилл — что он проснётся. В подвале. В мокрой постели. Один. И всё, что случилось сегодня — поцелуй, объятия, "я люблю твой запах" — окажется сном, слишком реальным, чтобы быть правдой.              Но сон приходил тёплый, тяжёлый, ласковый. Впервые за долгое время Уилл засыпал без тревоги. Без страха. Без видений.              С сердцем, бьющимся в унисон с сердцем Майка.              С мыслью, что завтра они поговорят. А сегодня — просто быть рядом.       

***

             Солнечный свет бил прямо в лицо, настойчивый и беспощадный, как будильник, который не умеет жалеть. Уилл зажмурился сильнее, пытаясь спрятаться обратно в сон, но веки уже предательски дрогнули, разлепляясь с тихим, липким звуком. Он вздохнул полной грудью. Воздух пах Майком. Голова включилась резко, как будто кто-то щёлкнул выключателем — и вчерашняя ночь обрушилась на него цунами. Ванная. Поцелуй. Кровать. Объятия.              Уилл замер, боясь дышать. Рука рефлекторно метнулась в сторону, нащупывая пространство рядом.        Пусто.              Простыня была холодной. Ледяной. Давно остывшей, не хранящей ни грамма тепла. Майк ушёл давно. Может быть, час назад. Может, два. Может, сразу после того, как Уилл заснул, тихо выскользнул из объятий и исчез.              Сердце пропустило удар. Провалилось куда-то в живот, застряло там колючим комом.              Он здесь. В кровати Майка. В его комнате. Значит, вчера было реальностью. Они целовались. Они обнимались. Майк сказал, что любит его запах.        Но где Майк сейчас?              Уилл потянулся лёжа, чувствуя, как хрустят суставы после долгого, глубокого сна — первого нормального сна за долгое время. Он уткнулся носом в подушку, вдохнул запах. Тот самый. Родной. От которого кружится голова.              Проморгавшись, он заставил себя сесть. Часы на запястье показали 13:34.        Пиздец.              Он проспал почти до обеда. Хотя в объятиях Майка он был готов проспать вечность.              Уилл поёжился, опуская босые ноги на прохладный пол. Ламинат неприятно холодил пятки, выдёргивая остатки сна. Дверь в комнату была приоткрыта. Он прислушался.        Тишина.              Абсолютная, звенящая тишина, какая бывает только в пустом доме. Семья Уиллеров всё ещё не вернулась из поездки. А Майк... Майк просто исчез.              Уилл не стал гадать. Он кое-как пригладил волосы пятернёй и вышел в коридор.              — Майк?! — крикнул он во всю глотку, и голос эхом заметался по пустым комнатам, отражаясь от стен и возвращаясь ни с чем.        Тишина.              Сердце стучало где-то в горле, когда он спускался по лестнице. Каждый шаг отдавался в висках. Кухня встретила его пустотой, холодной плитой и листком бумаги на столе — единственным ярким пятном на темной деревянной поверхности.              Уилл подошёл. Взял листок. Узнал почерк сразу — резкий, небрежный, летящий, с вечно опадающими хвостиками у букв.        "Я не стал тебя будить с утра пораньше, но как проснёшься, я бы хотел тебя видеть на том самом месте. Поговорим."              Уилл перечитал раз. Два. Пять. Десять. С каждым прочтением буквы не менялись, не складывались в новые слова, не добавляли конкретики. На том самом месте. Уилл сразу понимал, о каком месте писал Майк.              Он сложил листок в четыре раза — аккуратно, стараясь не порвать — и сунул в карман шорт. Бумага неприятно колола бедро через тонкую ткань.              Только сейчас он заметил небо за окном. Хмурое. Тяжёлое. Набрякшее влагой так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и оно лопнет по швам, обрушив на землю потоп. Серые тучи ползли низко, цепляясь брюхом за верхушки деревьев.        Точно будет дождь.              Уилл не стал медлить. Убрался в подвале — заправил свой матрас, сложил вещи, привёл в порядок разбросанные подушки. Потом поднялся в комнату Майка, заправил кровать, одёрнул покрывало, поправил подушки. Чтобы ничего не напоминало о том, что здесь кто-то спал. Чтобы семья Уиллеров, если вернётся, не задавала лишних вопросов. Хотя, кому нужно было заходить в комнату Майка? Нацепил носки, кеды, схватил рюкзак, на ходу закинул туда рацию. Проверил, есть ли запасная футболка — на всякий случай. Вылетел из дома, как пуля.              Велик рванул с места, набирая скорость. Дорога заняла минут двадцать пять. Уилл гнал так, что ветер свистел в ушах, забивая все мысли, кроме одной: что он скажет? Что скажет Майк? Почему именно там? Почему не дома?              Мысли крутились в голове беличьим колесом.        Почему это место. О чём хочет поговорить. Почему он ушёл утром, не разбудив. Может быть, сюрприз? Романтичное признание?              Последняя мысль обожгла щёки румянцем, и Уилл мысленно обругал себя за эту наивность. Конечно, он хотел так думать. Конечно, внутри теплилась глупая, детская надежда, что Майк сейчас скажет те самые слова, о которых Уилл мечтал годами. Но истинная причина явно была далека от розовых пони и радуги.              Резкий съезд с главного шоссе на лесную тропинку — и Уилл нырнул под сень деревьев. Здесь было темнее, сырее, пахло прелой листвой и приближающимся дождём. Тропинка виляла между стволами, вела к чистому, пустому полю, которое когда-то было чьими-то сельскохозяйственными угодьями, а теперь просто зарастало сорняком и ждало, когда о нём вспомнят.              С неба упала первая капля. Потом вторая. Мелкий, назойливый дождик начинал своё наступление.              Ещё пять минут — и лес расступился, открывая вид. Заброшенное здание. Вернее, то, что от него осталось. Одна стена — старая, потрескавшаяся, стоящая на честном слове и молитвах. Оконные рамы вдоль того, что когда-то было полом, — стекла выбиты больше чем наполовину, осколки блестят в траве, как слёзы. Фундамент осыпался пылью, сквозь которую уже пробивалась редкая зеленая трава, нахальная и живучая. И у стены — силуэт. Чёрные волосы. Чёрные джинсы. Чёрная футболка. Майк сидел, подпирая стену. Он поджал одну ногу к себе и рассеянно кидал мелкие камешки куда-то перед собой, в пустоту. Брюнет выглядел частью этого заброшенного места — таким же серым, таким же потерянным, таким же оставленным.              Услышав приближающийся звук цепи велосипеда, он встал. Отряхнул джинсы от пыли — бесполезно, они уже все были серо-пепельные, особенно сзади. Выглядело это почти комично. Почти. Уилл усмехнулся, съезжая к зданию.              Это место было их личным. Тайным. Священным. О нем знала вся их компания — он, Майк, Лукас, Дастин. Последние трое нашли его четыре года назад, когда прочёсывали леса в поисках Уилла. А потом привели его сюда. Им понравилось. Стало своим. Местом, где можно было говорить.              Здесь они рассказывали друг другу секреты, мысли, тайны. Обещали — чуть ли не на крови, клятвой, скреплённой детским максимализмом, — что в этом месте, на этом фундаменте, останутся все откровения. Без осуждения. Без ссор. Без драк. Обсуждали обиды. Каялись в том, что скрывали. И всегда принимали друг друга обратно. Уилл даже однажды хотел раскрыться здесь. Рассказать всем троим, что он не такой, как они. Что ему нравятся мальчики. Был один день — идеальный, подходящий, благоволящий. Он репетировал речь всю дорогу, прокручивал в голове сотню раз. А когда пришло время, просто проглотил все слова, сказав тихое, жалкое:        — Мне пока не в чем вам признаться.              Они не настаивали. Просто кивнули. А Уилл ненавидел себя за эту трусость до сих пор.              А теперь они тут вдвоем. С Майком. Впервые вдвоем.              Может быть, Лукас и Дастин тоже приезжали сюда вдвоём, когда ссорились, а потом возвращались обратно, будто и не ссорились вовсе. Но Уилл здесь впервые с кем-то наедине. И это смущало. Пугало. Выбивало почву из-под ног сильнее, чем любое видение Векны.              Дождь набирал силу. Крупные, редкие капли били по макушке, по плечам, по рюкзаку — настойчиво, надоедливо, предупреждающе.              Майк выглядел мрачнее, чем ночью. Чёрные глаза на бледном лице. Губы искусаны в кровь — Уилл видел эту привычку тысячу раз, но сейчас она казалась особенно тревожной. Руки засунуты в карманы джинсов, плечи напряжены, спина прямая, как струна.              Он стоял и смотрел на Уилла. Ждал.              Уилл остановился, оставив велик где-то в траве. Осторожно, почти на цыпочках, переступил через крапиву — она жадно тянулась к голым ногам, норовя обжечь — и через корни, вылезшие из земли, как костлявые пальцы мертвецов. Один из них особенно нахально пророс прямо сквозь фундамент, разрывая камень, смешиваясь с травой и пылью, будто природа медленно, но верно забирала своё обратно.              Он ступил на твердый камень бывшего здания. Под ногами хрустнуло стекло — мелкое, битое, въевшееся в щели между плитами. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Подошёл к Майку. Остановился на расстоянии — не слишком близко, чтобы не давить, не слишком далеко, чтобы не казалось, что он боится. Сохранил дистанцию. Адекватную. Взрослую.              Майк осмотрел его с ног до головы. Да, Уилл даже не переоделся. Так и пришёл в помятой домашней одежде, в своих дурацких шортах, из-за которых голые ноги уже покрылись мурашками — плевать, что лето, дождь есть дождь, холод есть холод.        — Привет, — Уилл попытался улыбнуться. Губы дрогнули и застыли в жалком подобии улыбки, глядя на пустое, ничего не выражающее лицо Майка. — О чем... ты хотел поговорить?              Пальцы сами нашли привычное занятие — принялись ковырять кожу вокруг ногтей. Паника нарастала, поднималась от живота к горлу липкой волной.        — Я думаю, гадать не нужно. — Майк выплюнул слова почти бездушно, с акцентом на последнем. — О вчерашнем.              Уилл помялся. Хотел спросить — о чем именно из вчерашнего? О поцелуе? Об объятиях? О том, как Майк засыпал у него на груди? Но не стал. Просто утвердил:        — Поцелуй.              Глаз Майка дёрнулся. Едва заметно, но Уилл увидел. Руки в карманах сжались в кулаки — ткань джинсов натянулась, выдавая напряжение.        — Да. Эм...              Майку было тяжело. Видимо, невыносимо тяжело говорить то, что он собирался сказать, под взглядом этих зелёных глаз, полных надежды. Уилл видел эту борьбу. И ждал. Ждал смущения. Ждал, что Майк отведёт взгляд, застесняется своих чувств, будет мямлить про то, как долго скрывал, как боялся признаться.        Но Уилл не заметил, как в его сердце вставили нож.        — Это была ошибка.        Нож провернули.        — Этот поцелуй ничего не значил.        Нож вытащили. Медленно. Смакуя. Чтобы кровь хлынула мощным потоком, заливая все внутренности ледяной болью.        — Давай сделаем вид, что этого не было?        Сердце остановилось.              Уилл прокручивал слова в голове снова и снова. Заевшая пластинка. Треск. Белый шум. "Ошибка... ничего не значил... сделаем вид..." Он потерял счёт времени. Секунды растянулись в часы. Дождь капал за шиворот. Ветер трепал мокрые волосы.        — Что? — выдохнул он хрипло, с надрывом, заглядывая в глаза Майка в поисках хоть чего-то — тени сомнения, искры сожаления, признака, что это шутка.        — Что? — Майк смотрел на него с искренним непониманием. Без злости. Без агрессии. С таким выражением, будто объясняет элементарную истину тупому ученику. — Уилл, я что-то не так сказал? Ты же должен понимать, что этот поцелуй... просто случайность. Это произошло спонтанно. Типа знаешь, иногда друзья могут так целоваться, но не более. И спать в обнимку — мы же в детстве так делали, помнишь? Ты ведь понимаешь меня?              Майк слегка наклонил голову, смотря исподлобья. И вправду искал понимания. Ждал, что Уилл сейчас кивнет, улыбнется, скажет: "А, ну да, конечно, друзья, я понял, прости, тупанул".              Пальцы Уилла впились во внутреннюю сторону ладоней. Ногти оставили глубокие красные следы — полумесяцы боли на коже.              Что он сейчас несёт? Какие нахуй поцелуи в губы от друзей?        — Ты себя сейчас со стороны слышишь, Майк? — Голос трясся, скрипел, ломался. — Нет, ты... Блять.              Уилл закрыл рот ладонью. Резко. Сильно. То ли пытаясь заткнуться, то ли от шока, который парализовал всё внутри. Отвернулся в сторону, вцепился взглядом в мокрую стену, в траву, пробивающую камень, в бесконечный серый дождь — куда угодно, только не на Майка.              Слёзы уже подступали. Горячие, предательские, унизительные.        — Уилл, что не так? — Голос Майка звучал растерянно, но всё ещё спокойно. — Ты... ты смотришь на эту ситуацию как-то иначе? Я не понимаю...        — А ты вообще когда-нибудь понимал меня, Майк?!              Уилл развернулся. Раскрыл руки в стороны, будто обнимая весь этот долбаный дождь, весь этот долбаный мир, который сейчас рушился на куски. Крупная слеза скатилась по щеке, смешалась с каплями дождя, упала на камень.        — Нет. Не понимал! Не понимал ни меня, ни мои чувства, видимо!        — Уилл. — Майк сделал шаг вперед. — Я не поним... О чем ты? Мы ведь друзья, я пойму тебя, Уилл...              Он обвёл взглядом место вокруг них. Старые стены. Битое стекло. Траву, пробивающую камень.        — Помнишь, мы ведь поклялись здесь, что делимся секретами и мыслями, не осуждая... — В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. А потом тревога. — Неужели тебя опять Векна чем-то запугал?              Он шагнул ближе. Протянул руку — неуверенно, зависшую в воздухе, не решаясь прикоснуться.              Уилл оттолкнул её. Резко. Брезгливо. Как ядовитую змею.        — Какие нахуй друзья, Майк, после всего этого?! После вчерашнего? — Байерс шмыгнул носом. Дождь усиливался, барабанил по земле, по ним, заливал глаза, но слезы все равно было видно. — После того, как ты меня целовал? После того, как ты засыпал у меня на груди и говорил, что любишь мой запах?!        — Ты хочешь прямо сейчас разрушить нашу дружбу? — Майк нахмурился. Опустил взгляд в землю, в камень, в пыль, размокающую под дождём. — Ох. Я это предполагал, после вчерашнего... Конечно, как я мог подумать, что мы останемся друзьями после этого... Уилл, извини, я не подум—        — Заткнись. — Уилл заткнул уши. Зажмурился. Сильно, до цветных пятен перед глазами. Как в детстве, когда родители ссорились, а он прятался в шкафу, накрывая голову подушкой. — Просто заткнись.              Майк сжал губы. Кивнул. Замолчал.              И в этой тишине, наполненной только шумом дождя, Уилл вдруг понял.        Они говорят о разном.        Они сейчас на разных полюсах.        Майк не понимает. Совсем. Абсолютно. Безнадежно.              Уилл открыл глаза. Подошёл ближе. Взял лицо Майка в свои ладони — мокрые от слёз, от дождя, от всего сразу. Заставил посмотреть на себя. Поймал взгляд. Пустой. Чёрный. Без той галактики, что светилась вчера ночью. Без тепла. Без жизни. И всё равно прижался губами к его губам.              Пришлось встать на носочки — Майк был выше. Холодные, мокрые губы встретились с такими же холодными и мокрыми. Ни искры. Ни тепла. Ни отклика.       Высокая фигура пошатнулась. А потом длинные, худые пальцы вцепились в запястья Уилла мёртвой хваткой. Сильно. До боли. До хруста.              Уилл вскрикнул — тихо, жалобно, удивлённо.        — Майк! Майк, больно!.. — Он зашипел, попытался вырваться, но хватка только усилилась.        — Это ты меня не понял, Уилл!              Майк отпустил. Резко, будто обжёгся. Отшатнулся. Казалось, ещё секунда — и голова его задымится, столько злости кипело внутри.        — Я, конечно, сказал, что друзья могут целоваться в губы, но это не то! Блять. — Он запустил пальцы в мокрые волосы, сжал, потянул. Глаза бегали, губы кривились. Казалось, он сам не понимал, что несёт. — Типа мы не педики, чтобы этим заниматься. Мы — нормальные. Теперь понимаешь?              Он мотнул головой. Мокрые кудри разлетелись в стороны, брызгая водой.              Уилл замер. Потирая запястья — там уже наливались синяки, — он смотрел на Майка и не верил своим ушам.        — Педики? — слово вывалилось изо рта чужое, гадкое, склизкое. Он ослышался. Должен был ослышаться. Майк неправильно употребил слово в контексте. Просто оговорился.        — Да. Педики, гомосеки. Геи, в конце концов. — Майк закатил глаза. Легко. Бездумно. Будто говорил о погоде. — Те грязные, психбольные парни, которым нравится долбиться в задницы.              Лёгкость. С какой легкостью это слетело с его губ.              Уилл встал как вкопанный.              Дождь лил стеной. Холодный. Беспощадный. Заливал глаза, но слёзы всё равно пробивались сквозь воду — горячие, солёные, бесконечные. Слеза за слезой катились по щекам, смешиваясь с дождем на лице. Можно было бы даже не заметить, что Уилл плачет, если бы не этот надломленный рот, не эти трясущиеся плечи, не эти сложившиеся домиком брови, не эта тихая, безнадежная обреченность во взгляде.        Но Майк всегда замечал. Раньше.        — Значит... — Голос Уилла звучал тихо, ровно, страшно. — Значит, я грязный, Майк. Больной.              Он кивнул сам себе. Попытался утереть влагу с лица — бесполезно, дождь тут же заливал снова.        — О чём ты, Уилл? — Майк усмехнулся. Искренне. Уверенно на сто процентов. — Ты же не педик, ты нормальный парень.        Молчание.              Только дождь. Только капли, разбивающиеся о камень. Только ветер, воющий в пустых оконных проёмах.        — Уилл.        — Мне нравятся парни. — Голос не дрогнул. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. — Я гей.              Майк отшатнулся. Буквально — сделал шаг назад, будто Уилл ударил его. Будто перед ним вдруг вырос монстр из Изнанки.        — Нет. — Голос сел. — Уилл, скажи, что пошутил, а?        — Мне нравились парни всё время, что я себя помню. — Уилл смотрел прямо. В эти черные, пустые глаза. — Мне нравился ты. Нравишься и сейчас.        — Нет, Уилл! — Майк шагнул вперед. Почти вплотную. Лицо исказилось — смесь отвращения, страха, неверия. — Не пизди. Они же психбольные! Ты вводишь меня сейчас в заблуждение, зачем? Это шутка? Сейчас же выйдет Дастин, Лукас, да?              Он оглянулся на лес. Всматривался в мокрые деревья, в серую пелену дождя, ища подтверждение своей теории. Ждал, что из-за стволов сейчас выскочат друзья с камерами и криками "сюрприз!".        Лес молчал.        — Ты ведь нормальный, Уилл! — Майк снова повернулся к нему. В голосе — мольба. — Если ты думаешь, что ты гей, только из-за того, что у тебя никогда не было девчонки, как у меня или Лукаса, то это глупо, Уилл! Ты найдешь себе хорошую девуш—              Звук пощёчины разрезал воздух громче, чем раскат грома.              Голова Майка дернулась вбок. Мокрые волосы хлестнули по лицу. Ладонь Уилла горела огнём — никогда в жизни он никого не бил. Тем более Майка.              Уиллер замер. Глаза округлились, в них впервые за сегодня мелькнуло что-то живое — шок. Рука сама потянулась к горящей щеке, пальцы коснулись краснеющей кожи.        — Ты всё прекрасно слышал! — Уилл сорвался на крик, переходящий в истерику. Рыдания душили, рвали горло, вырывались наружу вместе с дождем и словами. — Я педик! Грязный, мать его, педик, Майк! Я тот самый больной гомосек, которым нравится долбиться в задницы! Я гей! Я люблю парней! Я люблю тебя, кретин!              Одежда промокла насквозь. Волосы облепили лицо. Слёзы смешались с дождем, и уже невозможно было понять, где одно, где другое. Уилл дрожал — крупно, неконтролируемо, всем телом. Но не от холода.              Майк оправился от пощечины. Медленно, очень медленно повернул голову обратно. Посмотрел на Уилла.              И в этом взгляде не было ничего.              Ни жалости. Ни понимания. Ни той галактики, что Уилл видел ночью.              Глаза — чёрные. Абсолютно чёрные, без единого проблеска, без единого блика. Челюсть сжата так плотно, что, казалось, зубы вот-вот начнут скрежетать, рассыпаясь в пыль. Скулы заострились. Ноздри раздувались.              Уилл никогда не видел такого Майка.              Таким взглядом Майк смотрел на монстров. На врагов. На тех, кого нужно уничтожить.              А сейчас он смотрел так на него.              Дождь лил стеной. Гремел гром. А между ними стояла тишина — тяжёлая, свинцовая, непроходимая.              И Уилл вдруг понял: он только что потерял всё.              Байерс потерял равновесие в считанные секунды. Мокрая поверхность ушла из-под ног, и он рухнул, больно ударившись ладонями. Следом прилетела пощёчина — ответная, Майкова, обожгла щёку так, что в глазах потемнело. Рюкзак предательски сполз с плеча, ложась на мокрый камень.        — Блять. — Майк смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме омерзения. — Я даже и не думал, что ты правда педик. Нет, подожди, реально?              Он ждал отрицания. Ждал, что Уилл сейчас засмеётся, скажет "да шучу я, расслабься". Но снизу донёсся только всхлип. Тихий, надрывный, безнадежный.        — Мой самый ужасный день — когда мы познакомились.              Уилл рассмеялся.              Не громко, не истерично — тихо, горько, сквозь слёзы и кровь, которая уже начала сочиться из разбитой губы.        — Что смешного, Уилльям? — Майк шаркнул ногой по камню, отбрасывая воду. — Тут нихуя смешного нет!              Уилл поднялся. Медленно, пошатываясь, цепляясь руками за воздух. Встал напротив — мокрый, дрожащий, разбитый, но всё ещё держащийся на ногах.        — Это ты, походу, самого смешного не услышал. — голос сел, хрипел, но в нём звенела сталь. Майк свёл брови к переносице, вслушиваясь. — Ты мне нравился шесть лет. Шесть лет, Майк! Представляешь? Всю жизнь я жил с этими чувствами.        — Заткнись.        — Я мечтал. — Уилл сделал шаг вперед. — Представлял наше будущее. Думал, что будем вместе.        — Байерс, твою мать!        — А вчерашний твой поцелуй дал мне надежду. — голос дрогнул, но устоял. — Что это взаимно. И мне было так хорошо, когда мы лежали в обнимку. Так хорошо, Майк. Ты даже не представляешь.              Уилл поднял глаза. Встретился взглядом с Майком.              И тут же пожалел об этом.              Кулак врезался в скулу с такой силой, что искры посыпались из глаз. Боль пронзила череп, отдалась в затылке, в висках, в зубах. Уилл рухнул на колени, еле удержавшись на руках. Алая кровь из носа крупными, тяжелыми каплями забарабанила по камню, смешиваясь с дождем, растекаясь розовыми ручьями.        — Педик.              Майк тяжело дышал. Отвернулся, шаркнул ногами, разворачиваясь, и пошёл прочь. Не плюнул, хотя, казалось, ещё чуть-чуть — и добавил бы и это. Просто уходил. Молча. Спиной. В ливень.              Уилл смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, отчаянное, бешеное.        Нет. Так просто не закончится.              Он поднялся. Сквозь боль, стреляющую в голову при каждом движении. Сквозь пелену перед глазами. Сквозь всё.              Разбежался и влетел в Майка со всей дури, сбивая его с ног.              Майк рухнул лицом в фундамент, выставив руки в последнюю секунду, но всё равно больно ударившись. Ругань вылетела из него вместе с воздухом, выбитым из легких.        — Мы, по-моему, закончили разговор, Байерс. — Он поднялся, отряхивая мокрые джинсы. Голос звучал глухо, но злость в нём клокотала, готовая выплеснуться.        — Не думаю, Уиллер.        — Сука.              Уилл пятился назад. Майк надвигался на него, шаг за шагом, сокращая расстояние. Они смотрели друг на друга так, будто никогда не были знакомы. Будто Майк никогда не искал его в Изнанке, не спасал от ночных кошмаров, не срывался посреди ночи из дома, чтобы быть рядом. Будто всех этих лет дружбы, смеха, DND, ночёвок — будто ничего этого не существовало.              Только дождь. Только злоба. Только двое мальчишек, готовые разорвать друг друга.              Ливень хлестал по спинам, по лицам, по камням. Гремел гром, но они его не слышали — только собственное дыхание и стук сердец.              Майк нагнал. Схватил одной рукой за запястье, второй замахнулся — и в ту же секунду оба потеряли равновесие. Нога Уилла, пока он пятился назад, напоролась на корень, проросший сквозь фундамент. Он рухнул на спину, утягивая Майка за собой. Оба вскрикнули — Уилл громче, потому что принял на себя вес чужого тела и вдобавок приложился затылком о камень.        — Да твою же мать! — Майк приподнялся, нависая сверху.              Кулак снова врезался в скулу. Уилл отвернул голову, выхаркивая кровь, скопившуюся во рту. Из носа текло сильнее, заливало подбородок, шею, футболку.        — Вас всех, нахуй, истребить нужно! — Майк плевался словами, не щадя.              Уилл поймал воздух ртом. Развернул голову обратно. Посмотрел на Майка — и замахнулся сам. Кулак врезался в нижнюю челюсть. Майк съехал с живота Уилла на бок, схватившись за лицо, но не сдался — тут же занёс руку для нового удара. Уилл успел перехватить его запястье окровавленной ладонью, вцепился дрожащей и неуверенной хваткой. Вторая рука упёрлась в лицо Майка, отодвигая его, заставляя смотреть куда-то в сторону, почти в небо. Свободная ладонь Майка нащупала волосы Уилла. Вцепилась, дёрнула вниз, заставляя выгнуть шею, запрокинуть голову прямо под ливень. Крупные капли хлестали по глазам, не давая даже приоткрыть веки.        — Чтоб ты сдох! — заорал Майк, и его голос почти потонул в шуме воды.              И тут ногу Уилла свело судорогой.              Он вскрикнул — дико, нечеловечески. Тело выгнулось дугой, руки заметались по бёдрам Майка, по камням в поисках опоры, но находили только пустоту и воду. Боль в ноге была адской, выворачивающей наизнанку.              Майк не упустил момента.              Кулак за кулаком обрушивались на лицо Уилла. По челюсти, по щекам, по вискам. Нос он не трогал — видимо, даже в таком состоянии понимал, что сломать его легко, а нос у Байерса красивый, идеальный. Не хотелось бы проблем.              С каждым ударом Майк ругался себе под нос — тихо, сбивчиво, бессвязно.              Уилл не просил остановиться. Ни разу. Просто мычал, скулил, плевался кровью между ударами. Иногда отхаркивал красное прямо на камни, и дождь тут же размывал его в розовую жижу. Тело слабело. Руки, ещё минуту назад пытавшиеся защищаться, выпрямились по сторонам, пальцы расслабились. Судорога отпустила ногу, оставив после себя ноющую боль.        — Ебаный Байерс! — голос Майка сорвался. — Сука!              По голосу было слышно — он сам рыдал. Сквозь злость, сквозь удары, сквозь всю эту дикую сцену прорывались всхлипы.              Казалось, ещё один удар — и Уилл вырубится. Или умрёт.        И вдруг стало легко.              Вес Майка исчез. Удары прекратились. Уилл лежал на мокром камне, смотрел в серое небо и не понимал, жив ли он вообще.              В ушах звенело. Лицо горело огнем, пульсировало болью, но собственного пульса он не слышал. Даже шум ливня куда-то пропал. Тишина. Вакуум. Ничего.              А потом он разлепил глаза.              Две фигуры оттаскивали Майка, взяв того под руки. Знакомые силуэты. Родные. Дастин и Лукас.              Они что-то орали Уиллеру в ухо, но слов было не разобрать — звон заглушал всё. Майк вырывался, пинался, но его держали крепко. Мгновение — и его приложили лицом в камень справа от Уилла. Лукас навалился сверху, сдавливая бедра коленями, заламывая руки за спину, вжимая черные кудри в сырую землю. Голова Майка была повернута к Уиллу.              Уилл повернул голову. Посмотрел на заломанного, прижатого к земле Майка. Тот скалился, пытаясь вырваться, — и вдруг заметил взгляд Байерса.              Веки Уилла налились свинцом, делая глаза сонными, почти неживыми. Губы приоткрыты, ловили воздух, который уже не проступал через забитый нос. Половина лица — от скул до самого подбородка — была залита собственной кровью. Она размазалась по всему периметру, затекла на шею, пропитала домашнюю футболку багровыми пятнами. Дождь пытался смыть её, но не успевал.              Они смотрели друг на друга. Недолго. Секунду. Две.              А потом Уилл начал смеяться. Тихо, хрипло, давясь кровью, которая снова набралась в рот. Кашель перемешался со смехом, вырываясь наружу жутким, неестественным звуком.        — Умри, — прошевелил Майк одними губами. Беззвучно, но Уилл прочитал.        — Пошёл нахуй. — Уилл усмехнулся ещё пару раз, чувствуя, как силы окончательно покидают тело. Закрыл глаза. Уставился в небо. Дождь бил по лицу, но ему уже было все равно.        — Уилл, не закрывай глаза! — Голос Дастина прорвался сквозь звон, шепелявый, испуганный. — Уилл!              Что-то прозрачное накрыло лицо. Зонтик. Кто-то принёс зонтик. Уилл открыл глаза — послушно, механически.        — Во-от так. — Дастин склонился над ним, жестикулируя руками, привлекая внимание. — Смотри на меня. Помнишь, кто мы? Где мы?        — Дастин, я не думаю, что этот мудак совсем голову ему отбил! — донеслось откуда-то сбоку — голос Лукаса, напряженный, злой.        — Ты этого не знаешь, надо проверить!        — Я устал, Дастин. — Уилл закатил глаза, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Дай мне полежать молча.              Боже, как же он скучал по их дурацким перепалкам. По нормальности. По друзьям.        — Я не думаю, что ему сейчас вообще нужно говорить! — орал Лукас, сильнее вдавливая Майка в землю, судя по тому, как тот под ним заскулил. — Ему и так тяжело, не видишь?        — Да-да. — Дастин закивал, снова поворачиваясь к Уиллу. — Извини, Уилл. Эм... Сейчас приедет помощь, всё будет хорошо, потерпи. С ним... — он кивнул в сторону Майка, — мы поговорим. Точнее поговорят. Всё уладится.        — Пусть идет нахуй, передайте, — почти пропел Уилл, чувствуя, как сознание снова начинает уплывать.              Откуда здесь взялись Лукас и Дастин?              Вопрос висел в воздухе, но ответ был прост, как всё гениальное. Рация. Дурацкая рация, которую Уилл сунул в рюкзак перед выходом. Она всю дорогу была включена на общей волне — той самой, по которой они вчетвером общались годами. И Майк сам выдал, где они находятся. Сам назвал это место, пусть и не указывая адресс.              Им хватило пятнадцати минут, чтобы примчаться. Пятнадцать минут, за которые Уилл чуть не потерял всё.              Дождь стихал. Где-то вдалеке завывала сирена. Лукас всё ещё держал Майка, вжимая его лицо в грязь. Дастин сидел рядом с Уиллом, придерживая зонтик и бормоча что-то ободряющее. А Уилл смотрел в небо и чувствовал, как по щекам текут слёзы — или это просто дождь, уже не разобрать.        Он жив.        Он жив.        А Майк...        Майк пусть идёт нахуй.       

***

      Уилл сам не помнил, как здесь оказался. Дорога стёрлась из памяти белым шумом, осталось только одно — он ехал сюда целенаправленно. Знал зачем. Знал, куда ведёт этот проклятый велик по знакомой до каждой кочки дороге.              Вчерашний день въелся в подкорку раскалённым железом. Как Майк лупил его по лицу, раз за разом, с каждым ударом выбивая из него остатки надежды. Как Дастин и Лукас разнимали их, орали, матерились, прижимали Майка лицом в грязь. Как кровь заливала глаза, смешиваясь с дождем.              Он, вроде, сбежал из больницы. Просто встал и ушёл, пока никто не видел. Нашёл свой велик, нашёл дорогу. И теперь стоял здесь.              То самое место. 9 ноября 1983 года. Здесь нашли тело Уилла Байерса — пропавшего мальчика. Тогда это было фальшивкой, игрой Изнанки, обманом. Тогда он был жив.              Сейчас — по-настоящему.              Ветер на обрыве дул сильнее всего. Хлестал по лицу, по голым ногам, забирался под тонкую футболку. Босые ступни исцарапаны камнями в кровь — он не чувствовал боли. Велик валялся в стороне, брошенный, никому уже не нужный.              Уилл сделал шаг. Потом еще один. Ближе к краю. Ближе к пустоте.              Что ему ещё делать?              Все теперь знают. Даже если никто не скажет вслух, Майк расскажет. Майк, который смотрел на него как на грязь. Майк, который бил и орал про «педиков». Майк, который сказал, что самый ужасный день в его жизни — день их знакомства.              С Майком они теперь даже не знакомые. Они враги. Они ненавидят друг друга.              Уилл остановился у самого края. Камни осыпались вниз, и он слышал, как они падают — долго, слишком долго.              Странно. Он готов был простить его. Прямо сейчас, стоя над пропастью, он знал: если бы Майк пришел, извинился, сказал хоть слово — он бы простил. Потому что шесть лет чувств не выветриваются за один день. Потому что даже после всего, что Майк сделал и сказал, Уилл всё ещё любил его.        Любил.       

      It's not what you are

      It's just what you did

             Он готов был простить. Но что это изменит? Майк не придёт. Майк не извинится. Майк уже сказал всё, что хотел.              Уилл сделал последний шаг. Пальцы ног нависли над пустотой.       

      Don't hang up the phone

      I love you to death

             Последнее, что было у него в голове — Майк.       

      Black hair, it's swimming in my head

      

      Его улыбка. Дурацкая, кривая, та самая, от которой у Уилла каждый раз подкашивались колени. Его чёрные кудри, вечно спутанные после сна. Веснушки, рассыпанные по переносице и скулам — Уилл мог нарисовать их с закрытыми глазами. Его худощавость, длинные пальцы, высокий рост, из-за которого приходилось вставать на носочки, чтобы поцеловать.       

      Black hair, it's bigger than death

             Уилл вздохнул. Последний раз. Воздух наполнил легкие — холодный, свежий, живой. Улыбка появилась на его лице. В последний раз. Не горькая, не вымученная — настоящая, светлая, почти счастливая.              Он закрыл глаза. Раскинул руки в стороны, как птица, которая собирается взлететь. Солнце вышло из-за туч, осветило его лицо, его путь. Истинный путь.       

      Black hair is melting in the sun

      

      Он подался вперед. Уилл надеялся, что, хотя-бы, острые и скалы и ледяная с утра вода примут его достойно, в крепкие объятия. Крепче, чем Майк сжимал его прошлой ночью.       

      Black hair, just look at what you've done

      

***

       — Расскажите ещё раз, что произошло. В подробностях.              Допросчик сидел напротив, сжимая ручку в потных пальцах. Майк смотрел в пол, в одну точку, и не видел ничего.        — Да блять, я вам уже всё рассказал! — голос сорвался на крик. — Я не понимаю, что ещё вы от меня требуете!        — Ещё раз. Последний. — Мужчина смягчил тон, но в глазах горела холодная решимость. — В самых подробностях. И я тебя отпущу, Майкл. Обещаю.        — Сука. — Майк выдохнул. Собрался. Вдохнул снова.        — Я проснулся ночью от того, что Уилл резко вскочил. Ударил ладонью по полу. — Голос звучал механически, как заезженная пластинка. — Я сделал вид, что сплю. Сразу понял — кошмар, приступ. Но через пару секунд его дыхание выровнялось. Он успокоился. Встал, взял вещи, ушёл в ванную.              Майк замолчал. Перед глазами стояла картинка — Уилл в дверном проеме ванной, мокрый, в чистой футболке, смотрит в зеркало.        — Я пошёл за ним. Через некоторое время. — Он сглотнул. — Он стоял, разглядывал своё отражение. По его виду было понятно, что он принял душ. Я окликнул его. Он испугался, ударился рукой. Я усадил его на стул.              Он замолчал дольше. Кусал губы до крови. В комнате висела тишина, только скрип ручки по бумаге.        — Дальше.        — Я спросил, был ли кошмар. Он не ответил прямо. — Майк смотрел в пол, в пыльную плитку. — Потом я отвёл его в свою комнату, так как его постель намокла от пота. Мы уснули. Быстро.              Он не рассказывал про поцелуй. Не рассказывал, как Уилл прижимался к нему, как они засыпали в обнимку, как он гладил его по волосам и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Какое это имело значение теперь?        — Потом я проснулся от того, что Уилл... — "Вырвался из моих объятий." — ...Проснулся. Время было около пяти утра.        — Стоп. — Мужчина поднял руку. — Мог ли у него быть второй кошмар за ночь, из-за которого он проснулся?        — Я... не знаю. — Майк нахмурился, пытаясь вспомнить. — Но если бы это был кошмар, он бы проснулся напуганным. С учащенным дыханием. Потный. Ничего этого не было.        — Хорошо. Продолжай.        — Он молча встал и вышел. Закрыл дверь. Я окликнул — не отреагировал. — Майк говорил всё быстрее, сбивчивее. — Я подумал, что он в туалет пошёл. Уснул обратно. Было очень рано, я дико хотел спать.              Слёзы уже подступали, но он давил их, сжимая кулаки под столом.        — Проснулся через три часа. Где-то около восьми утра. Его в кровати так и не было. Я обыскал весь дом — никого. Тишина. Гробовая. — Голос дрогнул. — Потом заметил — его велосипеда нет. А обувь стоит. Нетронутая.              Майк замолчал, сглатывая ком в горле.        — Я сразу схватил свой велик. Хотел к Байерсам поехать. А навстречу — две скорые, полиция. Они сами направили меня. Я поехал за ними. Прибыл туда. А потом... а потом...              Он не выдержал. Ладони впились в лицо, пальцы вцепились в кожу, и он зарыдал. Безудержно, навзрыд, как ребёнок, потерявший всё.        — Тело Уилла Байерса было вытащено из воды. — голос мужчины звучал глухо, почти сочувственно. — Там же, где нашли «его тело» четыре года назад.        — БЛЯТЬ! — Майк рванул себя за волосы, готовый вырвать их с корнем. Рыдания душили, не давали дышать.              Мужчина вскочил, бросил блокнот, подхватил юношу за запястья, отводя руки от головы.              Дверь распахнулась. Влетела Карен — перепуганная, бледная, с красными глазами. Она уже знала. Все знали.        — Майк! — Она бросилась к сыну, обняла, прижала к себе.              Майк вцепился в нее, как утопающий в соломинку. Рыдал в плечо, трясся, бормотал что-то нечленораздельное.        — Мальчик мой... пойдем... всё... — Карен запнулась. Хотела сказать «хорошо», но язык не повернулся.        Ничего не было хорошо.              Она вывела его из комнаты. Мужчина остался один. Тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу. Глаза были на мокром месте, в горле стоял ком. Он видел много дерьма за свою работу. Но это... это было слишком.              Майк сначала отрицал. Орал, что это не Уилл, что это снова подстава Изнанки, что не может быть. История повторялась с точностью до деталей — только даты не совпадали. И тело. Тело было настоящим.              Джойс опознала его при вскрытии. Упала в обморок прямо в морге. Джонатан разревелся в плечо Нэнси, которая сама не сдерживала слёзы. Майку тоже позволили взглянуть — после трёх часов его истерик и обещаний сжечь весь морг к чертям собачьим.              Он смотрел на тело и считал родинки. Каждую. Все созвездия, которые когда-то соединял пальцем на живой, тёплой коже. На руках, на шее, на спине — даже на стопе, маленькую, почти незаметную. Он знал каждую.        Это был Уилл.        Уилл мертв.              Официальная версия — суицид. Спрыгнул с обрыва. Мотивы неизвестны. Никто не знал причины.              Но... Майк винил себя. Если бы он только удержал его в то утро. Схватил за запястье, не дал выйти из комнаты. Если бы не улёгся спать дальше, а пошёл за ним сразу. Если бы не отложил разговор на утро. Если бы поговорили сразу, как проснулся... Но он не сказал ни слова, почти. Он ждал. Он дал ему уйти.        Никто не знал правды.              Никто не знал, что Векна нашёл новую ниточку спустя года. Ту самую, за которую дернуть — и Уилл сломается вдребезги, как фарфоровая кукла. В ту ночь, в объятиях Майка, когда они спали в обнимку, Векна пробрался в его сон. Показал ему будущее — такое реальное, такое правдоподобное, что Уилл поверил. Поверил, что Майк ненавидит его. Что Майк — гомофоб. Что Майк готов убить его за то, кем он является.              Изнанка всегда умела бить по больному.              Уилл легко спутал реальность с кошмаром. Впервые за долгое время. Потому что кошмар был слишком похож на правду. Потому что внутри уже жил этот страх — что Майк отвернется, если узнает. Все отвернутся.              Он не дал себе ни шанса. Не дал Майку ни минуты на поиски. Не дал объяснений.        Просто ушёл.              Никто бы этого больше не узнал. Вскрытие показало только воду в лёгких и сломанные при падении кости. Никаких записок. Никаких прощаний.              И Уилл больше не узнает, что Майк хотел признаться ему в любви тем утром. Что проснулся раньше, смотрел, как Уилл спит, и репетировал слова. Что боялся до дрожи.              И Майк не узнает, что Уилл любил его все эти годы. Что каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждый вдох были пропитаны этим чувством.              Они так и не сказали друг другу главного.        Никто больше не узнает.       

***

      На следующее утро Карен снова пришла в полицию. Не одна. С ней была Нэнси — бледная, молчаливая, с красными глазами.        — Мой сын... — Голос Карен сорвался. — Майк. Его нет дома. Мы обыскали всё. Его велосипеда нет.              Полицейские переглянулись. Кто-то выругался под нос.              Через три часа тело Майка Уиллера нашли в карьере. Там же, где вчера нашли Уилла Байерса.