Passion Project

Энид снова грызла свою блестящую гелевую ручку. Она не так давно решила вести дневник, но уже не знала, что записать. Она чувствовала себя нелепо: она дошла только до третьей страницы, а все ее канцелярские принадлежности были разбросаны по столу, но страница упорно оставалась пустой. Разозлившись, она захлопнула этот вызывающий раздражение блокнот и заперла его в ящике стола. Затем сгребла все ручки, маркеры и прочие мелочи, которые коллекционировала, и сложила их в коробку на полке. Она всегда так относилась к своим хобби. Журналы по вязанию валялись под кроватью вперемешку с контейнерами из-под неиспользованной пряжи. Крючки для вязания лежали на столе вперемешку с ручками, совершенно нетронутые в течение нескольких месяцев. Из всех плюшевых игрушек на ее кровати только две были сделаны ею самой, а остальные материалы хранились в углу шкафа. Казалось, Энид не могла долго заниматься тем, что ей нравилось. Это никогда не было так увлекательно, как в первый раз, поэтому, даже если бы она хотела продолжить начатое, ей пришлось бы полностью сосредоточиться на работе, а это противоречит самой сути хобби. Наверное, это просто еще одна причина, из-за которой она разочаровывает свою семью. Мать не только не одобряла все, за что она бралась, но и чувствовала себя полностью оправданной, когда Энид неизбежно бросала это вскоре после начала. Она покачала головой. Нет смысла зацикливаться на этом. Может быть, ей просто стоит дать себе время – она сможет вернуться к дневнику с ясной головой. Ей еще нужно было провести экскурсию для новой соседки по комнате, которая, по словам директора Уимс, должна была приехать сегодня. Ну, вот об этом стоит думать. За все время, проведенное в Неверморе, она ни разу не задумывалась о том, чтобы завести соседку по комнате. Ее не особо беспокоило, что комната принадлежит только ей, ведь это означало, что ей не нужно было следить за порядком. Ах, но Энид никогда не упустит возможности завести друзей. Может быть, новая соседка окажется похожей на нее – у них будут общие интересы, она будет любить поболтать о чем угодно, и, будем надеяться, с ней легко будет поладить. Что ж, даже если она не соответствовала ни одному из этих критериев, Энид надеялась, что со временем она к ней привыкнет. Нельзя сказать, что у нее не было опыта общения с друзьями – она была дружелюбна почти со всеми. У нее была Йоко из соседнего корпуса и Аякс, симпатичный парень-горгон, с которым она училась в одной группе. Невозможно вести самый известный блог о сплетнях в Неверморе, не пообщавшись со всеми понемногу. И все же было бы проще, если бы ее соседкой оказалась та, с кем она могла бы поладить. Два стука в дверь вырвали Энид из раздумий. Ну вот и все.

***

О боже, она была такой, какой Энид и представить себе не могла. Уэнсдей Аддамс была загадочным кошмаром. Услышав такое описание, она бы решила, что это комплимент, но Энид и представить себе не могла более неподходящей соседки. Родители Уэнсдей утверждали, что у нее аллергия на цвет, в то время как её комната была полностью им пропитана. Энид бы не стала возражать (у многих людей аллергия бывает странной и совершенно неконтролируемой). Она бы приспособилась к Уэнсдей, но, вернувшись домой в тот вечер, обнаружила, что половина ее комнаты уже лишена украшений. Она переступала границы так же легко, как дышала, но совершенно расстраивалась, когда Энид заходила на ее половину комнаты. Ладно. Хорошо. Может, она просто защищает свои границы. В конце концов, Уэнсдей использовала скотч, чтобы обозначить границы в их комнате. Энид не могла долго злиться на Уэнсдей после того, как та фактически обновила комнату. Могло быть и хуже – судя по (откровенно преувеличенным) слухам, Уэнсдей вполне могла бы просто убить Энид и забрать всю комнату себе. И этот контраст на самом деле неплохо смотрелся. За несколько дней она успела проникнуться разделённой эстетикой их общей комнаты в общежитии. Если в ее соседке по комнате и было что-то особенно примечательное, так это то, что Уэнсдей каким-то образом удавалось твёрдо уделять время своим увлечениям. Она строго придерживалась распорядка дня вне учебных часов и всегда посвящала час времени тому, чтобы настучать главу или две на своей пишущей машинке. Через день она устраивала на балконе сеанс игры на виолончели (до сих пор загадка, как инструмент там оказался). Эти занятия наполняли вечера Энид громким стуком и звоном пишущей машинки Уэнсдей и мрачными мелодиями, которые та выбирала для игры. Как и в прошлый раз, поначалу это вызвало недовольство обычно жизнерадостного оборотня. Уэнсдей предпочитала писать в тишине и грозилась выбросить колонки с балкона, если Энид «продолжит включать эти адские звуки, которые она называет музыкой». Из-за этого Энид приходилось либо страдать от постоянного тук-тук-тук-дзинь, пронизывающего комнату, либо надевать наушники, что было неудобно во время долгих занятий. Игра Уэнсдей на виолончели не так сильно раздражала Энид, потому что классическая музыка (а иногда и умело переложенные современные песни) позволяла понять настроение Уэнсдей. Какое бы музыкальное произведение она ни выбрала и ни исполнила, Энид не могла удержаться от того, чтобы не отвлечься от своих дел и не отдаться во власть эмоций, передаваемых музыкой. Конечно, когда музыка замолкала, у Энид было всего несколько секунд, чтобы вернуться к своим делам и притвориться, что она не провела последние минуты, слушая её исполнение. Однако со временем даже резкие звуки пишущей машинки стали ей нравиться. Они отошли на второй план, и Энид перестала так часто носить наушники. Эти звуки даже помогали ей сосредоточиться, а отрывистый ритм, в котором писала Уэнсдей, был идеальным фоновым шумом для выполнения ее собственной домашней работы. Нет, в какой-то момент хобби Уэнсдей просто стали неотъемлемой частью жизни Энид. Но она точно завидовала Уэнсдей. Она знала, что ей нравится. Она редко делала перерывы в свой писательский час – слова лились из нее так непрерывно, что Энид была уверена: за каждую сессию Уэнсдей успевала написать по главе, а то и по полторы. Когда Уэнсдей бралась за виолончель, она просто выходила на балкон и начинала играть. Она не листала страницы с нотами и не раздумывала, что сыграть. Уэнсдей просто брала и делала это. И дело было даже не в том, что распорядок Уэнсдей диктовал ей продолжать заниматься этим – ее страсть никогда не угасала, никогда не колебалась в тех занятиях, которым она посвящала время. Она была такой же острой в повседневной жизни и вдвойне – в увлечениях, которые выбирала. Энид хотела бы, чтобы ее собственные хобби, какими бы они ни были в то время, давались ей так же легко. Но вместо этого у нее оставались незавершенные, едва начатые проекты, к которым она изо всех сил старалась вернуться, но так и не возвращалась. Может, сегодня?.. Дневник Энид снова был открыт. На этот раз у нее была только обычная черная ручка, которую она использовала для выполнения письменных заданий. В любом случае у нее было полно времени. Уэнсдей улизнула, пока думала, что Энид спит, но, как бы тихо она ни кралась, этого было недостаточно для чувствительного слуха оборотня. По крайней мере, хоть какие-то преимущества есть даже без обращения. Как только Уэнсдей закрыла дверь, Энид резко вздрогнула, проснувшись, и отставила в сторону кубок По, внезапно почувствовав сильное беспокойство. Энид на мгновение замешкалась, решая, стоит ли идти за ней, но решила этого не делать. Проблемы притягивались к Уэнсдей, как к магниту, и она хотела дать девушке немного пространства. Кроме того, в какой-то момент Уэнсдей, скорее всего, похитят, и, вопреки здравому смыслу Энид, той это очень понравится. Впрочем, она не сомневалась, что Уэнсдей способна постоять за себя. Поэтому вместо этого она села за стол и открыла свой дневник. Она откладывала это с тех пор, как открывала его в последний раз (это было, когда к ней переехала Уэнсдей), потому что была уверена, что столкнется с той же проблемой. Но на этот раз Энид неосознанно начала писать, пересказывая события в удивительно откровенной манере, и исписала уже три страницы. Это было началом. Она надеялась, что у нее будет больше цветных ручек или скотча, который она припрятала, но Энид решила, что дневник не всегда должен быть красивым. Иногда достаточно просто выплеснуть свои мысли на бумагу, и это приносит облегчение. Энид написала о своих впечатлениях от Уэнсдей («она чертовски странная, но, думаю, мы с ней поладим»), о своих чувствах к Аяксу («не знаю, насколько очевиднее это может быть, но, может, я попробую еще раз в День сближения!»), и даже о странных событиях в школе («Уэнсдей совершенно уверена, что Роуэн умер во время Фестиваля. Не знаю, стоит ли ей верить, но во многом она оказалась права»). Не успела она отложить ручку, как услышала, что дверь скрипнула. Энид захлопнула дневник и резко обернулась, увидев Уэнсдей. – Ты спала. Уэнсдей сжимала в руках какую-то веревку и клочок бумаги. Она выглядела едва ли не встревоженной. Свободной рукой она крепко сжимала свою сумку. – Привет, соседушка, – устало поздоровалась Энид. – Меня разбудила дверь. Уэнсдей упрямо сжала губы. Энид знала, что это значит: она недовольна. – Впредь мне нужно быть осторожнее. Похоже, я становлюсь небрежной. Энид все еще разглядывала веревку: – Ты что, кого-то ею задушила? Она надеялась, что нет. – Жалкая пародия на похищение, – усмехнулась Уэнсдей. – Они даже не проверили, нет ли у меня оружия. Это их проблема. Энид всегда считала, что у Уэнсдей при себе как минимум три ножа. – Иди спать, Энид. Мне еще нужно поработать. Ах, как всегда прямолинейно. Это начинало ей нравиться. – Если только не на пишущей машинке, – согласилась Энид, отложила дневник и запрыгнула обратно на кровать. Усмехнувшись, Уэнсдей едва заметно кивнула, и Энид тут же отключилась.

***

Энид поморщилась и сунула палец в рот. Вернуться к шитью оказалось не так просто, как она думала: это был уже третий раз, когда она укололась иголкой. На самом деле это не так уж и больно (спасибо способностям оборотня), но ее все равно раздражало, что она не может держать руки неподвижно. Если честно, основная проблема была в голове. Медсестра осмотрела ее и не обнаружила никаких признаков сотрясения мозга, но голова все еще слегка побаливала, поэтому она посоветовала Энид взять выходной. Она не собиралась отказываться от возможности делать в своей комнате все, что ей вздумается, но понимала, что дискомфорт вызван не столько ударом головой об пол, сколько просмотром полицейских фотографий изуродованных тел. Таким образом, оказавшись запертой в комнате с этой ужасной доской, Энид решила заняться другими, более милыми вещами. Уэнсдей была на уроке, и Энид воспользовалась возможностью и быстро накрыла доску с уликами одним из одеял Уэнсдей. (Пытаться накинуть ткань на то, на что она активно старалась не смотреть, было непросто, но Энид справилась.) Она решила сделать еще одну плюшевую игрушку, хотя ей пришлось покопаться в своих скудных запасах черной ткани. Энид представляла себе черную кошку с поразительно зелеными глазами и почему-то с огромной хмурой гримасой на мордочке. Это ей казалось очаровательным, в духе «Угрюмого кота». К счастью, после того как Энид быстро погуглила и нашла простую выкройку, оказалось, что фигуры для ткани можно вырезать по шаблону, не распечатывая и не обводя их, хотя было сложно найти метки, которые она сделала на черной ткани при раскрое. Это была долгая и спокойная работа, но Энид обнаружила, что на данный момент она ей не в тягость. Легкий чик! ножниц, тщательная прострочка швов и, наконец, набивка ватой – после медленного, неуклюжего начала Энид полностью погрузилась в процесс. Она доделывала плюшевую игрушку (вышивала забавную гримасу на мордочке кошки), когда дверь с грохотом распахнулась. В дверях стояла Уэнсдей. Если бы Энид не привыкла к странностям Уэнсдей, она бы решила, что та, как всегда, невозмутима, но по едва заметным признакам – едва заметному движению головы, вздрагиванию брови – можно было понять, что Уэнсдей удивлена. – У тебя же занятия, разве нет? Энид выдохнула. Иногда разговор с Уэнсдей напоминал допрос, но на этот раз она не сделала ничего плохого, поэтому отложила плюшевую игрушку и посмотрела Уэнсдей в глаза. – Уэнсдей, послушай, медсестра сказала, что мне нужно соблюдать постельный режим. Ее взгляд метнулся к накрытой доске с уликами, а затем снова вернулся к Энид: – Если на этой доске что-то не так, я прикончу тебя во сне. – Я была очень осторожна, не волнуйся. Она определенно волновалась. Она надеялась, что ничего случайно не сдвинула с места. Уэнсдей пристально смотрела на Энид. Это должно было бы нервировать, но Энид знала, что это её манера. В ее глазах читалась неуверенность, и это немного встревожило Энид. Если бы она умела читать по глазам Уэнсдей, то сказала бы, что та раздумывает, стоит ли ей что-то рассказывать. Энид призывно наклонила голову, не скрывая любопытства. – Я... – Уэнсдей передернуло, словно она с трудом выдавливала из себя слова. – ...возможно, передумала насчет танцев. – О? Энид не давила на нее. Уэнсдей не любила делиться, особенно если это делало ее уязвимой, а Энид не хотела отпугивать Уэнсдей, когда та преодолевала свои сомнения. – Я пригласила Ксавье на... Вороний бал. Уэнсдей сморщила нос, сочтя название танцев неприятным. О! Уэнсдей Аддамс, та самая Уэнсдей Аддамс, которая ненавидела светские тусовки и общение с другими людьми, собиралась на школьные танцы! С парой. От этой мысли Энид стало больно, она вспомнила, как ее продинамили вчера вечером. Та самая Уэнсдей, известная своей замкнутостью, нашла себе пару раньше нее. Но это не должно было умерить ее энтузиазм. Ее соседка по комнате – подруга? Уэнсдей определенно была ей подругой, верно? – решилась на это и решила, что, возможно, хочет испытать на себе обычную подростковую жизнь в Неверморе. Или, что более вероятно, у нее были скрытые мотивы, но это не отменяет того факта, что она пришла на Вороний бал по собственной инициативе, так что она не могла быть уж совсем против. Энид начала взахлёб обсуждать решение Уэнсдей и необходимость купить ей платье, а ее соседка по комнате отреагировала соответствующим образом: сначала пожеланиями причинить себе вред («Быстрый удар по голове?»), так что в ней определенно была часть, которая не хотела туда идти, а потом заявила: «У меня уже есть платье», на что Энид лишь фыркнула. Она определенно могла бы подобрать что-то получше. В голове у нее уже созревал план. К черту постельный режим и пребывание в комнате, Энид чувствовала себя прекрасно! К тому же, она уже продуктивно провела несколько часов, сшив эту милую чёрную кошку. Ей хотелось наконец-то выбраться из комнаты и вместе с Уэнсдей устроить настоящий шоппинг. Но, кроме того, процесс шитья плюшевой кошки пробудил в ней желание творить, и ей не терпелось сделать что-нибудь еще. Энид знала, что нужно сделать. Ей просто нужны были материалы. Как ни странно, главным препятствием в ее плане была сама Уэнсдей. Видите ли, Энид провела тщательное расследование. Это была её соседка, а она была королевой сплетен Невермора, так что ей нужно было разузнать о ней как можно больше, но удача была не на её стороне. Учитывая, что она избегала всех, информации было не так много, и все, что удалось собрать, – это слухи из Невермора, а на них нельзя положиться. Кое-что было очевидно: любимый цвет Уэнсдей – черный (еще бы, она была вся в нем), а ее увлечения Энид уже знала. Но что касается других, более глубоких тем, например, её семьи, Энид знала о них лишь поверхностно. Она знала о её родителях, Мортише и Гомесе Аддамс, которые были выпускниками Невермора. Она также знала о её брате Пагсли и, возможно, мельком слышала о ещё одном родственнике. Она мало что знала, пока не подружилась с Вещью, который был лучшим источником инсайдерской информации об Уэнсдей. Ну, по крайней мере, о том, чем он был готов делиться. Уэнсдей по-прежнему держала его в ежовых рукавицах, и Энид не могла его винить. Ее угрозы редко были пустыми. Так она узнала, что скоро у Уэнсдей день рождения, и Энид судорожно пыталась придумать подарок к этому дню. Она сделает для Уэнсдей что-нибудь своими руками. Во время поездки в Иерихон, пока она будет искать идеальное платье для Уэнсдей, ей нужно будет найти способ отлучиться и заглянуть в магазин для рукоделия в переулке. Пока они шли в город, Энид все еще обдумывала эту часть плана, придумывая разные отговорки: от «Я кое-что забыла!» до «Я видела, как Аякс пошел туда, не жди меня!». Все они звучали в ее голове слабо. Впрочем, ей не стоило беспокоиться, потому что Уэнсдей хватило одного взгляда на магазин, чтобы она самостоятельно решила уйти. Энид заметила панику на лице Уэнсдей, и, хотя ей хотелось сблизиться с девушкой, сейчас было не самое подходящее место и время для этого. – Ты – газель, – сказала она, – я – раненый оленёнок. Бросай меня и беги со стадом. Она определенно умела подбирать слова, не так ли? Это было мило, в каком-то смысле совершенно в стиле Уэнсдей. Они столкнулись плечами. То, что Уэнсдей позволила даже этот маленький физический контакт, уже согрело Энид изнутри. Она поблагодарила Энид перед уходом, отчего у той слегка закружилась голова. Вернемся к плану. Энид еще предстояло найти для нее идеальное платье, но теперь она могла спокойно заглянуть в отдел пряжи в магазине товаров для рукоделия, не опасаясь, что ее заметит Уэнсдей. Она задумалась, как разнообразить однотонную черную вещь, которую собиралась связать крючком. Может, сделать пару в тон...?

***

Вороний бал оказался... совершенно неожиданным. Нет, на самом деле это была почти полная катастрофа. Энид пригласила Лукаса Уокера, чтобы заставить Аякса ревновать, и на какое-то время у них даже наладился контакт. Когда он заметил её, всю в серебристом наряде, он поприветствовал её. – Привет, Энид, отлично выглядишь! Она улыбнулась и покружилась, чтобы показать платье. – Спасибо! Я повеселилась, пока подбирала идеальное платье для бала. Его взгляд остановился на маленькой брошке у нее на груди. – О, э-э, – неуверенно произнес Лукас, – у тебя на платье... скорпион. – Что? Где? – Энид чуть не взвизгнула, разглядывая свое платье, но вспомнила о брошке. – О! Нет, нет, это я сделала. – Странный выбор, – прокомментировал он. Энид просто отмахнулась от его слов. – Нет, я сделала это в память о подруге, – объяснила она, вспоминая их первую откровенную беседу с Уэнсдей. Дальше разговор шел почти непринужденно, они обсуждали жизнь в Неверморе и жизнь обычных людей. Однако вечер пошел под откос, когда во время последнего танца с потолка начала капать красная краска. В довершение ко всему она узнала, что Лукас был одним из тех, кто устроил розыгрыш в стиле Кэрри. Несмотря на его уверения, что он пытался остановить это в последний момент, она не стала его слушать, потому что вскоре после этого Уэнсдей застыла на месте, выгнув спину и зажмурившись. Это было ужасно. Все только усугубляло неразбериху и хаос, и Энид не понимала, что происходит с Уэнсдей. Когда та пришла в себя, Энид увидела на лице юной Аддамс такую панику, какой не видела никогда прежде. А в следующее мгновение выяснилось, что на Юджина напали. Уэнсдей была безутешна. Несмотря на все попытки Энид нарушить гробовое молчание, все, что ей удалось добиться от Уэнсдей, – это робкое: – Не надо было мне туда идти. Это я виновата. Энид пришлось оставить бедняжку в покое. Все эти последние ночи Уэнсдей лишь бесцельно смотрела в окно, забыв про виолончель и пишущую машинку. Боже, неужели Энид никак не могла ее подбодрить? И бедный Юджин тоже едва выжил после нападения этого монстра. Она тоже была не в лучшем расположении духа. Энид все еще не оправилась после бала, а предстоящие родительские выходные, на которых она снова увидится с матерью, только усугубляли ситуацию. Ее руки снова задрожали от нервного напряжения. Она подумывала о том, чтобы пойти в комнату Йоко, где они могли бы поболтать и сделать маникюр, но над школой словно нависло тёмное покрывало меланхолии. Просто в тот момент это было не то, что им было нужно. Может быть, пришло время для более нежного жеста. Энид не могла достучаться до Уэнсдей и уж точно не могла вылечить Юджина, но все же было бы неплохо проявить хоть какую-то заботу. Энид нашла укромное местечко где-то рядом с внутренним двором, подальше от гула толпы и любопытных взглядов. Порывшись в рюкзаке, она достала снуд, над которым работала до всех этих событий. Она работала над ним только тогда, когда Уэнсдей не было рядом – на занятиях, где не нужно было делать конспекты и которые она не делила с Уэнсдей, когда Уэнсдей уезжала в Иерихон по каким-то делам, и даже поздно вечером, когда Энид тихо притворялась, что спит, пока не убеждалась, что ее соседка крепко спит (акцент на крепко). Снуд определенно оказался не самой простой в исполнении вещью. Конечно, схема была точно такая же, как у нее, только с ярко-розовыми полосками, но с черной пряжей, как известно, работать непросто. Энид не могла вязать так же быстро, как обычно, потому что ей приходилось концентрироваться и следить за тем, чтобы крючок попадал в нужные петли. Иногда она бросала вязать в полночь, потому что не могла рисковать и включать яркий свет, чтобы не разбудить Уэнсдей и не испортить сюрприз. А иногда Энид балансировала телефоном на плече, чтобы хоть как-то осветить работу фонариком. Обычно она бы сдалась. Она не в первый раз бросала на полпути особенно сложное хобби – Энид подавила дрожь, вспомнив беспорядок на своей половине комнаты, – но сейчас все было по-другому. Она впервые вкладывала столько усилий, чтобы сделать подарок для кого-то другого. Она делала брелоки, подставки под кружки и безделушки, на которые не требовалось столько времени и подготовки. Они уж точно не были такими сложными, как пробираться вслепую через строптивую схему вязания крючком. Но она не сдавалась. Уэнсдей стоила этих усилий. Да, она была такой же загадочной, противоречивой, а иногда даже раздражающей, но Энид разглядела в ней красоту, грацию и, возможно, даже доброе сердце, которое она тщательно скрывала. Энид всегда умиляли проникновенные мелодии, которые она играла на виолончели, почти-комплименты, на которые была способна только Уэнсдей, и даже маленькие жесты – Уэнсдей никогда не делала того, чего она не хотела, поэтому Энид ценила, когда Уэнсдей оказывала ей небольшие услуги, например, убрала доску с убийствами и старалась составить ей компанию в походе по магазинам. Это было почти так же сложно, как сделать снуд. Иногда Энид не знала, что делать дальше, а иногда ее раздражало язвительное отношение Уэнсдей, но она знала, что если будет продолжать в том же духе, то получится что-то прекрасное. Темп был медленным, но уверенным. Энид не знала, сколько времени прошло, но тишина и окружающее пространство действовали успокаивающе. Она обнаружила, что осталась тут дольше, чем планировала, и ей это не мешало. Пока ее руки двигались взад-вперед, мысли Энид блуждали. В голове возникали все новые планы: кого пригласить на вечеринку-сюрприз в честь дня рождения Уэнсдей, как сохранить это в тайне от неё, как пережить последствия, если (что весьма вероятно) Уэнсдей всё не понравится. Определённо более приятные мысли по сравнению с тем фактом, что через несколько дней ей предстояло встретиться с матерью. Ее когти выскочили без предупреждения, и Энид пришлось поспешно (но осторожно) отдернуть руки, чтобы не разорвать ткань в клочья. Она заставила себя сделать глубокий, успокаивающий вдох, стараясь не сломать пластиковый крючок в руках. Если бы мать Энид могла ее видеть, она бы точно не переставала ее пилить. Энид почти слышала ее голос: «Энид, дорогая, когда ты уже отложишь эти легкомысленные вещи и начнешь заниматься тем, что подобает волчице? Вот почему ты не можешь обратиться». Даже в собственных мыслях она не могла избежать осуждения со стороны матери. Она уже с ужасом ждала её приезда, а до родительских выходных оставалось еще несколько дней. Невермор был для нее единственным местом, где она могла отдохнуть от давления со стороны матери, единственным местом, где Энид могла оставаться самой собой. Эстер Синклер не устраивало все, что делала ее дочь. Ее выбор одежды, любимые блюда, друзья и, да, ее хобби. Ей всегда было что сказать по этому поводу, и она всегда добавляла: «Это для твоего же блага». Энид провела руками по мягким нитям своей работы. Хватит на сегодня мрачных мыслей. Ей хотелось переключиться на что-то более приятное. И, как ни странно, на того, для кого предназначался этот снуд. Уэнсдей Аддамс, возможно, и сравнивала её любимые цвета с напалмом, называла её духи отвратительными и мерзкими и утверждала, что её музыка «могла бы свести её в могилу раньше срока», но она ясно дала понять, что это из-за разницы в предпочтениях, а не из-за недостатков Энид. Она не заставляла Энид меняться. Она никогда не требовала, чтобы Энид подстраивалась под нее и подавляла свои желания. Она могла отпускать язвительные замечания и закатывать глаза, глядя на выходки Энид, но за все то время, что Энид провела с этой мрачной девушкой, она поняла, что на самом деле Уэнсдей все это не расстраивает. Энид потянула за моток пряжи, который по мере работы становился все тоньше. Ой-ой, надо бы прикупить еще черной пряжи. Она почти закончила снуд, но лишняя пряжа не помешает, верно? Ее руки двигались сами по себе, готовые начать новый ряд. Возможно, это была медленная, монотонная работа, но оно того стоило – она хотела увидеть реакцию Уэнсдей, когда та наконец получит подарок. Энид чувствовала, что они действительно начинают сближаться как соседки по комнате, как друзья, и ей хотелось проводить с Уэнсдей больше времени.

***

Нет. Энид передумала. Уэнсдей была хуже всех. Она думала, что дело сдвинулось с мертвой точки. Энид надеялась, что не совсем неверно оценила ситуацию и что они со Уэнсдей действительно нашли общий язык. Реакция Уэнсдей на вечеринку-сюрприз в честь дня рождения была вполне ожидаемой – она пришла в ужас. Это было нормально, Энид так и думала. Самым неожиданным стал приступ транса, который случился у Уэнсдей, когда она демонстративно игнорировала всех, кого пригласила Энид. Это продолжалось достаточно долго, и Энид успела выпроводить всех, как только это началось, и была готова отвести Уэнсдей к школьной медсестре. Но Уэнсдей, когда она пришла в себя, наотрез отказалась идти, а Энид знала, что лучше не перечить девушке, поэтому они в полной тишине вернулись в свою комнату. Энид видела, что Уэнсдей погружена в глубокие раздумья, вероятно, связанные с тем, что она прочла в библиотеке «Белладонны», и с этим странным припадком. Она попыталась завязать разговор, но Уэнсдей явно не интересовали ее попытки. И это было нормально и ожидаемо. Энид решила, что утром Уэнсдей отступит и она признает, что ей удалось её перехитрить и удивить. И, как ни странно, так и вышло. Уэнсдей изо всех сил старалась вести себя холодно, но все же неохотно сделала комплимент Энид, отчего у той замерло сердце. После этого оставалось только представить готовый проект – новый снуд Уэнсдей. Энид тщательно обернула коробку со снудом черной как смоль упаковочной бумагой и даже украсила ее милым бантиком. Она не знала, как это сравнится с самодельным набором для таксидермии, но Уэнсдей выглядела явно... озадаченной, когда открыла подарок Энид. Однако, когда Энид достала свой комплект, она заметила ужас на лице Уэнсдей, прежде чем та замаскировала его выражением благодарности. – Энид, это слишком уникальная вещь, чтобы носить такое на занятия. Нам стоит дождаться особого случая. Например, похорон. Уэнсдей сказала это с абсолютной серьёзностью, но Энид засомневалась. На языке Уэнсдей это ведь был комплимент, да? Она ведь себя не обманывает, правда?.. Однако Уэнсдей не выглядела особо воодушевленной, когда получила его, и после этого Энид до конца дня не видела Уэнсдей. Было не очень приятно размышлять об их общении и гадать, не сделала ли она что-то не так. Ее тревога и сомнения достигли апогея, когда между занятиями подошла Бьянка Барклай, сжимая в руках знакомый черный снуд. – Твоя соседка по комнате, – многозначительно сказала она, протягивая аксессуар Энид, – оставила это во «Флюгере». По крайней мере, стало ясно, где она была, но оставила ли она его там нарочно?.. Энид бы не удивилась, что Уэнсдей решила «случайно» потерять то, что ей было не нужно. Энид вернулась в свой укромный закуток, где она связала снуд. Она рассматривала каждый стежок, каждую кисточку, пытаясь найти изъяны или явные ошибки. Неужели ее подарки тоже были сплошным разочарованием? «Почему бы не заняться чем-то полезным, пока хандрю», – подумала она, достала свой текущий проект (маленькую вязаную крючком пчелку, которую она собиралась оставить у кровати Юджина) и начала вязать. Перебирая клубки пряжи, она все время задавалась вопросом: считает ли Уэнсдей ее своей подругой? Или она для нее просто соседка по комнате? И уважает ли она вообще Энид? В конце концов она так разволновалась, что не смогла связать и нескольких столбиков без накида, поэтому собрала вещи и пошла в свою комнату. Неудивительно, что Уэнсдей все еще не было дома. Она не знала, сколько времени пролежала в постели, бездумно листая ленту в телефоне и пытаясь отогнать плохие мысли. Энид пришла в себя, только когда в комнату вошла Уэнсдей, как всегда чопорная и безупречная. Энид должна была сразу понять, что что-то не так, но она была слишком взволнована словами, которые срывались с губ Уэнсдей. Она начала с извинений, а потом пригласила Энид на вечернюю прогулку «только для лучших подруг». Тревожные звоночки должны были зазвенеть, когда Уэнсдей так непринужденно упомянула о том, что сегодня полнолуние. Она должна была насторожиться, когда Уэнсдей сделала ей еще один комплимент. Ей действительно стоило отказаться, когда она узнала, что их везет Тайлер, и он тоже выглядел совершенно не в своей тарелке из-за Уэнсдей. Но она демонстративно игнорировала все это, купаясь в похвалах, с горящими от восторга глазами, и зациклилась на том, чтобы стать «лучшей подругой» Уэнсдей. Уэнсдей даже позволила Энид повязать на себя снуд. Такой уровень физического контакта раньше никогда бы ей не сошёл с рук, но она просто позволила Энид это сделать. Что из того, что Уэнсдей сказала в тот вечер, было ложью? В тот вечер все пошло наперекосяк. Энид была сама не своя. Конечно же, Уэнсдей нисколько не интересовало «начать с чистого листа». Она просто втянула Энид в свое очередное расследование. Все было бы не так плохо, если бы Уэнсдей была более откровенной. Энид была готова помочь Уэнсдей в ее деле. Она вспомнила слова Уэнсдей во время их попытки пройтись по магазинам перед Вороньим балом: «Когда-нибудь мы найдём подходящее компрометирующее совместное занятие». Энид согласилась, потому что думала, что это сблизит их, и плевать на Тайлера. Она даже сама выломала дверь в особняк Гейтсов. Все пошло наперекосяк, когда монстр нашел их и напал. Сначала он набросился на Тайлера, и его крик стал единственным предупреждением, которое они успели услышать, прежде чем броситься искать укрытие. Это была ситуация не на жизнь, а на смерть, и Энид прекрасно это понимала, но ее сердце упало, когда Уэнсдей размотала снуд со своей шеи и попросила отдать ей свой. Она смотрела, как Уэнсдей, не церемонясь, использовала в качестве импровизированной веревки, чтобы закрыть кухонный лифт, всю проделанную за неделю работу. Все эти планы рухнули в одно мгновение, но сейчас были вещи поважнее – монстр продолжал свою атаку. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала прачечная. Да, там были улики и недостающие части тел жертв. Возможно, это помогло бы раскрыть дело, но это не отменяло того факта, что за ними по-прежнему гнался кровожадный монстр. В тот конкретный момент он все еще был рядом. Уэнсдей, все еще не сводившая глаз с улик, велела ей уходить. Энид хотелось закричать от отчаяния – Уэнсдей часто говорила, что хочет умереть, и сейчас она наглядно это показывала. Ее опасения подтвердились, когда монстр ворвался внутрь, а Энид успела выскользнуть в окно. Энид могла погибнуть прямо там. Тайлер, возможно, уже мертв. Уэнсдей могла погибнуть. И несмотря на все это, Уэнсдей хотела вернуться. После того, как она чуть не погибла. Если бы Энид не знала эту девушку, она бы решила, что Уэнсдей совсем не думает о самосохранении. Но она была права: если Тайлер еще жив, они обязаны были вернуться за ним. Энид горела желанием убраться отсюда, но она не собиралась бросать его на верную смерть, несмотря на все её предубеждения против этого определенного норми. Теперь у Уэнсдей хватило наглости спросить, все ли в порядке с Энид, после всего, что произошло. После того, как она обманом заставила Энид пойти с ней, после того, как они чуть не погибли, после всех усилий Энид во время их пребывания в Неверморе, она решила начать проявлять заботу только сейчас? Боже, Энид не знала, что делать с этой девушкой! Почему она пошла с ней? Почему осталась, хотя понимала, что поступает неправильно? Уэнсдей солгала ей, манипулировала ею, чтобы заставить участвовать в своих планах. Энид сделала это ради Уэнсдей. Когда Энид набросилась на неё, обвиняя во лжи, вместо того, чтобы просто рассказать о своих истинных намерениях, Уэнсдей даже не стала отрицать этого. Создавалось впечатление, что она по-прежнему считает, что поступила правильно, солгав Энид, потому что Уэнсдей всегда лучше просила прощения, чем разрешения. И что самое худшее? Уэнсдей могла бы сказать правду, и Энид всё равно пошла бы с ней. Несмотря на то, что знала, что на них нападут, несмотря на свои страхи и сомнения, несмотря на свою неприязнь к этому парню-норми. Она бы все равно сделала это, если бы Уэнсдей ее попросила, потому что она никогда бы не оставила Уэнсдей одну делать что-то настолько серьёзное. Да, Уэнсдей предпочитала быть одна. Энид сказала ей об этом перед тем, как ворваться в комнату Йоко. Но, как она и сказала Уэнсдей, Энид хотела быть для нее настоящей подругой. Уэнсдей не нужно было ни о чем просить и ничего делать самой, потому что Энид все равно бы все сделала и позаботилась о ней. Ей не нужно было лгать или скрывать свои истинные намерения – если Энид действительно была ее лучшей подругой, то она могла быть уверена, что Энид поддержит ее во всем. И... И Энид хотела, чтобы это чувство было взаимным. Уэнсдей хороша в маленьких знаках внимания, скромных похвалах, которые иногда казались двусмысленными, если не знать ее хорошо, но для Энид это были крохи, которые она жадно подбирала. То, как Уэнсдей Аддамс проявляла заботу... проявляла ли она заботу? Энид хотелось так думать, но только не в ту ночь. Она знала, что от Уэнсдей не стоит ждать чего-то грандиозного, поэтому не ждала ни больших роскошных подарков, ни чего-то «изощренного», вроде прослушивания музыки Энид. Она проявляла заботу, будя Энид, когда та (что случалось довольно часто) просыпала утренние будильники, меняясь с ней заданиями в «День сближения» или просто приводя ее в чувство, когда та теряла сознание (что, честно говоря, тоже случалось по ее вине). Но опять же, заботилась ли она о ней по-настоящему или её просто раздражала Энид, и она решила, что «быть милой» – самый простой способ с ней справиться? Энид больше ничего не знала. Она так устала. Ее руки просто лежали на столе. Ей не хотелось ни писать о пережитом, ни браться за незаконченные работы, даже чтобы отвлечься. Блог Энид тоже не обновлялся с тех пор, как она написала о дне рождении Уэнсдей. Каждый раз, когда она пыталась взять в руки вязальный крючок, чтобы продолжить вязать пчелку для Юджина, она вспоминала тот момент в лифте. Вся та потраченная впустую работа совсем не вдохновляла её продолжать вязать. Просто больше не было ничего стоящего, чем можно было бы заняться. Она чувствовала себя подавленной и преданной. Даже Йоко не могла вывести ее из этого состояния – большую часть вечеров они проводили в (почти) уютном молчании. Энид не красила ногти, не сплетничала – просто была не в настроении. Она ненавидела Уэнсдей. Нет, на самом деле она ненавидела то, что сделала Уэнсдей, но саму Уэнсдей она никогда не смогла бы возненавидеть. И это казалось несправедливым – то, как эта девушка пробралась в самое сердце Энид. В начале недели она вернулась в комнату под предлогом того, что ей нужен лак для ногтей. Она быстро нашла его, но не взяла с собой. Энид просто хотела узнать, как дела у Уэнсдей, и посмотреть, не одумалась ли та. Напротив, она только подливала масла в огонь. Но все ее словесные выпады были довольно безобидными и касались в основном раздражающих привычек. Когда Энид перешла к аргументам, которые были вполне обоснованными, Уэнсдей нечего было возразить. Какой парадокс. Уэнсдей знала, что ошибается, но продолжала вести себя так, будто права. И она не хотела, чтобы Энид возвращалась, и это было обидно. Ей пришлось сдерживать слезы, пока она не вышла из комнаты, чтобы Уэнсдей не увидела, как сильно ее слова задели Энид. Энид дулась так сильно, что однажды вечером Йоко усадила её перед собой. – Энид... – начала она мягко, – ты явно хочешь вернуться и жить с мисс «Убийцей Настроения». Энид хотела возразить. Правда хотела. Но Йоко слишком хорошо ее знала. – Уэнсдей ни за что не извинится, – огрызнулась вместо этого Энид. Йоко пожала плечами. – Никогда не думала, что она из таких. Но, – продолжила она, многозначительно глядя на Энид, – и ты тоже. Тебе просто нужно установить какие-то границы, подруга. Границы. Может быть, Энид перестанет быть тряпкой, как ей постоянно твердила мать. Может быть, иногда она сможет говорить «нет» тому, что от нее требует Уэнсдей. – А если я не нравлюсь Уэнсдей... Йоко презрительно покачала головой. – Если нет, значит, она тебя не заслуживает. Ты достойна большего. Энид собралась с духом и вздохнула. – Сегодня вечером я попробую еще раз, – согласилась она. Однако, когда позже тем же вечером она поднялась в Офелия-Холл, ее взору предстала совершенно пустая и разгромленная комната в общежитии. Все было в беспорядке – ни одна часть комнаты не уцелела. На столе Уэнсдей, обычно таком аккуратном, валялись разбросанные бумаги. Её пишущая машинка стояла открытая, чернила с ленты растеклись по некоторым клавишам. Кровать и стол Энид тоже не уцелели: ее плюшевые игрушки валялись на полу, а ящики, в которых когда-то хранились забытые проекты, были опустошены прямо на кровать. На одной из колонн была засохшая кровь. Что, черт возьми, здесь произошло?

***

Дорогой дневник, с чего мне начать? Крэкстоун напал на школу, и нам пришлось его обезвредить, пока он всех не убил. Наконец-то я обратилась! Сегодня вечером я возвращаюсь в Сан-Франциско, и мне как-то не хочется... Я буду скучать по Уэнсдей. Энид разочарованно вздохнула. Казалось, ничего не помогало. Она думала, что как только напишет первое предложение, все остальное придет само собой, как в ту ночь. В их общежитии стало слишком тихо после того, как Уэнсдей уехала домой. Она и подумать не могла, что будет так сильно скучать по Уэнсдей – ждать, когда раздастся стук пишущей машинки, которого так и не последовало, не слышать ее ласково-язвительных комментариев с другого конца комнаты. Столько всего нужно было обдумать. Ладно. По порядку. Энид вернулась в их комнату, и Уэнсдей, хоть она никогда и не призналась бы в этом, была рада её возвращению. Ее маленькие знаки внимания переросли в более серьезные проявления заботы: она стала чаще делать комплименты, спрашивала Энид, что именно сыграть на виолончели, а однажды вечером даже принесла ей торт из школьной столовой. – Я никогда не пойму, как ты можешь продолжать поглощать такое количество сахара, – сказала Уэнсдей, морща нос от запаха шоколадного торта, который она предлагала Энид. – А я-то думала, что псы чувствительны к теобромину в шоколаде. – Только ближе к полнолунию, – объяснила Энид, взяла у Уэнсдей тарелку и съела кусочек с помощью вилки. Это был восхитительный торт, и Энид застонала от удовольствия. – Очень вкусный торт, Уэнсдей, спасибо! Иногда Уэнсдей даже провожала ее до класса, хотя у них были разные предметы. Энид пошутила, что Уэнсдей стала мягче, на что та, конечно, яростно возразила, но это была приятная перемена, которая Энид очень, очень понравилась. А еще был Аякс. Он смог объяснить свои поступки (он случайно окаменел и ему было слишком стыдно признаваться), поэтому Энид дала ему второй шанс. Только на четвертом свидании Энид поняла, что это не подходит ни ей, ни ему. Не поймите ее неправильно: Аякс был настоящим джентльменом. Он был таким же добрым и милым, каким Энид его себе представляла. Но их свидания по большей части были формальностью. В этой рутине и привычном укладе было что-то успокаивающее, но это было совсем не то, чего Энид ожидала и чего хотела в долгосрочной перспективе. К счастью, Аякс думал о том же, так что их расставание было обоюдным и мирным. Он по-прежнему оставался хорошим другом (когда случайно не поливал Уэнсдей грязью из-за каких-нибудь слухов). А потом, конечно, случилось это. Та роковая ночь... На Уэнсдей напал Хайд, который на самом деле был Тайлером. Энид едва успела добраться до нее и... наконец-то обратилась в волка. Она должна была обрадоваться – она не сломлена, она не разочарование. В конце концов, Энид была настоящим оборотнем. Но единственное, о чем она могла думать, было: «Почему?» Почему тогда? Почему не тогда, когда ее отвергла собственная семья, когда все они убегали, обратившись волками, а она безвольно сидела дома? Почему не тогда, когда она только поступила в Невермор? Почему именно той ночью, да еще и в Кровавую Луну из всех возможных времён? По крайней мере, слава Богу, что Энид трансформировалась, потому что Тайлер вот-вот разорвал бы Уэнсдей на части. Последующие мгновения были размытыми: она споткнулась, боль пронзила лодыжки, она почувствовала, как удлиняется ее лицо и отрастают когти. Она едва успела предупредить Вещь о своей трансформации, как все вокруг поплыло. Энид нетерпеливо постучала ручкой по дневнику. Она хотела записать все, что произошло той ночью, но это было непросто выразить словами. Ее воспоминания больше походили на яркие вспышки. Бег по лесу. Схватка с Хайдом. Боль. Уэнсдей. Она была первой мыслью в голове Энид, когда к ней вернулось сознание, и ее сразу же охватило беспокойство. Вещь ждал рядом, держа ее пальто, которое Энид с благодарностью надела. Энид лихорадочно оглядывалась по сторонам, но ни Тайлера, ни Уэнсдей нигде не было видно. Она сбежала? Ёе усилия были напрасны? Тревога Энид только усилилась, когда она, пробираясь сквозь заросли к Невермору, наткнулась на целую толпу студентов. Среди них не было Уэнсдей. Должно быть, она выглядела ужасно: вся в грязи и крови, в одном розовом пальто, с многочисленными порезами и синяками, но Энид было все равно. Она позвала Уэнсдей, не обращая внимания на то, что привлекает к себе внимание. – Где Уэнсдей? – ее голос задрожал. – Энид. – Ответ прозвучал тихо, но его услышали все. Всё затихло и замерло, когда Энид сосредоточилась на источнике звука и увидела девушку, которая это сказала. Уэнсдей выглядела такой же потрепанной, какой чувствовала себя Энид. Энид ничего не могла с собой поделать. Она побежала. Бежала, пока не оказалась прямо перед Уэнсдей, и заключила ее в объятия. На мгновение ее охватило чувство вины за то, что она вторглась в личное пространство Уэнсдей, но оно исчезло, когда Уэнсдей так же крепко обняла ее в ответ. Весь мир перестал существовать – по крайней мере, для Энид, сейчас были только они вдвоём. Облегчение, разлившееся по плечам Энид, вся тревога, растворившаяся без следа – всё это она вложила в объятия. Она не могла подобрать слов, поэтому просто надеялась, что Уэнсдей поймёт всё то, что она хотела, но не могла сказать. Я... Я рада, что ты в безопасности. С нами все будет в порядке. Уэнсдей отвела Энид в их общую спальню, подальше от любопытных глаз всего Невермора. Она промыла раны Энид, перевязала их и отвела ее в душ. Они не обменялись ни словом, но в этом не было необходимости. Энид слышала их разговор отчетливо. Я так боялась, что ты не справишься. ...люблю.. Мы снова чуть не погибли, и меня даже не было рядом. Когда они приняли душ и переоделись из грязной одежды в более удобную пижаму, ни один из них не лег в постель. Они молча сидели на полу. Вещь проскочил мимо них и вернулся с сумкой Энид, в которой по-прежнему лежали разные мотки пряжи и спицы. Должно быть, он заметил, что Энид снова теребит руками. – Спасибо, Вещь, – хрипло сказала Энид, протягивая руку за сумкой. Это было первое, что она сказала за всю ночь. Уэнсдей резко выпрямилась при звуке ее голоса. – Энид. – голос Уэнсдей тоже звучал слабо, но сама она держалась уверенно, – Ты спасла меня от Хайда. Она не смотрела Уэнсдей в глаза, пока рылась в сумке. – Наверное, да. Это было страшно. Я бы сделала это снова ради тебя. ...тебя. – Спасибо, – прошептала Уэнсдей. – Если бы не ты, Крэкстоун и Лорел сожгли бы Невермор дотла. – Ее голос стал еще тише. – И меня бы здесь с тобой не было. Она прервала поиски чего-то, чем можно было бы занять руки, и наконец подняла глаза на Уэнсдей. Та тоже смотрела куда угодно, только не на Энид. Энид хотела сказать так много всего, но остановилась на самом простом и искреннем. – Я счастлива, что мы снова вместе, Уэнсдей. Так как же Энид могла уместить все в одну запись в дневнике? Как она могла найти слова, чтобы описать все, что пережила той ночью и в последующие дни? Энид с досадой захлопнула дневник. Похоже, у нее снова творческий кризис. Как только она это сделала, зазвонил ее телефон. – Неизвестный номер? – вслух удивилась Энид. Она тут же насторожилась – у нее были номера почти всех студентов Невермора, так что это сообщение ее встревожило. Ее сердце замерло, когда она прочитала сообщение. Энид. Это Уэнсдей Аддамс. Не может быть. У Уэнсдей не было телефона. Кто вообще мог выдавать себя за нее и зачем? Вопреки здравому смыслу, она отправила ответ.

классная попытка, это кто ??

Прошла целая минута, прежде чем ее телефон зажегся от ответа. Твоя грамматика по-прежнему ужасна. Можешь задать мне вопрос, чтобы я подтвердила свою личность. Загадочный собеседник определенно писал так же, как говорила Уэнсдей, но Энид не хотела рисковать.

ладно..... когда я подарила тебе снуд, на какое особое событие ты хотела его надеть ?

На этот раз ответ пришел гораздо быстрее, как будто собеседник был к нему готов. Я упомянула похороны, но, если хотите, могу перечислить еще несколько случаев – например, рытье могилы или спиритический сеанс. Ладно, это точно была Уэнсдей, и от этого у нее снова подскочило давление.

О БОЖЕ, УЭНСДЖЙ, ПРИВЕТ, ГДЕ ТЫ ВЗЯЛА МОЙ НОМЕР?

УЭНСДЕЙ*

ЧЛРТ, ИЗВИНИ, Я НЕ ХОТЕЛА НАПИСАТЬ С ОШИБКОЙ ПЖ НЕ УБИВАЙ МЕНЯ

ЧЕРТ**

Энид уже представляла себе недовольную гримасу на лице Уэнсдей. Она надеялась, что та не перестанет отвечать из-за того, что Энид в волнении опечаталась. Я запомнила твой номер с тех пор, как ты месяц назад одолжила мне свой телефон. Не повторяй эту ошибку. Не успела Энид придумать ответ, как ее телефон снова зазвонил. Я нечасто буду пользоваться этим устройством, но обещаю проверять его раз в день. Я просто хотела сообщить, что теперь у меня есть такое устройство. Мне пора возвращаться к моему писательскому часу. Прочитав сообщение Уэнсдей, она поспешила отправить ответ.

окей !! удачи с твоей следующей книгой !!

Энид больше не получала ответов, но этого и следовало ожидать. Она просто сохранила номер под названием «Уэнсдей 🖤» и нашла случайную фотографию Уэнсдей за письмом, чтобы использовать ее в качестве аватарки. Она очень надеялась, что Уэнсдей не станет рыться в ее телефоне, потому что тогда Уэнсдей заставила бы Энид удалить фотографию и прикончила бы ее во сне, а Энид предпочла бы остаться целой (и сохранить фотографию). Уэнсдей на ней выглядела... в каком-то смысле мило, но была слишком поглощена работой над своим романом, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. По крайней мере, Уэнсдей пообещала проверять сообщения ежедневно. Если бы Энид могла разговаривать с ней каждый день, пусть даже по телефону, возможно, жизнь в Сан-Франциско была бы гораздо приятнее.

***

Её мать, как всегда, ворчала. Энид заперлась в своей комнате, как только вернулась домой. Ей не хотелось внимания ни от матери, ни от братьев, и уж точно она не желала, чтобы они допрашивали её насчёт обращения. Она выходила только поужинать или прогуляться, когда дома никого не было, что, как Энид была уверена, бесило её мать. Было ли ей тяжело сидеть взаперти в одной комнате большую часть лета? Конечно! Но она с радостью терпела это, лишь бы не слушать нравоучений «для её же блага». Энид совершила ошибку, принеся в гостиную один из своих проектов – вязаное одеяло, – не заметив, что мама еще здесь. Она поцокала языком и покачала головой: – Энид, ты наконец-то стала настоящей волчицей, так что, пожалуйста, веди себя соответственно. Хватит уже этой деликатной чепухи, которой ты занимаешься. С Эстер Синклер было не поспорить, поэтому Энид просто молча отнесла незаконченное одеяло в свою комнату. Каждый день она с нетерпением ждала только одного. Ровно в шесть часов Энид, если она еще не была в комнате, вскакивала и бежала к телефону. Сообщения от Уэнсдей всегда начинались одинаково. Здравствуй, Энид. Это было мило, хотя, если бы Энид призналась в этом, Уэнсдей, скорее всего, содрала с нее кожу заживо. Тем не менее она всегда хихикала, когда читала это, и всегда отвечала кокетливо:

привет, уэнсдей !

Затем Уэнсдей последовательно отвечала на каждое сообщение Энид за день своим фирменным сдержанным тоном. Отрадно, что ты до сих пор поддерживаешь связь с некоторыми из своих друзей. Передавай Танаке мои лучшие пожелания. Или не передавай, мне все равно. Твоя мать – пустая трата кислорода, которым она дышит. Тебе лучше не слушать ее бессмысленные бредни. Я подумывала о том, чтобы навестить тебя в Сан-Франциско. Однако мое летнее расписание очень нестабильное. Я постараюсь сообщить тебе новости на следующей неделе. Она оставалась на связи всего час, а потом уходила, чтобы продолжить писать свой роман, но этот час неизменно становился самым ярким событием дня для Энид. В редких случаях Уэнсдей делилась с ней тем, что происходило у нее. У меня все было ужасно спокойно. Сегодня утром Пагсли чуть не ударил меня метательным ножом. Жаль. Ему нужно поработать над меткостью. Мать и отец, как всегда, нежничают. Это испортило мне аппетит, а жаль, ведь я с нетерпением ждала, когда Пагсли положит мне в тарелку цианид. Вещь просил «пообщаться» с тобой. Я сказала, что он может это сделать, если доберется до этого телефона. Он сказал, что это несправедливо, но я не виновата в том, что он не смог обезвредить простейший медвежий капкан, в котором я храню этот телефон, когда не пользуюсь им. Бедняжка Вещь. Может, Энид и удастся уговорить Уэнсдей ненадолго отдать ему телефон, но она бы на это не рассчитывала. Она писала Уэнсдей, когда ее что-то вдохновляло, когда ее раздражала обстановка дома, когда она чувствовала себя одинокой и скучала по своей соседке по комнате. Уэнсдей отвечала на все сообщения без исключения. Возможно, в переписке она и сохраняла невозмутимый и отстраненный вид, но Энид просто ценила, что та не жалела времени на чтение всего, что она отправляла, каким бы банальным это ни было. Энид знала, что общение и переписка – не самая сильная сторона Уэнсдей, поэтому тот факт, что она продолжала пытаться и даже посвятила целый час разговору с Энид... Она прошла долгий путь с тех пор, как поступила в Невермор, и Энид это нравилось. Ее хорошее настроение немного испортилось, когда Уэнсдей ответила на фото незавершенного проекта Энид. Я рада, что ты уже давно не оскорбляешь мои глаза буйством кричащих цветов. Энид была готова это отрицать – она по-прежнему использовала много ярких цветов! Ее одежда по-прежнему была яркой и сочной, а ногти всегда были накрашены в разные цвета... Ну, она начала красить один из своих ногтей в черный цвет в честь Уэнсдей, но это ведь ничего не значит, верно? Последовал самый тщательный пересмотр всех проектов Энид с тех пор, как Уэнсдей перевели в Невермор. Энид не обрадовалась, когда поняла, что Уэнсдей была права. Кошка? Черная. Снуд, который она связала для Уэнсдей? Черный. Ее собственный снуд не в счет, потому что она связала его в пару снуду Уэнсдей. Единственный другой цвет, который она использовала, – желтый, для плюшевой пчелки, которую она связала для Юджина. Даже ее записи в дневнике были монохромными. Проект за проектом Энид была вынуждена наблюдать и увидеть, что так или иначе все ее работы были вдохновлены Уэнсдей. Ей стоило обратить внимание, когда она стала чаще покупать черную и фиолетовую пряжу, использовать более темные ткани и даже когда ее украшения стали более мрачными, с пауками, скорпионами и паутиной. Ее проверка (и внутренняя паника) длились так долго, что телефон Энид снова завибрировал, сигнализируя о том, что Уэнсдей прислала еще одно сообщение. Ты еще здесь, Энид? Она чуть не выронила телефон, быстро напечатав ответ.

да, сорри, просто койчо случилось, щас подожди

Почти сразу после отправки сообщения Уэнсдей написала: Ты в порядке? Я решила, что “койчо” означает “кое-что”. Это была катастрофа. Что она вообще могла сказать Уэнсдей? «Я просто поняла, что меня посещает вдохновение, только когда ты рядом, и я делаю проекты, посвящённые тебе». Отличный способ прослыть извращенкой. Нельзя сказать, что Энид делала это осознанно. Она не задавалась вопросами – просто выбирала материалы, которые ей нравились, и бралась за проекты, которые ей подходили. Энид просто радовалась, что наконец-то может быть продуктивной. Но казалось, что ее руки неосознанно подталкивают ее в сторону лучшей подруги. Ее телефон снова завибрировал. Если ты не ответишь в ближайшее время, мне придется предположить худшее и вылететь прямым рейсом в Сан-Франциско. Боже, она надеялась увидеть Уэнсдей, но не в таком контексте.

извини, уэнс, я просто кое-что осознала и

Энид нажала на клавишу Backspace, удалив все. Она глубоко вздохнула.

Уэнсдей, со мной все в порядке, просто я кое-что осознала. Мне нужно немного времени, чтобы обдумать это, но, клянусь, со мной все в порядке.

В течение долгих пяти минут Энид не получала ответа. Она едва сдерживалась, чтобы не вцепиться в кого-нибудь когтями, пока расхаживала по комнате. Бзз! Я знаю, что что-то не так, Энид. Ты никогда не пишешь без ошибок, если только не в отчаянии. Мой писательский час приближается, но не думай, что всё закончилось. Ох, черт. Будь она проклята за свою наблюдательность. Уэнсдей взялась за неё. Она так просто не отступится, так что Энид пришлось быстро что-то придумать.

Я расскажу тебе, только если ты приедешь ко мне в гости.

Она не ждала ответа, но, к удивлению, Энид... Жди меня через три дня. Так Энид оказалась в аэропорту в ожидании приземления рейса Уэнсдей. Бабочки порхали в животе. Она оделась как можно лучше и постаралась выглядеть презентабельно для Уэнсдей. Убедить мать позволить Уэнсдей пожить у них неделю было непросто. Она, как обычно, мялась и сомневалась, переживая, что Уэнсдей плохо влияет на Энид, но Энид покачала головой и решительно отвергла эту мысль. Ее решительный тон застал мать врасплох, и она неохотно согласилась. – Но не больше чем на неделю. Этого времени вам двоим вполне хватит. Энид раздумывала, стоит ли взять с собой подарок для Уэнсдей, чтобы вручить его сразу, но решила, что лучше сделать это во время разговора. По правде говоря, Энид не знала, что именно сказать Уэнсдей. Она перебрала множество вариантов, но ни один из них не работал. «Кажется, я люблю тебя, потому что все мои проекты были связаны с тобой, и я не могу перестать о тебе думать». Если бы Энид могла выбирать, она бы даже не пыталась признаться в своих чувствах. Только так она могла бы сохранить их дружбу, и ей пришлось бы довольствоваться тем, что есть. Но она имела дело с Уэнсдей Аддамс. Как только она поняла, что с Энид что-то не так, она уже ничего не могла сделать, чтобы отговорить девушку от расследования, пока та наконец не докопалась до сути. Было бы проще, если Энид просто расскажет ей. Она попросила о встрече только для того, чтобы Энид могла в последний раз побыть с Уэнсдей. Энид действительно не видела, чем все может закончиться для нее хорошо, но Уэнсдей заслуживала того, чтобы знать. Было очень тяжело, когда Уэнсдей что-то скрывала от Энид, поэтому она не собиралась поступать с ней так же. Знакомый стук каблуков по полу аэропорта привлек внимание Энид, несмотря на всю суету вокруг. Энид нетерпеливо подняла руку, пытаясь привлечь внимание Уэнсдей. Глаза Уэнсдей слегка расширились, когда она заметила Энид и свернула в ее сторону. Когда они оказались лицом к лицу, Энид раскрыла объятия, но Уэнсдей инстинктивно сделала шаг назад. – А, – заметила Энид, – мы снова не обнимаемся. Поняла. Вместо этого она сложила руки на груди. Энид была уверена, что на ее лице до сих пор застыла глуповатая улыбка, но она ничего не могла с собой поделать – Уэнсдей была здесь! Уэнсдей сверкнула глазами на Энид. – Ты обещала рассказать мне, если я приеду, и вот я здесь». Улыбка Энид померкла, и она вернулась к реальности: – О, эм, не здесь... Я сначала отвезу тебя домой. Путь до машины прошел в мучительно неловком молчании. Уэнсдей в основном держалась в тени, а Энид все еще размышляла, как поднять эту тему. Когда Уэнсдей забралась на пассажирское сиденье, она расстегнула сумку, и Вещь выбрался наружу и устроился на плече Энид. – Вещь! – воскликнула она с улыбкой. – О, я тоже по тебе скучала, глупыш. Вещь успокаивающе похлопал ее по плечу, чувствуя, что она напряжена. Энид нервно откашлялась. – Да, я просто отвезу ее домой, и мы все обсудим. Она положила руки на руль, заставляя себя завести машину и поехать домой. Энид пыталась завязать разговор, включив музыку на минимальную громкость, но Уэнсдей, казалось, интересовали только ответы на ее вопросы. Энид украдкой взглянула на свою лучшую подругу. Казалось, Уэнсдей тоже что-то отвлекло. – Ты в порядке?.. – мягко спросила Энид. – Полагаю, мы здесь для того, чтобы обсудить твою ситуацию, – спокойно ответила Уэнсдей. – Что бы я ни чувствовала, сейчас это не главное. Энид вздохнула. – Но я все равно беспокоюсь за тебя, Уэнсдей. И, может быть, после сегодняшнего она больше никогда не увидит Уэнсдей. Кажется, у неё не нашлось ответа на это. Энид продолжила вести машину в тишине. Вскоре показался дом Энид. Энид подхватила багаж Уэнсдей, не дав ей возразить, и затащила его в дом, как можно быстрее таща Уэнсдей за собой. Если ей удастся избежать разговора между Уэнсдей и её матерью, возможно, она сможет предотвратить убийство. – Прости, что схватила тебя, – Энид быстро выпустила из своей руки холодную руку Уэнсдей. – Я просто, э-э, рада провести с тобой время! Она указала на другой конец комнаты, где была устроена импровизированная кровать. Энид нашла в доме самые темные простыни и наволочки и постелила на них свое новое одеяло (разумеется, черное). – Нам придется жить в одной комнате, но это ничем не отличается от Невермора, верно? – нервно рассмеялась Энид. – Твоя комната здесь более сдержанная, – заметила Уэнсдей. Это было правдой. Меньше розового, никаких украшений на окнах и максимум три мягкие игрушки на кровати. На ее письменном столе было гораздо чище, чем в Неверморе. Энид пожала плечами. – Не очень-то по-дамски и не по-волчьи с моей стороны, если я обставлю всё в своем стиле. – Я уже говорила тебе, чтобы ты не слушала нелепые замечания этой женщины, которая называет себя твоей матерью. – Эй, я бунтую, когда могу. – Глаза Энид заблестели. – Я привезла тебя сюда, не так ли? Уэнсдей слегка кивнула. Была некоторая нерешительность, прежде чем она заговорила снова: – Можем мы поговорить о том, что тебя беспокоило? Верно. Да. Как Энид ни старалась перевести разговор в другое русло, она лишь оттягивала неизбежное. Пришло время встретиться с реальностью. Она открыла рот, готовая выговориться, но Уэнсдей перебила ее, не дав произнести ни слова. – Если ты о моем комментарии по поводу цвета, то я... прошу прощения. Возможно, я поступила необдуманно. О. – Нет, нет, за что ты извиняешься, Уэнсдей? – начала сбивчиво говорить Энид. – В конце концов, в этом есть смысл: у тебя аллергия на цвет, а я... – Тебе не нужно избегать цвета из-за меня, Энид. – Я и... не избегаю, – Энид вздохнула. Ее пальцы снова зачесались, ей хотелось их чем-нибудь занять, чем угодно. Уэнсдей с любопытством наклонила голову. – Нет? А как же те фотографии, которые ты мне присылала? Проекты, за которыми я нахожу тебя работающей до рассвета? Энид пискнула: – Ты это заметила? – Ты не такая и скрытная. И мне не нужно так много спать. Тем не менее, я полагала, что ты изменила свои хобби, чтобы приспособиться к моим потребностям. – Уэнсдей отвернулась от Энид. Энид показалось, или ее щеки слегка порозовели? Конечно, показалось. Она продолжила. – Мне претили твои цветовые решения с тех пор, как я переступила порог Невермора. Каждый раз, когда я смотрю в твою сторону, они действуют мне на нервы. – Она перевела взгляд на Энид. – Но это, безусловно, «ты». Энид без этой яркости – вовсе не Энид. Энид почувствовала, как ее собственные щеки вспыхнули. – Вау, Уэнсдей, я... Боже мой, черт. Я не знаю, что сказать... – Тогда ничего не говори, – сказала Уэнсдей. – Я просто хотела убедиться, что ты не меняешься ради меня, как твоя мать хочет, чтобы ты менялась ради нее. – Я не собираюсь меняться ради тебя, – успокаивающе ответила Энид, качая головой. – Просто... Энид обошла Уэнсдей и, схватив свою сумку, достала из нее последнее творение: пару черных перчаток без пальцев, которые она связала в подарок. Она протянула их Уэнсдей, и та осторожно взяла их. – У меня много хобби, – начала Энид. – Я вяжу крючком, спицами, делаю украшения, рисую, шью плюшевых животных и веду дневник. Ты это точно заметила. Уэнсдей никак не отреагировала, но ее взгляд, устремленный на Энид, словно умолял ее продолжать. – И... на самом деле мне трудно посвящать себя им. Я не такая, как ты, Уэнсдей, и должна признаться, что завидую тому, что ты можешь просто заниматься своими хобби. Жаль, что у меня нет часа для ведения дневника. Жаль, что я не могу просто выбрать один узор и посвятить ему один вечер. – Я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, – сухо сказала Уэнсдей, но в её глазах было что-то нечитаемое. – Я подхожу к этому, – пообещала Энид. – Мне было так тяжело вернуться к своим хобби – ты же видишь, какой беспорядок в моей комнате, там полно неудавшихся проектов. Энид глубоко вздохнула. – Было тяжело, пока ты не переехала. Она заметила проблеск чего-то в глазах Уэнсдей. Это придало ей сил, чтобы продолжать. – Все началось с малого, да? Я не могла писать в своем дневнике до Кубка По, и свою первую запись я сделала через недели, без каких-либо украшений и рисунков. Энид, охваченная нервной энергией, начала расхаживать по комнате. – Я сделала эту плюшевую черную кошку и только несколько дней назад поняла, что она символизирует тебя! А еще я сделала тебе этот снуд... – ее голос дрогнул. – На него у меня ушла неделя, а потом, ну, ты понимаешь... – Только так мы могли бы выжить той ночью. – Голос Уэнсдей звучал тихо, но Энид уловила в нем нотки раскаяния. – Я знаю, – ответила Энид, и ее глаза наполнились слезами. – Просто... это был мой первый крупный проект за несколько месяцев, и... и я сделала его для тебя. Она перестала ходить взад-вперед и наконец повернулась к Уэнсдей. Они стояли всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Энид почувствовала на себе холодное дыхание Уэнсдей. – Я могла бы бесконечно рассказывать о каждом проекте, над которым работала с тех пор, как ты переехала, и уверена, что найду в них что-то общее с тобой, но я скажу прямо, чтобы мы не просидели здесь весь день. Энид развела руками, демонстрируя свою уязвимость. – Ты меня по-настоящему вдохновляешь, Уэнсдей. Не знаю, как и почему, но я делаю что-то только для тебя. Когда это касается тебя. Она откинулась на спинку стула, взяла что-то со стола и снова протянула Уэнсдей. – Я сделала это вчера. Мне просто показалось, что так будет правильно. Не знаю почему, правда не знаю, но я просто... Последние несколько дней я пыталась задать себе вопросы, на которые не знаю ответов... Уэнсдей резко вдохнула, когда поняла, что ей дала Энид. Это была фигурка оригами – ворона, если быть точным. – Энид... – голос Уэнсдей звучал хрипло, но она продолжила. – Пожалуйста, не переживай из-за этого. Я... польщена. Я была бы счастлива стать твоей музой. – Может быть, я хочу, чтобы ты была для меня не просто музой, – выплюнула Энид, и из ее глаз потекли слезы. – Но я не могу рисковать нашей дружбой из-за этого. – Ты бы не рискнула, – просто сказала Уэнсдей. – Ты сама это сказала, разве нет? Мы не должны работать, но работаем. Она сделала шаг навстречу Энид. Уэнсдей была совсем близко. Заманчиво близко. Уэнсдей взяла Энид за руки. Они были холодными, но не ледяными. Энид жаждала ее прикосновений. – Возможно, именно так мы и должны были работать всегда. Энид почувствовала губы Уэнсдей на своих. И впервые в жизни Энид все встало на свои места.