Примитивный процесс

Вопреки ожиданиям, Виктор почти не чувствует ничего особенного. Виктор и не строил иллюзий: он, в отличие от многих, не вёлся на тезис о неудачном первом разе. Почему-то он сразу понял, что ничего не выйдет. Ни в первый раз, ни во второй, ни в последующие. И всё равно позволял этим последующим случаться. В какой-то момент он даже начал понимать, начал улавливать отголоски того чувства, за которым гоняются любовники. Что-то же заставляет людей рисковать репутацией и безопасностью, встречаться под покровом ночи, тайно от всех — всё ради обмена телесным теплом и жидкостями с другим живым существом. Виктор читал об этом. Виктор читал, и в этом его беда. Он познал и впитал слишком много чужих слов о реальном и нереальном, чтобы грань, хрупкая и размытая, наконец стала для него осязаемой и явной. Джейсу с ним хорошо: не нужно проводить анализ, чтобы понять это. Джейса очень много. И немного забавно от того, как тот на всё реагирует. Виктор не может взять в толк, что может удивить человека, знакомого с анатомическим атласом в этом нехитром процессе. У Джейса глупая улыбка: с азартом и чувственностью он избавляет Виктора от брюк, уже желающих начать скатываться с бёдер самостоятельно. Джейс не брезгует ничем — прочерчивает мокрыми губами дорожку от впалого живота до межножья. То, что Виктор с малолетства считал если не уродством, то неким недостатком, Джейса приводит в благоговение. Джейс нажимает на колени, заставляя раздвинуть шире ноги. Собственная уязвимость отдаётся долгим тягучим ощущением внизу живота. Это щекотно. В первый раз ощущалось глупо и смущающе до жарких мочек ушей, а теперь Виктор елозит спиной по кровати. Та страшно зудит, впрочем, как и бёдра. Джейс хлопает его по ним, легонько и даже наивно и нежно. Пока язык Джейса в третий раз знакомится с истекающими скользким и солоноватым половыми губами, Виктор выигрывает очередной спор в уме с самим собой. Джейс чуть ли не урчит. Виктору больше нравится то, как теплеет под его рукой затылок Джейса, гладко остриженный. Шея и щёки у него тоже становятся горячими, а глаза заинтересованными и слезящимися. Джейс засаживает язык глубже и туже. Так Виктор слизывал карамель с первого пилтийского мороженого, которое купил, попав в Верхний город. Жадно, как в последний раз. Сложно поверить, что Джейсу правда так сильно хочется это делать. Но он делает. Приговаривая, какой Виктор невероятный. Должна же быть природная брезгливость. Или же, катится далее Виктор в своих измышлениях, всё естественное не может быть безобразным. В таком случае, не безобразен и он — согнутый, нелепый, полный несоответствий и излишеств, как клякса посреди письма, написанного идеальным курсивом. Виктор стягивает куда-то вниз с кровати пуховое одеяло, и то беззвучно валится большой смятой грудой. Он ужасно мёрзнет по ночам. Джейс отрывается от него, но только чтобы теснее прижаться своим крепким, большим, разгорячённым телом. От Джейса уже почти не веет плотным парфюмом, от которого Виктор почему-то чихал. Джейс гулко и влажно чмокает его в живот. Виктор сипло, долго втягивает воздух: намозоленные пальцы юрко ласкают налившийся кровью клитор, дразнят, бережно теребят. Где-то внизу живота разливается уже знакомое тепло, и Виктор дёргается резко, чтобы увернуться от этого чувства. Не сейчас, не сейчас — ещё рано. — Ну, тише, — Виктору обыкновенно не нравится этот тон, но он разрешает Джейсу, потому как пальцы всё ещё на самом чувствительном, — хороший мой, самый лучший… Виктор, конечно, ничего не отвечает — откидывает голову назад, пытается даже выгнуться, но тело не слушается. Его прибило спиной к простыне, которая наверняка будет отвратительно мокрой после всего. И Джейс знатно взмокнет, но это Виктору нравится. У Джейса организм сильный и здоровый, а вот Виктор потеет даже на лестницах. Иногда Виктор прикрывает глаза, чтобы отвлечься. Тогда у него кружится голова, и потолок отдаляется ещё сильнее, стоит разлепить веки. Поначалу у него всегда слезятся глаза. Неприятно, как ни крути — Джейса природа не обделила ничем. У Виктора нет времени поразмышлять над особенностями человеческой физиологии, разложить в голове все вариации людских тел, комбинировать их. Он знает и чувствует только то, что друг другу они не слишком подходят: это не первый раз, когда Джейс старается сопрягать их плоть. Забавно. Если вдуматься, то весь этот примитивный процесс забавен. Виктор замечает, как Джейс заворожённо посматривает вниз, на собственный орган, медленно погружающийся в болезненно сжимающуюся глубину. Какой эгоцентризм. Даже хочется улыбнуться. Виктор и улыбается: давит из себя приторную нежность, копируя идеализированный образ из своих ожиданий. Джейс очень сладко вздыхает, виски у него блестят, а глаза глупые-глупые. Значит, что-то его в этом деле поражает так, как не может поразить Виктора. И всё равно хорошо и приятно. Особенно приятно наглаживать крепкие и сильные плечи. Джейс вжимается в него с усердием. Он и так один и единственный — нечего самому себе доказывать. Но пусть. К великому восторгу Джейса, Виктор дарит ему короткий поцелуй в скулу. Тянется. Должно быть, ионийский белый чай на столике рядом совсем уже остыл. Жаль, что не допил. В горле сушит. Всю работу ради этой возни побросали. Если так подумать, они в этот раз совсем не торопятся никуда, что, впрочем, не мешает Виктору думать о неумолимом течении времени. Джейс тратит на прелюдию достаточно, чтобы расслабить, но в понимании Виктора это всё равно какое-то расточительство. Он прогоняет мысли об экономии самым строгим внутренним голосом, на который способен. К себе беспощаден. Но не к Джейсу. Джейс замедляется, вжимая Виктора в нагретую им же постель. Виктор не может перестать думать, не может, как бы ни старался, полностью заглушить внутренний диалог. Он думает о неприятно натирающей спину простыне, слушает постанывающего слишком громко Джейса. Теплые пальцы вновь настойчиво ложатся туда, где должны быть. Надо чаще смотреть на лицо Джейса — красивое, искажённое удовольствием, чистым блаженством, которым приятно любоваться. Запахи, жар тела, звуки сдавленных вздохов. И всё не так. Тик-так. Хорошо, что пока он не может слышать треска часов. Изнутри давит. Виктор не хочет задумываться, насколько глубоко в него проникает Джейс, но он точно движется свободнее, чем раньше. Виктор уже не кровоточит, и это огромное преимущество. От вида крови не дурно, но противно. И тянет. Тянет, когда Джейс вжимается вплотную, выбивая тихое «ой». Предательскую слезу Виктор сначала и не замечает. Понимает, когда та катится куда-то к мочке, сбитая движением головы. — Ты чего, Вик? — Джейс, заметив, шепчет у самого уха, у мокрого виска, близко и некомфортно. Виктор всё думает, что надо научиться стонать. Но получается только всхлипывать, коротко и надсадно, потому что любой его вздох хочет перерасти в хныканье. Джейс коротенько целует его в щёку. Виктор быстро сглатывает: не хочет, чтобы Джейс подумал, что ему больно. Ему ведь не больно, совсем ничуть. Ему просто обидно. Джейс ускоряется, стоит лишь разрешить взглядом, жестом. Пыхтит и чуть не захлёбывается от радости, как дорвавшийся в гон зверь. — Люблю тебя, — долгожданное, казалось, очень-очень желанное, а почему-то больно так, — радость моя, Вик, я тебя обожаю, ну же, хороший мой, ну давай ещё чуть-чуть… почти я… У Виктора сводит ногу, но внутри послушно, как по произнесённому партнёром магическому слову, лопается струна напряжения. Всё. Джейс очень сыто выдыхает. Напрягается весь, водит бёдрами кругом, выжимает себя внутрь без остатка. Тело Виктора, позволяющее им эти шалости, спешно исторгает чужое семя назад. Джейс, взмокший и раскрасневшийся до шеи, дарит солёный поцелуй. От них обоих наверняка жутко разит потом. За окном сгущается сумрак. Виктор спать не ляжет. Долго-долго будет смотреть в чужие разгладившиеся черты. Спящие люди выглядят безобидными и невинными, уязвимыми. Спящий Джейс разваливается на всю кровать, безуспешно пытается рыскать рукой рядом, хочет подтянуть к себе и обнять. Виктор вспоминает, как пытался уснуть в детстве, в холоде и на полупустой желудок. В Зауне дети часто собирались спать вразвалку, но Виктора с собой никто не звал. Брезговали. Не объяснишь же им, что не заразный он. А вот Джейс к себе тянет. Виктор только позволяет себе склонить к горячему плечу голову.