Стадии непринятия

Иногда Джейс глядел в его сторону и, вероятно, не видел его вовсе. Кажется, что Джейс умел смотреть безупречно-нейтрально, не выделяя из всех людей никого особенного. Виктор потом будет беречь его в памяти. Разговоры, прикосновения, мелкий шрифт во всех важных бумагах, к которым он прикасался своим росчерком — всё это померкнет, а взгляд в памяти останется. Между ними всегда пролегала зримая разница. То различие, которое невозможно не заметить. Виктор, конечно, приметил её сразу — эту маленькую трещину, что силилась перерасти в огромный болезненный разлом. С чего это началось? Ведь любой разлом в природе с чего-то начинается. Ведь не может так быть, чтобы просто так, из ниоткуда, разверзлась бездна, надвинулся ураган, некогда полный жизнью оазис стал пустырём. Не может так быть (просто так, не ради чего-то), чтобы такой, как Джейс, подошёл к нему первым. Даже если заговорил он от скуки. И Виктор вспоминает. День Прогресса. Толпы людей повсюду: надухаренные аристократы, суетливые «инноваторы», нервные студенты. Ну и вот он — высокий, широкий, такой, что может солнце собой заслонить. И улыбается. Ни дать ни взять — герой дня. — Тебе тоже надоел этот фарс? Если да, то предлагаю смотаться поскорее, прихватив вон ту прехорошенькую бутылочку… Стоявший перед ним Джейс не откликнулся на «молодой человек» и на «юноша» тоже. Виктор не понял тогда, кто его звал, но наверняка звали многие. Джейс походил на человека, с которым пообщаться бы желали многие. Но тот стоял перед ним, напевал себе что-то глухо под нос. Прехорошенькая бутылочка тут же оказалась в его крупной ладони, а на чистом лице возникла белозубая улыбка. Виктор засмотрелся. Вот такие лица надо рисовать на плакатах — немного рубленые, но правильные, даже кое-где приторно идеальные. Брови широкие. Пилтоверец, что уж. В Нижнем городе Виктор таких не видал. Таких целых зубов, по крайней мере, на Линиях не сыщешь. А ещё на скулах различимый румянец. Хорош. — Я здесь не за распитием алкоголя и развлечениями, — поспешил объясниться Виктор, косо поглядывая на щедро заваленную угощениями конфетницу и бокалы из тонкого стекла. У Виктора дома была целая груда принесённых из библиотеки новых книжек, требующих ознакомления. Любовно выбранные томики о механике, термодинамике, оптике ждали Виктора у кровати. Сказать, что Виктор очень хотел как можно скорее приступить к ознакомлению с ними — ничего не сказать. Новый знакомец, подобравшись ближе, заслонил своей широкой фигурой светящую в лицо лампу. — Я тоже, представь себе. Но на что тут смотреть, м? Я вот не вижу здесь ни одного действительно стоящего внимания изобретения… И снова посмотрел своими дурными глазами. Вид у него был очень самоуверенный. — Ты упадешь сейчас, кажется, — Виктор ещё мялся, не зная, есть ли резон заводить диалог, потому что уйти домой уже хотелось очень. Он тоже не нашёл на этом Дне Прогресса ничего, чему бы хотел уделить время. Но время уделили ему самому. Это льстило самолюбию, которое Город Прогресса с завидным упорством хотел раздавить. Виктор быстро понял, что новые знакомства заводить нужно и полезно. Вдруг этот… как его зовут, кстати? — Да ни в жизни! — фыркнув, а потом улыбнувшись снова, произнёс Джейс, а после потянул дружелюбно раскрытую ладонь. — Я Джейс, кстати. — Виктор. И пожал ему руку. Бутылку они приговорили на двоих. Сладкое вино обласкало горло. Виктор выпил, и даже смеялся в тот вечер над всеми шутками Джейса. Слово за слово, минута за минутой — и Джейс нравился ему всё больше и больше. — Мне покровительствует клан Джиопара, — подмигнул выразительно, обхватил горлышко бутылки губами, — у них… хорошие деньги, но мне нужно не только оборудование. Думаю, мы сработаемся. Вечер над городом впервые показался Виктору настолько волшебным. Искра зарождающейся надежды ободрила его, словно он выиграл билет в новую жизнь, словно светлячки в тёмном лесу подсветили ему нужную тропинку. У Джейса была лаборатория почти в самом центре города, были знатные покровители, а ещё целая обойма различного рода язвительностей, которыми он сыпал в ответ тем, кто пытался сомневаться в их с Виктором авантюре. Виктору казалось, что его честь и достоинство защищают, и это было приятно. Они сблизились так быстро, так естественно, как и заводят такую недодружбу двое, которые никогда бы не нашли кого-то более подходящего. Работа спорилась. Виктор спешил поделиться с Джейсом своими идеями и мечтами, как спешит набравший воды к тем, кто испытывает жажду. И Джейс внимал. Правда, где Виктор был дотошен, там Джейс был более расслаблен, и наоборот: они дополняли друг друга. Поначалу Виктор не понимал, отчего с Джейсом никто не желает иметь дела. Логичное обоснование пришло само собой: они оба были не от мира сего. Несуразные для общества, странные, увлечённые понятными только им идеями. Странные. Это хорошее слово. Приятно было смотреть внутрь другого и находить в нём себя. Джейс любил внимание. И, по иронии, вниманием его и обделяли. Виктор тогда не понимал, почему. Эта область знания была сокрыта от него, словно защитной пеленой. Виктор же очень старался оказаться там, откуда Джейс как будто бы старался всеми силами сбежать. Джейс презирал некоторых людей не из их положения, а просто так. Слишком пристальный взгляд, слишком фривольный жест — всё это могло стать красной тряпкой. А на быка Джейс временами был очень похож. Смущать это стало позже, поначалу Виктор списывал эти черты друга на излишнюю эмоциональность и застарелые травмы. Вот только о своём детстве Джейс ему не рассказывал. Стеснялся чего-то. В Академии о Джейсе тоже невысокого мнения. Одна из бывших сокурсниц Виктора говорил, что тот вообще сирота. А ещё называл Джейса самовлюблённым напыщенным индюком. Виктор тогда только усмехнулся: что ж, у всех есть недостатки. При первом же удобном случае, когда день выдался особенно солнечным, а их труды начали приносить какие-то плоды кроме съеденных сэндвичей из столовой Академии, Виктор поинтересовался. Вряд ли Джейс станет стыдиться слухов о себе. О, как Виктор тогда ошибся. Он ошибётся ещё множество раз, думая о Джейсе лучше, чем он был. — Это правда? — Э, — отмахнулся Джейс, натягивая гогглы, — когда отца не стало, так я в подмастерья ушёл к клану Джиопара. Думаешь, мне нравится их фамилией представляться? — Скорее тебя ею представляют. Дурацкая традиция верхушников. — Верхушников? — Джейс низко засмеялся, дёрнул ящик с инструментами так, что Виктор вздрогнул, — верхушечников, может? Или как вы ещё нас кличете? — Мы? — Да ладно тебе, Ви, ну что ты сразу… Джейс в любом случае не был из тех, кто держится за своё место на кафедре железной хваткой. В отличие от Виктора. Пробиться в Академию Виктору помогло множество факторов. Целая цепочка из трудностей, которые он преодолевал. Джейс не родился с золотой ложкой во рту, но он, чужой для многих, был своим для системы. Джейс никогда не понимал того, что Виктор носил в себе с самого рождения. Но Джейс понимал другое. Понимал, как решать самые сложные уравнения, как делать расчёты, понимал ещё не высказанную мысль Виктора. Стоило зачатку идеи родиться в голове Виктора, как её подхватывал Джейс. Почти идиллия. Джейс нравился многим. Только слепой бы не заметил, как на него слюни пускают что девушки, что некоторые парни. У Виктора была привилегия, как он считал. Виктор полагал, что если и достанется Джейс кому-то, то ему. В какой-то момент их общения он действительно до такой степени уверился в этой иллюзии, что осмелел. Пытался неловко флиртовать, так, не пошло, лишь прощупывал почву. Радовался, когда Джейс отвечал тем же — подмигивал, улыбался, касался как бы невзначай. Калека с детства, Виктор всегда желал, чтобы умственное каким-то чудесным образом увело его от телесного. Чтобы его мозг, вечно находящийся в поиске новых решений, не раздражался глупостями и мимолётными импульсами желания. Виктор хотел думать об исследованиях, а раз за разом думал о широкой спине Джейса, о том, как крепко напрягаются его мышцы при работе в кузне, как он, истекая потом, тяжело дышит. Влечение было неприятно. Оно расшатывало вертикаль, которую Виктор выстраивал годами. Наверное, потому что прямой контакт превращает в оголённый провод, оставляет ни с чем, кроме этой простой, унизительной правды: он хочет прикоснуться. — Отчего ты совсем не отдыхаешь, Ви, хм? Виктор, отпив горчащего чаю, облизнул губы. Выждал пару секунд — убедиться хотел, что в момент вопроса Джейс смотрел именно на него. Так и оказалось. Смотрел, и ещё как: лапал глазами. Виктор улыбнулся. — Мне кажется, работы у нас ещё много. А ты уже устал? Джейс вытянул невероятно длинные ноги, сложил их на свободный табурет. Вздохнул. Сделал в воздухе какой-то жест рукой, подмигнул. — Я уже начал отдыхать! — Только не говори, что ты перебрал с угощением. И никакого упрёка в ответ. — Ты меня прости, — на губах Джейса возникла шалая улыбка, а тёмно-синие глаза сделались совсем чёрными, — я чу-уточку… Виктор не нашёл, что ему ответить, но засмеялся. И это, как ни странно, оказалось точкой невозврата. Виктор потом уже это понял. Отдыхал Виктор очень банально. Наедине с самим собой, отвернувшись к стене. Он скоротал прилично вечеров, удовлетворяя себя фантазиями о лице и теле, которые видел каждый день. Почти каждый, ладно. Всё равно этого было достаточно. Когда первые успехи накрыли их с головой, празднований стало больше, а смеха и переливающегося в бутылках дешёвенького сидра — меньше. Джейс всё чаще пропадал в обществе тех, кого при Викторе обзывал самыми гадкими словами. А потом он вдруг вернулся. В один вечер, не поделив чего-то с очень значимым инвестором, Джейс обсыпал Виктора такими комплиментами, которых Виктор в жизни в свой адрес не слышал. И не услышит, конечно. Калека, чудовище, бессердечная тварь. А здесь, пока время в песочных часах не пересыпалось, он — лучший друг. Самый близкий человек. — Ты моя лучшая половина, Виктор! И дальше — обрыв. Они остались наедине. Виктор плохо помнил детали. Джейс сказал что-то об их партнёрстве, коснулся той болезненной точки внутри Виктора снова, чуть увереннее. Толкнул его и всколыхнул внутри всё-всё-всё. — Мы и вне работы могли бы найти общий язык, верно? Могли бы, конечно могли. Они с Джейсом ведь столько раз уже с ходили на променад, так, пошариться по мастерским и магазинчикам, нагретым воздухом подышать. Слова про то, что они и вне работы могли бы «найти общий язык» прозвучали так, как если бы он подобрал их не из искренней потребности, а потому что так было удобно. Удобно в тот вечер, удобно между брошенными чертежами и остывающим шуримским кофе. У Виктора до Джейса, стыдно сказать, никого толком и не было. Неловкие тисканья в юности — не в счёт. Если и был шанс набраться желаемого опыта — то вот он, любезно подкинут судьбой. Не может быть всё так хорошо. Не бывает так, что все радости мира обрушиваются на человека за несколько счастливых лет подряд. Виктор постирал и погладил рубашку и жилет так, что хоть прямо сейчас в ратушу и расписываться. Причесался. — Неужели ты совсем совсем ни с кем? — и даже без насмешки, нетипично, несвойственно. Несвойственное тепло в глазах этого человека. Этот оттенок зовётся пилтоверской лазурью, Виктор у одного художника в лавке подслушал. Но не только стены ею красить. Синева глаз Джейса делала больно. Виктор, конечно, нахмурился, бросил мрачно: — Не до того было, знаешь ли. — Не удивлён. И даже не целовался? — вопрос Джейс задал вкрадчиво и тихо. Мурашки по коже. — Ну, так… Виктор думал, что ждал этого мгновения с невероятной силой. На самом же деле, когда всё наконец произошло, ему показалось, будто ему подменили реальность некой репетицией. Разучиваемым действием, проверкой — как прототип, который собираешь, зная, что это не конечный результат. Джейс был с ним, но его взгляд, даже улыбка, принадлежали какому-то более важному собеседнику — воображаемой аудитории, для которой он всегда играл свою роль. Когда Джейс наконец берёт его, это грубо и быстро. Не так, как Виктор себе представлял. Зато у Джейса был какой-никакой опыт. Нужный опыт. Тот, которым, к своей досаде, не обзавёлся Виктор, погрязший в упражнениях для ума. У Джейса были очень широкие и почему-то липкие руки. Джейс почти не затыкался в постели, всё бормотал какую-то скользкую чушь. В тот момент Виктору даже понравилось. Понравилось чувствовать крепкое и тяжёлое тело над собой, понравилось ощущать рваные и резковатые толчки внутрь, дыхание у шеи. Он даже кончил — сам, когда отвернулся к стене и довёл себя спешно и суховато. — Вот видишь, всё у меня получается, — выдохнул с явным довольством Джейс, отцепляясь от его тела, и Виктор почувствовал, что всё-таки что-то не так. Наверное, Джейсу было удобно и в его маленькой пилтоверской квартирке. Джейсу было удобно с ним вот так, на коротком расстоянии, достаточном, чтобы Виктор своё место понимал. Ведь не может быть так, что это он просто был таким слепым. — Мы же повторим? — Виктор не знал, как люди обычно договариваются о таком. Он даже не знал, в каком они теперь статусе с Джейсом. Они уже любовники? Вероятно, он сделал что-то не так, надо просто получше изучить теорию, да и… Но Джейс, как это было всегда, разрешил его терзания. Развернулся, посмотрел через плечо, уже натягивая брюки. До этого Виктору нравился одеколон Джейса, хотя он ненавидел всевозможную парфюмерию, а теперь он ощутил, как гадко тот кислит в сочетании с потом. — Мгм. Обязательно. Повторить полноценно не получилось. И тогда Виктор вновь ощутил: им брезгуют.

***

Виктору всегда нравилось создавать то, что может помочь другим людям в сложной повседневности. А ещё когда-то Виктор боялся одиночества. Может, из-за этого его творения походили на людей, как бы он ни старался убежать от всех уязвимостей, приносимых человечностью. — А ты что, уже закончил с этим… своим роботом? — и снова голос Джейса, прямо у затылка. Наклонился и смотрит. Виктор пожал плечами. — Он не мой, — сказал он, подходя к столу и показывая на металлическую конструкцию, стоящую в углу. — Это Блицкранк. — Блицкранк? — повторил Джейс, приподняв бровь, а потом гоготнул. — Он у тебя что, фрейльордец? А ещё звучит как название для какого-то оружия. — Он и есть оружие, — Виктор смахнул пот со лба. — Оружие для сортировки мусора. Джейса охватил смех. Холодный и отрывистый. — Ты серьёзно? Ты создал робота для того, чтобы он собирал мусор? — Не просто собирал, — Виктор посмотрел на Джейса. — Он сортирует, классифицирует и перерабатывает. Джейс подошёл одним широким шагом, как дикое хищное животное. Посмотрел на несчастного, словно испугавшегося Блицкранка в уголке. — И людей от мусора отличать научишь? Вдруг эта твоя махина причинит кому-то вред? «Ну ты же причинил», — подумалось Виктору.

***

— Ты уж извини, но на твоего механического истукана мне всё равно. Я-то думал, — Джейс противно долго зевает, жмурясь, — мы заняты более важными проектами. — И ты, — у Виктора куда-то западает голос, глотка немеет, — не хочешь выступить? Пара слов, Джейс, ты хоть понимаешь, чем нам с тобой грозит… Джейс откусывает яблоко с оглушающим хрустом, сцепляя зубы на самом румяном боку. — Я тебе дам контакты хорошего юриста. — Ты серьёзно? Мы же напарники, Джейс, тебе совсем не интересна судьба патентов на… Видно, не интересна. Защищать себя Виктору приходится самому. Снова. Голос предательски дрожит, потому что перевес изначально не в его сторону. Если раньше Виктор легко подбирал Джейсу оправдания, то теперь вывод был лишь один. Джейсу просто всегда было всё равно на него: Джейс его использовал. А значит, их пути разошлись. Джейс ничего не говорит. Он не обвиняет, не кричит, не пытается устроить скандал. Он молчит — вот что хуже всего. Джейс был ублюдком, но Виктор в людей тогда ещё верил. Рационализировал, закрывал глаза, искал оправдание. Виктор всё понял — как пыльное стёклышко тряпкой протёрли. Его, получается, надурили? Худшее: Джейс не пьян, когда они видятся в последний раз. Он чистейше трезв, его голос не дрожит, а ум спокоен. Он бьёт страшным кулаком по столу и синие листы чертежей, взметнувшись на пару секунд в воздух, оседают плавно на пол. На этом всё. Общая лаборатория перестаёт быть таковой в тот момент, когда Виктор не появляется в ней уже неделю. С нерукопожатным выходцем из Зауна больше не хотят иметь дел. Домовладелица грустно качает Виктору головой, объясняя, почему должна поднять цены, если он хочет остаться. Виктор говорит, что это ни к чему. Пилтоверу он не нужен, а значит, применение его талантам найдётся в другом месте. Джейса не удаётся выбросить, как единственные изгвазданные брюки, кои не спасёт прачечная. Линии встречают Виктора с распростёртыми объятиями. Есть фундаментальные законы вселенной, а ещё есть множество теорий, над которыми бьются величайшие умы. Пытливый ум превращает вопрос «за что?» в квантовую суперпозицию. С чего-то это началось, а где-то могло не начинаться вовсе.

***

В своём заунском детстве Виктор чётко усвоил правило: ударил по морде — всё, черту ты перешёл. Других детей дозволялось колотить по рукам, бокам, плечам, но трогать лицо было табу. Спустя много лет Виктор с удивлением подмечает, что бить по лицу, оказывается, не страшно. Удивительно, как быстро может человеческий разум избавиться от прежних концепций. Не правы были те философы, что пытались убедить Виктора на страницах своих трудов в том, что люди не меняются. Виктор считает, что что-то изменить в человеке можно. И главное — в лучшую сторону. У Защитника завтрашнего дня хорошо так расквашен нос, кровавые подтёки быстро засыхают. Глаза подёрнуты слезливой пеленой. Дыхание сбито. Джейс тянется за молотом, прижатым к стене, в которую вжат и он сам. Можно сделать больнее. Всегда можно. Но Виктор не хочет. То, что хотело мести, жаждало справедливости, верило в компромисс — уступило место чему-то новому. В этом всём ведь нет смысла. Нет смысла ломать людей, нет смысла чинить то, что не хочет быть исправленным. — Мы всё ещё можем договориться, — и та же рука, неумело ласкавшая его, жёстким хватом берётся за рукоять молота, — не хочу думать, что ты вконец спятил. У Джейса отвратительно слезятся глаза. Ему не грустно, это Виктор знает. Джейс не сожалеет об их размолвке, он просто хочет попытаться ещё раз. Нащупать вожделенное болезненное местечко, найти местечко, в которое можно ударить побольнее. Виктор бы рад избавиться от эмоций окончательно. Желание — это намерение, а намерение связано с эмоциями. Ошибся. Но он может разыграть спектакль. Джейс ведь на деле доверчивый, Джейс никогда не умел интриговать, он и врал-то в лоб. А ещё в какой-то момент их споров всегда начинал говорить честно и прямо. Джейс — не проблема, но недоразумение. Механическая клешня хватает за шею. Дёргается кадык. В этом теле очень много жизни, и Виктор может вспомнить, насколько крепки мышцы под одеждой и бронёй. — Вот же ты, — Джейс издаёт короткое «кха», Виктор даже пугается, что всё-таки что-то тому повредил изнутри, но нет, — гад. На яд сил всегда хватает. Сколько нужно крови, чтобы изгнать пилтоверскую синеву из глаз Джейса? Сколько нужно попыток, чтобы не возненавидеть, но забыть? Зализывают раны они поодиночке. Виктор — размышляя, как в очередной раз чинить то, что Джейс сломал. Джейс — запивая горечь алкоголем. Ничего нового не происходит, только разлом множится, а мир почему-то стоит. Почему-то проклятый Пилтовер всё ещё сияет, отчего-то мысли никак не приручаются. А значит, Виктору нужно пытаться ещё и ещё. Эмоции Виктор разложил, как прежде раскладывал схемы —методично, неспешно, сосредоточенно. Виктор провёл анализ, препарировал каждую теорию. Ничего из старья, выкинутого Виктором на помойку прошлого, уже не имело смысла. Джейс остался там, в другой жизни — в той комнате, где мягкий его взгляд вдруг обернулся нежной улыбкой, а затем — предательством. Всё это неважно. Всё это случилось с другим Виктором. С Виктором, который на что-то надеялся. С Виктором, которого Пилтовер сначала нехотя принял, а потом выплюнул, пережевав. Поделом, наверное. Так или иначе, холод металла оказался честнее тепла живой кожи. Мерцание зеленоватого стекла и химтека — честнее непостоянной человеческой мысли. Люди несовершенны. Руководствуясь этой истиной, Виктор перестал искать оправданий прошлым словам, жестам, касаниям. Всё это было слабостью и он, наконец, вытравил её. Виктор исправил всё. Больную ногу, досаждавшую ему всю сознательную жизнь, слабую спину, зрение. С последним пришлось повозиться. Как ни странно, сердце — тот орган, заменить который оказывается проще всего. Но иногда Виктору кажется, что дело вовсе не в сердце или укрощении мыслительного процесса. Виктор обязательно разберётся. Ведь не может быть так, чтобы не было никакой причины.

***

Виктору не интересно, сколько и что пьёт Защитник завтрашнего дня. И зря, думается Джейсу: Виктор всегда был жутким занудой и не умел нормально отдохнуть. Да и если так подумать: в Бездну таких партнёров и друзей. Справится сам. Джейс уверенно справляется, какое-то время ему даже удаётся обманывать самого себя. Это продолжается до тех пор, пока он не натыкается на кошмар: сотни изуродованных Викторовыми экспериментами тел. Сам Виктор — превративший себя в напичканное аугментациями чудовище. Кто осудит Джейса за его усилившееся пристрастие к спиртному — пусть попробует выдержать то, что свалилось на его плечи. На очередном банкете его срывает. Всё в порядке, всё под контролем, а потом Джейсу очень хочется уйти. Ноги, как назло, не слушаются, заплетаются одна о другую в узел. Защитник завтрашнего дня не может нормально войти в дверной проём. Как смешно, вот всем потеха будет. — Я потерял своего друга, — горестно ноет под нос Джейс, а потом решает, что купит себе нового. Новый друг у него с очень солидной выдержкой, из лучших погребов, как говорится. Не чета бомонду Пилтовера, но Джейсу многого и не нужно. А ещё этот друг выслушивает. Слушает долго, Джейсу кажется, что ещё чуть-чуть — начнёт откликаться на имя Виктор. Разумеется, он один. Он в абсолютном одиночестве. Кто-то перешёптывается, валяя на языке знатно подуставшие сплетни. Жалким «извините», брошенным не глядя на того, кого он случайно задел плечом, Джейс предваряет экзекуцию для своей души. Ещё более жалкие извинения, которых он никогда не принесёт: «Мне очень жаль, Виктор». «Я знаю, ты никогда меня не простишь». Где-то эгоистичное «я» стыдливо перечёркнуто более жирными чернилами. Где-то бумага размыта, где-то смята. «Я, кажется, отправил тебе уже штук сто с лишним писем. Возможно, они до тебя просто не доходят — я не уверен». Ха-ха. Джейсу ещё предстоит узнать, с кем связался Виктор. Пилтовер не будет спать спокойно этой ночью, но и не рухнет, не исчезнет с лица Рунтерры. А значит, можно посвятить час-другой собственной боли. Перешагнув через опрокинутый на пол, но не разбитый стакан, груду какой-то утвари, Джейс опёрся руками о стол, вперил взгляд в распяленную на весь стол карту. «Если бы я мог повернуть время вспять, ненавидел бы ты меня как прежде?» И Джейс знает ответ. Да, ненавидел бы.