Голос твоего молчания

      Когда Рону Уизли исполнилось шесть лет, он впервые осознал, что магия бывает жестокой. Это была тихая, бытовая жестокость.              В то утро он сидел за кухонным столом в «Норе», болтая ножками, и разглядывал свое левое запястье. На бледной, усыпанной веснушками коже чёткими, почти каллиграфическими красноватыми буквами было выведено:              «Я люблю тебя».              — Она будет сумасшедшей, маленький Ронни, — хохотнул Фред, заглядывая брату через плечо и намазывая тост толстым слоем клубничного джема.              — Точно сумасшедшей, — поддакнул Джордж, садясь напротив. — Ни один нормальный человек не бросается такими словами при первой же встрече. Представь: ты идешь по Косому переулку, покупаешь себе мороженое, а тут из-за угла вылетает какая-то ведьма с горящими глазами, вцепляется в твою мантию и вопит: «Я люблю тебя!»              — А может, это будет тролль? — задумчиво протянул Фред. — Горный тролль, который выучил человеческий язык специально ради нашего братика.              Рон густо покраснел и спрятал руки под стол. Ему было не до смеха. В семье Уизли, как и во всем магическом мире, метки родственных душ были священными. Мама часто рассказывала, как впервые встретила папу. На её запястье красовалось неловкое: «Простите, это ваш барсук?», а на руке Артура Уизли навсегда застыло: «Барсук? Вы в своем уме?». Это была забавная, теплая семейная история.              У Билла на руке было написано элегантное: «Какой интересный шрам». У Чарли — «Осторожно, он кусается!» (что, учитывая его любовь к драконам, было более чем логично). Даже у зануды Перси была вполне обычная фраза: «Вы уронили перо, сэр».              И только у Рона была эта пугающая, тяжелая, обязывающая ко многому фраза. «Я люблю тебя». С каждым годом, взрослея, он все больше ненавидел эти буквы. Люди не влюбляются с первого взгляда. А если и влюбляются, то не кричат об этом первому встречному. К одиннадцати годам Рон был твердо убежден: его родственная душа — либо полоумная, находящаяся под действием Амортенции, либо он встретит её в какой-то ужасной, смертельной ситуации, где эти слова станут последними.              В Хогвартс-экспрессе пахло тыквенным печеньем, старой обивкой сидений и предвкушением чуда. Рон сидел в купе с Гарри Поттером — настоящим Гарри Поттером! — и пытался превратить свою старую крысу Коросту в жёлтую, когда дверь купе с треском отъехала в сторону.              На пороге стояла девочка с густой копной каштановых волос, которые торчали во все стороны, словно она только что получила удар слабым разрядом молнии. За её спиной маячил пухлый, заплаканный мальчик.              Рон уже набрал в грудь воздуха, ожидая, что она заговорит. У него всегда, при каждой встрече с новым человеком, замирало сердце: а вдруг сейчас?              Но девочка не издала ни звука. Вместо этого она решительно шагнула вперед и подняла небольшую грифельную досочку. Мелок в её руке, подчиняясь какому-то простенькому заклинанию, сам собой быстро вывел аккуратные слова:              «Вы не видели жабу? Невилл потерял свою».              Рон удивленно моргнул. Гарри покачал головой:              — Нет, не видели.              Девочка нахмурилась, её взгляд упал на палочку в руке Рона. Мелок на доске стер предыдущую надпись и торопливо вывел новую: «Колдуешь? И как, получается?»              Она смотрела на него с вызовом, скрестив руки на груди, зажав досочку под мышкой. Рон откашлялся, чувствуя себя немного неловко из-за грязи на носу, о которой только что сказала ему мать на платформе.              — Привет, я Рон Уизли, — сказал он, просто чтобы заполнить гнетущую тишину, исходящую от этой странной девочки. — А это Гарри Поттер.              В ту же секунду произошло нечто необычное.              Мелок, только что резво выводивший буквы на чёрной поверхности, вдруг с сухим щелчком переломился пополам. Девочка резко, со свистом втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы. Её карие глаза, и без того большие, распахнулись так широко, что стали казаться огромными. Она выронила досочку — та с глухим стуком упала на пол купе, рассыпав белую меловую пыль по полу, — и судорожно схватилась правой рукой за свое левое запястье.              Она побледнела так стремительно, что веснушки на её носу проступили резкими темными пятнами. Девочка смотрела на Рона с таким абсолютным, непередаваемым ужасом, словно он только что обернулся монстром.              — Эй, — неуверенно позвал Рон, приподнимаясь с сиденья. — Ты чего? Всё в порядке?              Но она уже попятилась. Наткнувшись спиной на Невилла, девочка развернулась и, не оглядываясь, бросилась прочь по коридору поезда, оставив свою досочку валяться на полу.              Рон непонимающе переглянулся с Гарри.              — Странная какая-то, — пробормотал он, поднимая доску и откидывая её на свободное сиденье. — И чего она молчит? Можно подумать, мы кусаемся.              Гарри лишь пожал плечами, тоже не найдя ответа.              Только на распределении, когда профессор Макгонагалл звонким голосом выкрикнула: «Грейнджер, Гермиона!», Рон понял, почему она молчала. Когда Шляпа распределила её на Гриффиндор, девочка спустилась со стула, и староста факультета, Перси, с важным видом объяснил первокурсникам:              — Она немая. Говорят, какая-то редкая магическая травма в раннем детстве или вроде того. Ей разрешено использовать специальную самопишущую доску для ответов на уроках, а заклинания она учится колдовать невербально. Представляете? На первом курсе! Какая молодец!              Рон посмотрел на Гермиону, которая сидела на самом краю скамьи, уткнувшись взглядом в свою пустую золотую тарелку. Рукава её новенькой мантии были натянуты до самых костяшек пальцев. Ему вдруг стало немного стыдно за свои мысли в поезде.              Время шло. Хогвартс стал для Рона новым домом, а Гермиона Грейнджер — неотъемлемой, жизненно важной частью этого дома.              Их дружба началась с тролля в женском туалете и закрепилась тысячами часов, проведенных вместе в библиотеке, гостиной и на холодных каменных ступенях замка. Рон научился «слышать» Гермиону лучше, чем кого-либо из говорящих людей. Ему больше не нужна была её грифельная досочка или пергамент. Он читал её по тому, как она раздраженно цокала языком, когда он списывал эссе; по тому, как яростно сверкали её глаза, когда она была возмущена; по мелкой дрожи её плеч, когда она беззвучно смеялась над его шутками.              Она была самой блестящей ведьмой их возраста. Необходимость творить невербальную магию с первого курса сделала её волю железной, а концентрацию — абсолютной. Там, где другие выкрикивали заклинания, Гермиона лишь взмахивала палочкой с такой жгучей, сфокусированной мыслью, что все приходили в восторг.              Второй курс обрушился на них ледяным ужасом Тайной комнаты, и именно тогда Рон впервые по-настоящему осознал, насколько оглушительной может быть тишина. Раньше молчание Гермионы казалось ему живым, наполненным смыслом: скрипом пера по пергаменту, шорохом перелистываемых страниц, её выразительными взглядами и резкими взмахами рук. Но когда по школе поползли слухи о наследнике Слизерина, в этом молчании появилась тяжелая, осязаемая тревога.              Она работала над Оборотным зельем в заброшенном женском туалете с пугающей одержимостью. Рон помнил, как сидел на холодном кафельном полу, прижав колени к груди, и завороженно наблюдал за ней. В тусклом, мерцающем свете факелов её профиль казался высеченным из мрамора. Она не могла произнести ни слова, чтобы отдать команду, не могла вслух прочесть рецепт или возмутиться сыростью подземелья. Вся её магия, вся её колоссальная воля концентрировались на кончике волшебной палочки и на быстрых, точных движениях тонких пальцев, измельчающих златоглазки. Рон тогда поймал себя на мысли, что её руки значат для него больше, чем голоса сотни других людей. Он начал запоминать каждую её привычку: как она нервно потирала левое запястье, когда нервничала (всегда левое, всегда там, где пряталась Метка), как до боли сжимала мел, когда хотела написать что-то важное.              А затем наступил день, который едва не сломал Рона пополам.              Её нашли в коридоре неподалеку от библиотеки. Когда Макгонагалл привела их с Гарри в Больничное крыло и отдернула ширму, Рон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Гермиона лежала на кровати, окаменевшая, застывшая с выражением абсолютного ужаса на бледном лице. Рон видел её разной: злой, уставшей, снисходительно улыбающейся. Но он никогда не видел её неживой. Её привычная, теплая тишина превратилась в мертвый, ледяной вакуум.              Он приходил к ней каждый день. Сидел на жестком стуле, часами глядя на её неподвижные, застывшие руки, и рассказывал ей обо всем: о домашних заданиях, которые он не успевал делать без неё, о пауках, которых до одури боялся, о том, как невыносимо пусто в гостиной Гриффиндора. Он говорил за них двоих, пытаясь заполнить ту чёрную дыру, которую оставило её отсутствие. Рон брал её холодную, твердую как гранит ладонь в свои руки и пытался согреть, хотя бы немного.              Именно тогда, сжимая её пальцы, он заметил скомканный клочок бумаги. Вырванный из старой библиотечной книги лист, на котором её неровным, торопливым почерком было выведено одно-единственное слово: Трубы.              Даже оказавшись на пороге смерти, лишенная голоса и парализованная, она нашла способ докричаться до них. Она спасла их всех.              Когда в конце года мадам Помфри наконец влила в неё настойку из мандрагор, и Гермиона бросилась ему на шею прямо посреди Большого зала, Рон уткнулся носом в её пушистые волосы и, зажмурившись, поклялся себе, что больше никогда не позволит ей исчезнуть. Её молчание стало для него самым родным языком на свете, языком, который он намеревался учить всю оставшуюся жизнь.              Но была одна тема, которая неизменно возводила между ними невидимую стену. Не только между ними, с недавних пор это касалось всех и каждого. Теперь метки скрывали почти все. Из-за распространяющейся власти тёмных волшебников, министерство магии рекомендовало пользоваться скрывающим заклинанием ежедневно.              Времена становились всё мрачнее, и среди подростков вошло в пугающую моду обманом или хитростью выведывать чужие фразы, чтобы затем использовать их для грязных манипуляций, втираясь в доверие и играя судьбами тех, кто отчаянно искал свою любовь.              Это случилось на третьем курсе, поздним вечером у догорающего камина в гостиной Гриффиндора. Воздух был тяжелым от усталости: ребята, вымотанные придирками профессора Снейпа, раздраженно дописывали бесконечное эссе по зельеварению.              Рон, наконец, поставив жирную точку в последнем абзаце, с облегчением выдохнул и, совершенно забывшись, закатал рукава свитера.              Симус Финниган, сидевший напротив, тут же вскинул голову, и его взгляд цепко остановился на левом запястье Рона.              — Ого, а что это у тебя там, Уизли? — с любопытством съехидничал Финниган, подаваясь вперед, но не успевая разобрать букв.              — Не твоё дело! — огрызнулся Рон, мгновенно заливаясь густой краской. Он торопливо, почти панически одернул рукав до самых костяшек, пряча свою постыдную тайну.              — Да ладно, не парься, — примирительно хмыкнул Симус, откидываясь на спинку стула. — У меня там написана такая нелепая чушь, что даже вслух произнести стыдно. Уверен, твоя не хуже.              Гермиона, до этого спокойно переводившая руны за соседним столом, замерла. Перо в её руке напряженно застыло над пергаментом. Огонь отбрасывал дрожащие багровые тени на её лицо, делая его болезненно, фарфорово-бледным. Она медленно, словно боясь того, что услышит, подняла взгляд на Рона.              — Добро пожаловать в клуб, — горько усмехнулся Рон, бездумно массируя спрятанное запястье. — Иногда мне кажется, что вселенная просто решила зло пошутить надо мной.              Он тяжело, раздраженно вздохнул, глядя на тлеющие поленья.              — Я бы хотел, чтобы у меня вообще не было этой метки.              Резкий, режущий слух скрежет ножек стула по каменному полу заставил его вздрогнуть.              Гермиона быстро вскочила. Не глядя ни на кого, она судорожно, трясущимися руками сгребла свои пергаменты в сумку. Её плечи мелко дрожали.              Развернувшись, она почти бегом бросилась к винтовой лестнице в спальню девочек.              Рон застыл с приоткрытым ртом, долго глядя ей вслед. Он потер лоб, искренне не понимая, что именно произошло, и лишь мысленно ругал себя за то, что видимо, опять сморозил какую-то бестактность.              Он не знал, как часто сердце Гермионы разбивалось вдребезги. Она была немой магглорожденной в мире магии, но самым большим её увечьем была невозможность сказать ему что-либо. И она жила с разъедающим чувством вины за то, что «сломана».              И уж тем более он не догадывался, что под рукавом её свитера, краснели ясные буквы: «Привет, я Рон Уизли».              К четвертому курсу Рон Уизли сделал для себя одно пугающее открытие: он презирал свою будущую родственную душу. Кем бы ни была эта мифическая девушка, она стояла между ним и той, кого он действительно хотел.              Он ловил себя на том, что засматривается на профиль Гермионы, когда она читает. На то, как она задумчиво накручивает прядь каштановых волос на палец. Как тепло и мягко она улыбается, когда он выигрывает в шахматы. На Святочном балу, когда она спустилась по лестнице в своем струящемся голубом платье (с длинными, изящными кружевными рукавами), у Рона перехватило дыхание. И тогда же он почувствовал первую горечь жгучей, болезненной ревности.              «Зачем мне какая-то незнакомка, которая свалится мне на голову с дурацким признанием? — в отчаянии думал Рон, лежа без сна в спальне мальчиков. — Если та, кто понимает меня без единого звука, спит в башне этажом выше?»              Но в магическом мире пойти против метки было кощунством. Считалось, что браки не с родственными душами обречены на печаль и угасание магии. Это было правдой, люди быстро угасали или погибали от нелепых случайностей. Магия не прощала предательства судьбы. И Рон молчал. Гермиона тоже молчала — в её случае это было до жестокого буквально.              Наступил пятый курс. Год, когда воздух в Хогвартсе пропитался диктатурой Амбридж, паранойей и... чем-то еще. Чем-то удушающе горячим, что возникало между Роном и Гермионой каждый раз, когда они оставались наедине.              Детская угловатость исчезла. Рон вытянулся, раздался в плечах, и теперь, чтобы посмотреть ему в глаза, Гермионе приходилось задирать голову. А Рон... Рон начал замечать вещи, от которых у него горели уши и пересыхало во рту. Он замечал, как изгибается линия её шеи, когда она наклоняется над пергаментом. Как мерно вздымается её грудь под тканью форменной рубашки, когда она злится. Он чувствовал тонкий, дразнящий аромат ванили и старой бумаги, который исходил от её волос, когда они сидели плечом к плечу на заседаниях Отряда Дамблдора. Ему постоянно хотелось коснуться её — убрать выбившуюся прядь за ухо, провести пальцем по веснушкам на носу, просто взять за руку. Это напряжение искрило между ними, как готовое сорваться заклинание.              Все случилось в конце ноября, во время их совместного патрулирования. Они шли по темному коридору четвертого этажа, когда впереди послышались грузные шаги и скрипучий, приторный кашель Долорес Амбридж, которую сопровождал Филч. Бежать было поздно. Рон среагировал инстинктивно: он схватил Гермиону за локоть, толкнул тяжелую дубовую дверь чулана для швабр и втянул её за собой в кромешную темноту, захлопнув дверь за долю секунды до того, как свет фонаря Филча скользнул по стене.              Чулан был крошечным. Рону пришлось немного присесть, и он оказался вдавлен спиной в полки с чистящими средствами, а Гермиона была прижата прямо к нему. Её руки рефлекторно легли ему на грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Шаги снаружи остановились.              Гермиона, привыкшая к молчанию, замерла, не издавая ни звука. Но Рон дышал тяжело и рвано. Поняв это, она вскинула голову и в темноте нащупала его лицо, плотно прижав теплую ладонь к его губам.              И в этот момент мир для Рона сузился до размеров этого чулана.              Он чувствовал жар её тела, прижатого к нему сквозь тонкую ткань мантий. Чувствовал, как дрожат её пальцы на его губах. Её лицо было так близко, что он ощущал её дыхание на своей щеке. Тьма вокруг была густой, и Рон закрыл глаза, полностью отдаваясь тактильным ощущениям. Шаги Амбридж медленно затихли вдали, но ни Рон, ни Гермиона не пошевелились.              Медленно, словно во сне, Рон поднял руку и накрыл её ладонь, лежащую на его лице. Он не стал её убирать, лишь мягко провел большим пальцем по её костяшкам. Гермиона судорожно выдохнула через нос. Она попыталась опустить руку, но в тесноте чулана её пальцы скользнули по его щеке, задержались на подбородке.              Рон подался вперед, ведомый каким-то непреодолимым магнитом. Гермиона тоже потянулась навстречу. В кромешной темноте их носы столкнулись, Рон тихо, нервно выдохнул, чуть повернул голову, и их губы встретились.              Это было неловко, почти отчаянно, и от этого только сильнее. Рон зарылся пальцами в её густые волосы на затылке, притягивая её еще ближе, пока её руки скользнули на его плечи, сжимая мантию. Поцелуй отдавал пылью чулана и привкусом мятных леденцов, но для них он был слаще любого сливочного пива. Сердце билось где-то в горле, кровь шумела в ушах.              А затем они опомнились.              Гермиона мягко отстранилась, тихо, задушенно пискнув. В тусклом луче лунного света, пробивавшемся сквозь щель под дверью, Рон увидел её расширенные от ужаса глаза. «Метка», подумал он. Главный закон магического мира. Целоваться с кем-то, когда на твоем запястье горит чужая фраза — значило бросать вызов самой судьбе, рисковать магией и жизнью.              Она отшатнулась от него, ударившись спиной о дверь, схватилась за свое левое запястье, спрятанное под свитером, и выскочила из чулана прежде, чем Рон успел вымолвить хоть слово. Оставшись один в темноте, он сполз по стене на корточки, касаясь кончиками пальцев своих горящих губ, и впервые в жизни всем сердцем возненавидел ту неизвестную девушку, слова которой были выжжены на его руке.              К шестому курсу воздух в Хогвартсе стал густым и тяжелым. Война с Волан-де-Мортом уже не была просто слухом — она дышала им в затылок холодным туманом дементоров и газетными заголовками о пропавших волшебниках.              Они возвращались с матча Когтеврана против Слизерина. Адреналин от жесткой игры все еще витал в воздухе, коридоры замка гудели от голосов обсуждающих студентов. Гарри шел чуть впереди, живо описывая финт когтевранского ловца, когда они завернули за угол на третьем этаже.              Прямо посреди коридора назревала драка. Рослый семикурсник-слизеринец наступал на парня из Пуффендуя, багрового от ярости. Вокруг уже собралась толпа, выкрикивающая подбадривающие слова.              — Ты ответишь за свои слова, Скотт! — выплюнул пуффендуец, выхватывая палочку.              Все произошло за долю секунды, слишком быстро, чтобы кто-то успел вмешаться. Скотт злобно оскалился и, даже не потрудившись принять дуэльную стойку, резко взмахнул палочкой.              Невидимое, пропитанное темной магией лезвие рассекло воздух. Пуффендуец в панике, инстинктивно взмахнул рукой и заорал: «Протего!».              Щит вспыхнул слабо, не способный поглотить проклятие такой силы, но его хватило, чтобы изменить траекторию. Жуткий фиолетовый луч с визгом срикошетил от прозрачной преграды, пролетел над головами пригнувшейся толпы и ударил прямо в ничего не подозревающую девушку.              Прямо в Гермиону.              В коридоре повисла оглушительная тишина. Гермиона замерла. Её глаза широко распахнулись, руки потянулись к горлу. А затем она начала падать. Безвольно, как перерезанная марионетка.              — ГЕРМИОНА! — голос Рона сорвался на хрип. Он бросился к ней, падая на колени прямо на холодный камень, не обращая внимания на боль.              Студенты, осознав, что натворили, побледнели и, развернувшись, бросились бежать. Гарри кинулся к Рону, опускаясь рядом.              Гермиона судорожно хватала ртом воздух. Её шея в том месте, куда ударило заклинание, светилась жутким, обжигающим фиолетовым светом. Вены вздулись, она выгибалась на руках Рона, и впервые за шесть лет из её приоткрытого рта вырвался звук — это был хриплый, сдавленный, нечеловеческий свист боли.              — Держись, держись, мы отнесем тебя к мадам Помфри! — в панике бормотал Рон. Его руки тряслись. Он подхватил Гермиону на руки, удивляясь, какая она легкая. — Гарри, беги вперед, зови кого-нибудь!              Путь до Больничного крыла слился для Рона в один сплошной, мучительный кошмар. Он чувствовал, как Гермиона дрожит в его объятиях, как горят её щеки, как она беззвучно плачет, цепляясь пальцами за ворот его мантии.              — Только не умирай, — молился он вслух, пока бежал по движущимся лестницам. Гермиона уже потеряла сознание, а кровь начала капать на его руки. — Пожалуйста… плевать на метки, плевать на судьбу. Любимая, не умирай.              В Больничном крыле пахло настойкой бадьяна, стерильным льном и старой пылью. Прошло уже четыре часа, наступила ночь. Мадам Помфри выгнала Гарри, Макгонагалл и даже пришедшего Дамблдора, но Рон отказался уходить. Он вцепился в спинку стула возле кровати Гермионы с такой силой, что дерево заскрипело, и его взгляд был настолько диким, что целительница лишь вздохнула и оставила его в покое.              — Я дала ей крововосполняющее и умиротворяющий бальзам. Остается только ждать, мистер Уизли.              Теперь Гермиона спала. Её лицо было бледным, но дыхание выровнялось. На шее блестела густая мазь, пахнущая мятой и горькими травами.              Рон сидел, наклонившись вперед, и осторожно держал её левую руку в своей. Её рукав был засучен, чтобы мадам Помфри могла измерить пульс, но маленькая оранжевая повязка, которую Гермиона носила, не снимая с первого курса, все еще плотно обхватывала её запястье.              Рон смотрел на её лицо. На длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. На упрямую складку между бровей, которая не разгладилась даже во сне.              Её ресницы дрогнули. Она слабо поморщилась и медленно, с трудом приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но постепенно он прояснился и остановился на лице Рона.              — Гермиона... — выдохнул он, боясь пошевелиться.              Она моргнула. Почувствовала его пальцы, сжимающие её ладонь. Затем её взгляд упал на её собственную левую руку. Её пальцы дрогнули. Она слабо потянула за повязку, но у неё не хватило сил её снять.              Рон, пытаясь помочь, но движимый каким-то глубинным инстинктом, потянулся свободной рукой и мягко стянул этот кусочек ткани с её тонкого запястья.              Он опустил глаза.              И перестал дышать.              На бледной коже Гермионы Грейнджер, идеальным, строгим почерком — точно таким же, каким он выводил свое имя на пергаментах в одиннадцать лет — было написано:              «Привет, я Рон Уизли».              Мир вокруг Рона остановился. Все звуки: завывание ветра за окном, тиканье часов над столом мадам Помфри, даже стук собственного сердца — все исчезло. Остались только эти слова.              «Привет, я Рон Уизли». В купе. В поезде. На первом курсе.              Все эти годы. Все эти долгие, тяжелые шесть лет она знала. Она знала, кто он для неё. И она молчала, потому что не могла говорить.              Слезы обожгли глаза Рона прежде, чем он успел это осознать. Одна тяжелая капля сорвалась и упала прямо на открытую метку Гермионы.              Он поднял на неё глаза. По щекам Гермионы тоже текли безмолвные слезы. Она смотрела на него со смесью отчаянной надежды и застарелого страха — страха, что теперь, узнав правду, он оттолкнет ее. Что он разочарован. Что «немая грязнокровка» — это не то, чего он хотел от судьбы.              Гермиона приоткрыла пересохшие губы. Её лицо исказилось от напряжения, словно она собиралась сдвинуть гору. Голосовые связки, молчавшие шестнадцать лет, сопротивлялись.              — Ш-ш-ш, — в панике зашептал Рон, падая на колени, прижимаясь лбом к её ладони. — Тебе нельзя напрягаться. Пожалуйста, Гермиона, не надо, я все понял. Мерлин, какой же я был идиот! Я все понял, тебе не нужно ничего говорить!              Но Гермиону Грейнджер было не так-то легко остановить, если она принимала решение. Тем более, когда она ждала этого момента всю свою жизнь.              Она мягко, но настойчиво высвободила свою руку и коснулась его щеки. Её пальцы были прохладными. Рон поднял голову. Она смотрела прямо ему в глаза.              Гермиона сделала глубокий, хриплый вдох.              — Я...              Рон оцепенел. Его сердце, казалось, пропустило удар. Он уставился на её губы, не веря собственным ушам. Это был тихий, надтреснутый, скрипучий шепот. Её голос. Этот звук... самое прекрасное, самое совершенное что он слышал. Осознание того, что её немота отступила, обрушилось на него снежной лавиной. Он хотел закричать, позвать мадам Помфри, но не мог пошевелиться, парализованный звучанием голоса, который он мечтал услышать все эти годы.              — ...люблю...              Слова дались ей с трудом, на мгновение в её глазах мелькнул испуг — она услышала себя впервые, но она упрямо сглотнула и продолжила, не отрывая взгляда от его мокрых глаз.              — ...тебя, — выдохнула Гермиона, и слабая, но абсолютно счастливая улыбка тронула её губы.              Левое запястье Рона вспыхнуло ослепительным теплом, которое волной разлилось по венам, добираясь до самого сердца, заполняя каждую клеточку его тела абсолютным, безусловным счастьем и спокойствием. Магия замкнулась. Круг завершился.              Рон издал звук, похожий на нечто среднее между смехом и всхлипом. Он подался вперед, невероятно бережно обхватил её лицо обеими руками, боясь причинить боль, и прижался своими губами к её губам.              В голове промелькнула смутная, почти интуитивная догадка: жуткое проклятие, ударившее её в шею, каким-то чудом выжгло ту старую магическую травму. Клин вышибло клином. Но сейчас Рону было абсолютно плевать на законы исцеления. Все логичные объяснения могли подождать. Главным было то, что она жива. И что она говорит.              Они оба были в слезах, у Гермионы пахло лекарствами изо рта, а Рон чуть не раздавил ей нос своей неловкостью. Но это было так правильно. Словно два кусочка древней головоломки, разбросанные по разным краям земли, наконец-то встали на свои места.              Когда Рон наконец отстранился, чтобы дать ей вздохнуть, он все еще не мог убрать дурацкую, широкую улыбку со своего лица. Он осторожно погладил большим пальцем её щеку и закатал рукав своей помятой мантии, открывая красные буквы на своем запястье, которые теперь отливали теплым, золотистым светом — знаком найденной души.              Гермиона испуганно округлила глаза и судорожно втянула воздух, всем телом вжимаясь в подушки. Она до одури боялась опустить взгляд на его открытое запястье, до смерти страшась увидеть там чужие, незнакомые слова, которые навсегда разрушат это хрупкое, выстраданное чудо.              Он приложил свое запястье к ее, прижимая метки друг к другу.              — Я люблю тебя, Гермиона. Больше всего на свете…              После услышанного, она робко скользнула взглядом по светящимся буквам, и из её глаз вновь хлынули слезы. Только теперь это были слезы абсолютного, звенящего счастья.              Она долго и завороженно смотрела на их с Роном запястья, сквозь дрожащую, бесконечно нежную улыбку читая свои первые произнесенные в жизни слова.              Гермиона тихо, счастливо вздохнула и закрыла глаза, укладывая голову на подушку, не выпуская его руки из своей. Затем, немного подумав, с трудом подвинулась, освобождая небольшой кусочек койки для Рона.              — Правильно, нам с тобой всю жизнь вместе спать, надо привыкать, — хихикнул Рон. Он осторожно устроился рядом на узкой больничной койке, бережно обнимая её за плечи. Гермиона уткнулась носом ему в грудь и по привычке беззвучно задрожала от смеха.       — Р-он… Р-о-он… Рон-Рон-Рон… — прошептала она, смакуя каждый звук, каждую букву любимого имени.              За стенами замка бушевал ноябрьский ветер, надвигалась война, и впереди их ждало еще множество испытаний. Но прямо сейчас, в тишине Больничного крыла, Рон Уизли точно знал: вселенная ни капли не ошиблась. Его судьба не была сумасшедшей. Она всегда была рядом, она была самой смелой, самой умной и самой любимой ведьмой в мире. И теперь у них была целая жизнь, чтобы наговориться вдоволь.